Snowfall

      За окном идет снег, понемногу, не торопясь. Так тихо, в отличие от колотящегося дождя весной. Ты так сильно хочешь тишины, скучаешь по тем моментам, когда в голове все было спокойно. Отдал бы что угодно, чтобы сделать комнату тихой, но похрапывание твоего брата и тяжелое дыхание заполняют все помещение, все вы вчетвером в одной комнате, и такое ощущение, словно годы прошли с подобных деньков. Думаешь, что должно быть комфортно находиться со своей семьей в такое время, однако чувствуешь себя отдаленным от них. Это уже не в первый раз, и уж точно не в последний, когда ты чувствуешь подобное, будучи средним ребенком и вообще, будучи средним ребенком у которого биполярка.       Ты знаешь, что они любят тебя, знаешь, что желают тебе добра, просто они тебя не понимают. Может, никогда не поймут. Но они любят тебя, и говорят тебе это все время.       Моника любила тебя. По-своему, она хотела показать это, дать тебе и остальным членам твоей семьи весь мир, когда все, что тебе действительно нужно было, это твоя мама. Она никогда этого не понимала. Она говорила, что любила тебя, говорила, что принимает тебя таким, каким ты был, и каким являешься.       И тогда ты хотел лишь крикнуть ей. ― Тогда останься, не уходи, пожалуйста, не бросай меня, прошу, не бросай нас.       Но сейчас ее уже нет, сейчас у тебя только завещанный ею мет, стоимостью в десять тысяч долларов.       Спасибо, Моника.       Чертова. Моника.       Ты твердо принял решение не быть как она, и ты не она. Принимаешь свои лекарства, даже если от них иногда становится дерьмово, а твоя голова словно в тумане и все чувствуется онемевшим, но что очень важно, так это то, что ты не уходишь, и не уходил. Ну, уходил, конечно, но вернулся.       В этот раз ты не принес свое сердце обратно вместе с собой.       Зажмуриваешь свои глаза, просишь свой мозг отключиться, но воспоминания, как и чикагская снежная буря, начинают осыпаться на тебя. Сначала медленно, а затем все сразу до тех пор, пока не начинаешь видеть белые пятна перед собой. Мир вокруг тебя холоден, каждый сделанный тобою шаг осторожен, но как только ты поднимаешь взгляд, то видишь, как мир становится прекрасным, несмотря на то, что весь продрог до костей.       В твоей памяти всплывают воспоминания о Микки, прямо как метель.       Вспоминаешь, как твои пальцы исследовали татуированные костяшки, вспоминаешь чувствительное место у него за шеей, которое ты целовал посреди ночи, когда он поворачивался.       Я здесь, я все еще здесь, и я не брошу тебя.       Ты вспоминаешь, как он жевал нижнюю губу и как это сводило тебя с ума, он специально это делал? Или он что-то утаивал?       Если он был напуган, то ты его спрашивал.       Он отвечал. ― Боюсь, что ты не пойдешь со мной.       Микки Милкович боялся потерять тебя.       И вот ты оставил его.       Сейчас комната была холодна, тонкое одеяло, в которое ты завернулся, не согревает. Выглядываешь в окно; все вокруг тебя спокойно, снег, деревья, небо.       Все, что вращается, так это твой разум.       Переворачиваешься на спину и натягиваешь одеяло на свои плечи, снова закрываешь глаза, считаешь до трех.       1...2...3...       Открываешь их и от слез начинает колоть глаза, потому что это больно, это охренеть как больно.       Ты бросил его, в то время как говорил, что не будешь. Ты не станешь как она.       Думал, что это было правильно, думал, что делал в точности наоборот того, как бы поступила она.       Но ты ошибался, потому что ты бросил его, когда он больше всего в тебе нуждался.       ― Где же ты был, когда мое сердце впервые разбилось?       ― Мне нужно увидеть тебя.       ― Я встречу тебя через двадцать.       Он был тем, кто впервые разбил тебе сердце, тем, кто искал тебя, держал тебя за руки, когда ты не мог покинуть кровать, когда больше не хотел быть собой.       Он позаботился о тебе, а ты ему врезал за то, что он изменился, он был всем, чего ты хотел, когда был младше, а ты был не тем человеком, которым бы сам хотел быть.       Но он поцеловал тебя, и твоя голова загудела наряду с побочными эффектами от таблеток и пива, которое ты выпил залпом до этого, и он поцеловал тебя, потому что не собирался бросать тебя. Ни тогда. Ни когда-либо вообще.       Ты порвал с ним, потому что твой разум подсказывал тебе, что ты не заслуживал той любви, которую он хотел дать тебе.       Сейчас горячие слезы скатываются по твоим щекам, а грудная клетка сжимается, потому что боль слишком сильна, ты помнишь все и от этого больно.       Комната становится все меньше, а кровать словно рушится под тобой. Тебе нужно встать, ты знаешь, что это значит и тебе нужно встать.       Медленно вылезаешь из кровати и тихо подходишь к Липу, который спит на полу. Он слегка шевельнулся, а ты затаил дыхание, но он лишь продолжал посапывать.       Плетешься в ванную и опираешься о старую мраморную раковину, глаза крепко зажмурены, холодная раковина единственное, что тебя держит, и ты позволяешь своим слезам течь, а всхлипам вырваться из твоей груди. Ты не можешь смотреть на себя в зеркале, на этого сломанного, похожего на призрака человека.       В этот раз ты не принес свое сердце обратно вместе с собой.       Твое сердце где-то в Мексике, в татуированных на костяшках пальцев руках, темноволосый парень с глазами, которые как ты знал, заставили бы любой океан всколыхнуться. И не обязательно было видеть океан, потому что он всегда был там, в его глазах. Надеешься, что мог бы сказать ему это, надеешься, что мог бы рассказать ему много вещей.       Он дал причину твоему сердцу продолжать биться. Когда ты не мог встать с кровати, как казалось, неделями. Он мог обвить тебя руками, сначала мягко, а затем его захват становился все туже, а слова все более ласковыми.       ― Я не знаю, что это, Галлагер, но я буду здесь ради тебя, ладно? Я никуда не уйду.       Ты просил его оставить тебя одного.       ― Ты не можешь меня оттолкнуть, говнюк, я не уйду. Ты плакал, потому что хотел верить, плакал, потому что все причиняло лишь боль и не понятно почему.       ― Не плачь... прошу, мне жаль, если я сделал что-то, мне чертовски жаль...       Ты хотел рассказать ему, что он не сделал ничего такого, но в тоже время ты хотел обвинить его, но уже не можешь, и не сможешь.       ― Ты мне нужен, Йен.       И после его, возможно, двадцатой попытки, ты тянешься к его руке и сжимаешь ее, потому что ты слышал каждое слово, и ты тоже в нем нуждался.       Ты нуждаешься в нем сейчас, потому что снег не перестанет падать, а твой разум не перестанет кружиться. Ты не можешь видеть ничего, кроме шторма, что добрался и до тебя. Он словно солнце, что прорывается через облака, даже когда ты был холоден, он все еще сиял.       Одним глубоким вдохом ты отстраняешься и медленно начинаешь спускаться по лестнице на кухню, где ты видишь свой рюкзак, висящий на крючке. Ты знаешь, что внутри бокового кармана, ты не избавился от этой вещи, потому что знал, что она понадобится тебе, всегда знал.       Разблокирываешь свой телефон и нажимаешь на зеленую иконку телефона, на экране появляется семь номеров, начинаешь звонить и воздух покидает твои легкие. Ты так нервничаешь, что в пальцах ощущается покалывание.       Один гудок... два... три...       Ничего.       Подавляешь очередной всхлип, потому что нет, не так все закончится. Ты не позволишь закончиться этому таким образом, ты никогда больше не захочешь его отпускать.       Снова жмешь на кнопку.       Один гудок... два...       ― Какого черта тебе надо, Галлагер? ― его голос низкий и охрипший. Звучит сломанным, твоя грудь еще раз сжимается, но ты сглатываешь, потому что должен все исправить. Ты должен пробиться через шторм и погнаться за ним в этот раз.