Reasons

      Искать причины того, почему ему внезапно стало так важно присутсвие Риккардо Батлер отчаянно не хотел - хотел за него больной мозг, буквально переполненный информацией и размышлениями о новом объекте заинтересованности, что была в свою очередь до дури спонтанной, безрассудной и возникала в сущности из ничего, поэтому-то Чарльз всегда убеждался, что позволь себе либо он, либо Де'Карли чуть больше, чем надо, и в их жизнях станет твориться сущий бедлам. Батлер нередко в процессе работы над очередным портретом вспоминает черты его лица: острый, почти крючковатый нос, впалые алые глаза, обыкновенно тусклые и усталые, тонкая линия потрескавшихся губ и воистину по-аристократически бледная кожа, хотя, казалось бы, откуда ей взяться у беглого преступника?; но тут же пытается прогнать их, словно это наваждение какое. Однако вечерами, когда он наедине лишь с обшарпанными стенами и неярким светом керосиновой лампы, берёт карандаш и делает быстрые наброски, все силуэты, что не выходят - кажутся ему Де'Карли. Он не может избавиться от этого чувства и уже поздно что-то менять. Чарли проклинает тот день, когда они встретились, ибо осознание того, насколько чересчур он одержим и к чему это приведет, узнай Де'Карли об этих противных глупейших чувствах, приходит мучительно быстро и не оставляя иного выбора, как смириться. Художник знает точно - он хочет вырваться из плена своих желаний и эмоций, ибо осознает, что погубят они не только его, но и утянут за собой близких ему людей, и поэтому даёт им волю здесь, пока один, ведь к утру высохнут и слёзы, и свежий портрет Де'Карли, и унесутся в бесконечность все тяжёлые мысли. Их остатки, в виде сомнений и легкой печали, растворятся в чёрном кофе и объятиях Марка. Тот с молчаливым принятием смотрит на Батлера, расчёсывает непослушные пшеничные патлы, пропуская их сквозь пальцы. Демаре никогда не требовалось объяснять - он, может, и не умел говорить, но видел, слышал и осязал прекрасно. Батлер окончательно успокаивается и до появления Де'Карли невеселые мысли больше не посещают его.

***

      У Риккардо во Флоренции были дочь и жена, но о их судьбе, так же как и о них самих он говорил редко и неохотно. Немногим его товарищам здесь, в Нью-йорке, было известно, что на этом свете уже очень давно ни девочки, ни матери нет.       Де'Карли хорошо помнил воскресные вечера, когда они с Роззэбель сидели на веранде, обсуждая последние новости, а Кармина резвилась во дворе вместе с Милкой - любимой отцовской борзой. Коко - болтливая француженка-горничная - всегда приносила им сдобные булочки с маком и между делом спрашивала о погоде. Риккардо улыбался каждый раз, когда у него перед глазами мелькали обрывки их прошлого, но знал, что ими жить нельзя - иначе рискуешь пропустить что-то определённо важное в настоящем. Чарли возвращал его к этим воспоминаниям сам того не зная, и каждый раз, наблюдая из дверного проема сосредоточенное лицо и строгий взгляд, которым художник награждал свою новую картину, выискивая там всяческие изъяны, то и дело совершая аккуратные мазки тонкой кистью и поправляя, мужчина нагонял на себя нестерпимую тоску. Ему голову словно давил обруч и на сердце раскрывались старые шрамы, начиная нещадно ныть - Чарли непозволительно сильно был похож на чернявого бесёночка-Кармину.       Батлер отвлекался, спиной чувствуя на себе чей-то пристальный взгляд, чуть приподнимал одну бровь и произносил ровно и спокойно, хотя все прекрасно понимал: - Ты снова здесь? Риккардо не считал нужным что-либо отвечать - просто кивал ему и проходил в свою комнату, запираясь на ключ. Чарли хмыкал, пожимал плечами и возвращался к работе - он не желал лезть в чужие секреты, в чужую душу - больно-то надо, но ощущение своей необъяснимой, однако столь же явной вины не покидало его никогда. Батлер не имел привычки искать ключи от чьего-то сердца, но каждый раз совершенно случайно находил к нему отмычки. В случае Риккардо не работала ни одна из них - у этого тёмного человека всё было за семью печатями, что уж говорить о самом сокровенном, но Батлер не бросал попыток выяснить отчего Де'Карли так тяжко и, самое важное, что надо сделать, чтобы ему помочь. А если не помочь, то хотя бы направить.

***

      Риккардо буравит взглядом пожелтевшие от времени фотографии, а потом поднимает его на серое, затянутое облаками, словно грязными разводам, небо. Из-за тучи прорезаются лучи холодного белого солнца и неровно ложатся ему на лицо. Риккардо вздыхает и в ушах эхом раздаётся стук чужих каблуков, детский веселый голос и дребезжание колёс по мостовой. Чарли заканчивает пейзаж, отставляя в сторону краски и как бы невзначай поглядывает в сторону кухни. Всё та же масссивная спина, все те же ссутуленные плечи, только взгляд отчаянно пустой. В Батлере что-то неимоверно громко ломается, прямо с визгом, прямо с хрустом. Кажется - кости, на деле - рвётся от неясного чувства душа. Он становится рядом, вероятно ожидая того, что Де'Карли развернется и уйдёт - убийце никогда не было нужно общество и какие-то страдающие нищие художники тоже, по крайней мере так был твёрдо убежден Батлер. Ведь Риккардо в сложные времена толком-то ни разу и не поддержал, а, впрочем, стоит ли его винить за это? Стоит ли винить Де'Карли в том, что Чарльз слаб и поддержка, оказываемая Марком, лишь на короткое время устраняет жгучую боль в груди, а его, наверное, смогла бы намного дольше? Ведь у Риккардо даже Демаре нет, значит - ему хуже вдвойне.       Итальянец наклоняеется к нему непозволительно близко, на столько, что хочется оглушительно кричать, но выходит лишь податься навстречу. Они играют в гляделки чуть меньше минуты, словно стараясь увидеть нечто невероятно важное в мутных глазах напротив. А потом в эфемерных приконвениях губ и рук растворяются все волнения и на секунду Батлеру кажется, что у них с Де'Карли теперь есть нечто, делающее их единым целым.

***

      Им в голову теперь не приходит искать причины - всё запуталось только сильнее, все эмоции в один клубок. Единственно верный способ - молчать и повиноваться чужим порывам, а этому они несомненно научатся. Дело только во времени.