Ненаписанный дневник

— Вот так вот, Стиви, не знаешь, gde naidesh’, gde poteriaesh’, — философски высказался Баки, глядя, как Стив допивает поллитровую чашку крепкого кофе. — Я потом понял, что влюбился в Брока еще тогда, когда себя не осознавал, понятия не имел о том, что я человек, а о любви не знал ничего. Но его голос продирал меня до моих модифицированных костей, я готов был выполнить любой, даже самоубийственный приказ, отданный им. Но даже к этому знанию я шел бесконечно долго, потому что они, те, что были до Брока, постарались на славу, вытравливая из меня все человеческое, что могли. Выжигали всего меня раз за разом, оставляя только послушную их приказам оболочку. 3 Две недели пролетели для Джеймса как один день, хотя и тянулись бесконечно долго. Он продолжал хранить покой спортивного зала, над которым жил, в ночное время, но днем приходил к Командиру, ведь тот не запрещал. Только никогда не входил в палату, даже стараясь не подходить близко, только так, чтобы видеть его. Видеть, как непросто ему дается восстановление, хотя характер у него был железный. Джеймс откуда-то знал, что Командир вернет былую форму, что ne strashny emu ny gore, ny pechal’. И это давало сил дождаться заветного часа, когда они смогут остаться одни и спокойно поговорить. — Командир, — Джеймс даже постучался в дверь палаты, но вошел, не дождавшись разрешения. Командир одевался, и можно было увидеть, как шрамы охватывают его тело не только в груди, плечах и расчерчивают лицо, но и спина с бедрами тоже имеют несмываемый бугристый рисунок, оставшийся от перегретой ткани, прилипшей к телу. — Я принес сумку. Солдат никогда не испытывал стеснения, но вот Джеймсу стало немного неловко от увиденного, и он, поставив сумку на кровать, вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Через пять минут на его плечо ожидаемо, как часто бывало перед миссиями, когда он ждал инструктажа, легла рука. — Пойдем отсюда, Барнс, — легко хлопнув его по плечу, сказал Командир, когда дверь его палаты снова чуть слышно скрипнула, выпуская бывшего ее обитателя в большой мир. — Пойдем, — покорно согласился Джеймс, не представляя, куда хочет отправиться Командир, но готовый идти за ним. Но внезапно поинтересовался: — Тебе есть куда? — А тебе, что ли, есть? — грубо усмехнулся Командир, не ожидая какой-то реакции, но Джеймс удивил его. — У меня есть квартирка, мы можем пойти туда. Машины у меня нет, — признался он, закидывая сумку себе на плечо, чтобы Командир не натирал заживающие шрамы. Он видел, что его Командир нервничал, когда они выходили из дверей больницы и садились в такси, нервничал всю дорогу, никак не прокомментировав адрес Джеймса. В такси молчали, но таксист отработал разговоров за себя, но и за них двоих, раздражая до зубовного скрежета, и Джеймс не сразу заметил, что на его бионическое запястье легла изуродованная шрамами, но все такая же сильная рука, предостерегая от необдуманных действий. Они продолжали молчать, пока не оказались в квартирке Джеймса, где все еще кое-где можно было увидеть вещи Скитлз, и три коробки, подписанные ее именем. — Что, девчонка бросила? — без какого-либо сочувствия спросил Командир, осматривая кухню, которая была хорошо видна через маленькую столовую. — Она умерла, — как можно более безразлично ответил Джеймс, хотя ему было очень больно, и даже не из-за слов или тона Командира, а просто от того, что он по ней скучал. Но решил, что Командиру об этом знать совершенно не нужно. Повисла странная тишина, словно пауза, в которую каждый успел обдумать слова собеседника и, казалось, инцидент можно было считать исчерпанным, но Командир хлопнул его по плечу. — Мне жаль, — словно извиняясь за свою грубость, сказал он. И именно сейчас Джеймс отчетливо понял, что Командир действительно считает его человеком. Живым, думающим, со своими страхами, чаяниями, желаниями и потерями. — Душ там, — предложил Джеймс, чтобы избавиться от странной повисшей в тишине неловкости и махнул рукой в глубь клетушки. — Полотенце второе слева. Я пока поесть приготовлю. Командир кивнул и пошел в душ, кинув сумку с вещами у двери. Ели молча. Казалось никто из них не хотел начинать этот сложный и непонятный разговор. Да и вообще вот так вот сидеть и есть за одним столом с тем, кого знал, как опаснейшее оружие… Джеймс даже понимал противоречивые чувства Командира, а еще очень боялся, что он сейчас встанет и уйдет, подхватив сумку с вещами. Оглянется напоследок, вскинет руку в прощальном жест, скажет “бывай” и испарится из жизни Джеймса навсегда. Заляжет на дно так глубоко, что никто и никогда не сможет его отыскать, если он сам того не захочет. Но Командир, поев, принялся варить им кофе, совершенно никуда не собираясь. Несмотря на обезображенность, он казался таким правильно-домашним сейчас, что у Джеймса что-то защемило в груди. — Спрашивай, — почти приказал Командир, усаживаясь обратно за маленький стол, и отправляя по нему одну из чашек своему визави. Джеймс растерялся, не представляя, с чего начать. Но вспомнил, что свой вопрос он уже задал, еще там, две недели назад в больнице. — Ты обещал рассказать мне, кто я, — напомнил он Командиру. — Ты сейчас лучше меня это знаешь, — усмехнулся он, но такой ухмылкой можно было детей пугать. — Ты — оружие. Ну, был им. Командир кривил душой и Джеймс это чувствовал, но, похоже, оба не знали, как высказать друг другу свои сомнения. — Блядь, Барнс, хули ты от меня хочешь? — разозлился от беспомощности Командир. — Я в душе не ебал, кто ты, как тебя зовут и сколько тебе лет. Ты — самонаводящийся пиздец, у которого было самое крутое обслуживание. Смазки-хуязки, техобслуживание и прочая херопень. Вот только на кой хуй тебя пиздили за здорово живешь, я понятия не имею. Командир залпом допил обжигающе горячий кофе и закурил, стряхивая пепел в чашку. Джеймс тоже молчал. Он помнил, как Командир не давал никому распускать руки, мотивируя это тем, что не хочет убирать трупы. В чем-то он был прав, и Джеймс вспоминал, как Солдат калечил кого-нибудь из людей в белых халатах. Но как часто такое было, он сказать не мог. То, что Командир называл его по фамилии, очень много сказало Джеймсу. Командир принял его как человека, а не слепое орудие, он считал его равным. — Я не много знаю о тебе. Вернее, о том, кем тебя сделали, — заговорил снова Командир, не дождавшись слов Джеймса. — Нам говорили, что ты машина, принявшая облик человека. Чуть ли не какая-нибудь злоебучая Немезида с хуем и без мозгов. Я не спрашивал, зачем тебя постоянно надо было обнулять. Я это видел. Да, я видел, как ты без обнулений и крио становился все больше похож на живого человека. И ты мне таким нравился. Это было странным откровением Командира, которому, похоже, тоже некому было сказать о том, что творилось у него в душе. И вот они, два одиночества, теперь могут быть откровенны друг с другом. Цепной пес и его хозяин. — Я почти ничего не помню, — признался Джеймс, нарушая тяжелую тишину, снова повисшую между ними запахом кофе и сигаретным дымом. — Помню миссии. Нечетко, редко целиком. Помню тебя. Чем дальше вглубь памяти, тем хуже я помню, и тем страшнее воспоминания. А еще я помню Стива. В голосе Джеймса сквозила обреченность, словно он помнил то, что хотел бы забыть, будто когда-то очень давно что-то случилось или, наоборот, не случилось, и теперь он бесконечно жалеет об этом. Он уставился в свою чашку, аккуратно обхватывая ее ладонями, слишком аккуратно. — Ты — человек, Барнс, — нарушил тишину Командир. — Сейчас точно человек. От этих тихих слов в душе Джеймса что-то встрепенулось, взмахнуло изломанными, казалось, все это время, крыльями, и взлетело. Он человек. Наверное, он понял это с тех пор, начал осознавать себя личностью, но ему необходимо было вот такое вот подтверждение от кого-то, кто его знал Зимним Солдатом. Джеймс тихо выдохнул, словно только что перестал бояться и с замиранием сердца ждать, что ему скажет Командир. И понял, что от того не укрылось его облегчение. — Что ты еще от меня хочешь? — как-то устало спросил Командир и продолжил без должного огонька, с которым выдавал подобные тирады: — Блядь, я тебе не ебаный психиатр. Хочешь говорить — говори. Хочешь от меня что-то услышать — спрашивай, а не пялься в эту злоебучую чашку, как нашкодивший котенок. — Ты знаешь мои коды? — решился на вопрос Джеймс, безумно боящийся таких людей, потому что у них была бесконечная власть над ним, такие люди по своему желанию могли сделать из него безвольного болванчика, натолкав в голову то, что нужно им самим, и выпустить в мир убивать людей. — Знаю, — жестко ответил Командир, глядя на то, как Джеймс вздрогнул, плечи его опустились, а лица было не видно из-за занавеси из волос. — Посмотри на меня. Несмотря на то, что Джеймс испугался, он готов был даже убить Командира, если тот попытается их применить. И, когда он поднял голову и в упор посмотрел на Командира, тот криво, но по-доброму улыбался ему, словно Джеймс только что сдал какой-то важный экзамен. — Да, Барнс, я знаю твои коды. Но они мне в хуй не вперлись. Зато я знаю еще несколько человек, которым они тоже известны, — Командир зло раздавил окурок в чашке. — И вот они-то, если узнают, что ты жив, найдут тебя и не отпустят. — Ты предлагаешь найти каждого и пустить ему пулю в лоб? — спокойно уточнил Джеймс. Кто-то другой бы, наверное, ужаснулся такому предложению, а, тем более, если бы его стали рассматривать всерьез. Но Джеймс слишком хорошо знал, на что способны эти люди, а убивать ему уже приходилось. Только убивать, наверное, и приходилось. А еще вытаскивать из очередной драки будущего Капитана Америку. — Ну, можно и так, — усмехнулся Командир прямолинейности подхода Джеймса. — А можно натравить на них так и не развалившийся ЩИТ. — Ты пойдешь против своих? — удивился Джеймс, как ребенок, которому сказали, что Санта Клауса не существует. — Свои, Барнс - это те, кому ты спину доверить можешь без скидок и допущений, — Командир помолчал, а Джеймс задумался, насколько, оказывается все сложно, даже когда служишь на одной стороне, а уж когда работаешь на две... — Я наемник, Барнс. И, если бы Гидре я был нужен, они бы меня нашли. А так я вышел в тираж, и, по-хорошему, меня надо найти и устранить, потому что слишком много знаю. Командир говорил спокойно, как о какой-то обыденности, словно они сейчас обсуждали выпечку и сорта кофе, которые было бы неплохо попробовать, но сердце Джеймса сжималось от осознания того, что именно так и должно быть. Вот только сейчас, когда он снова обрел Командира, он никому не собирался отдавать его, чего бы ему это ни стоило. — Я хуй знает, как тебе помочь с твоим решетом вместо памяти, но вот пустить пулю в лоб неугодным — это запросто, — Командир говорил тихо, словно предлагал что-то сокровенное. — Мы можем помочь друг другу, Барнс. Разговор давно перетек из нужного Джеймсу русла, но он не жалел. Сейчас решалось что-то большее, чем будет ли он помнить очередное лицо очередной жертвы. Сейчас решалось, будут ли они оба в безопасности, и как этой безопасности добиться. Джеймс кивнул, соглашаясь с предложением Командира, и тот едва ощутимо расслабился, прикуривая следующую сигарету. — Ты ждал, что я откажу тебе? — решился спросить Джеймс. — Я ждал, что ты мне шею нахуй свернешь, — честно признался Командир. — Не свернул, — констатировал очевидный факт Джеймс, и добавил: — Но все еще могу. А дальше он не заметил, как разговор перешел в русло обсуждения, планирования, и Джеймс чувствовал, что так уже бывало, нечасто, но это было знакомо. Они проговорили почти целый день, за минусом похода в магазин, приготовлением еды и обеда. Выяснилось, что Командир принципиально не обсуждал ничего важного за едой. За кофе — да, но не во время приготовления еды или ее употребления. В процессе всего этого Командир матерно прошелся по жилищу Джеймса, но услышав оправдание, что он вообще жил на улице, похвалил за смекалку, раз смог найти работу и жилье, за которое не нужно платить. Да и качалка на халяву. Чем на самом деле занимался Джеймс, Командир спрашивать не стал, то ли ему это было не так интересно, то ли не посчитал нужным. Или решил, что Джеймс сам расскажет, когда придет время, потому что был уверен, что за ночную охрану какой-то вшивой качалки не предлагают, хоть и херовое, но жилье, да еще и денег. Дело шло к вечеру, а Джеймс все не знал, как поинтересоваться, есть ли Командиру куда пойти, в итоге просто предложил: — Если хочешь, можешь остаться, я все равно ночью работаю. — Размяться после закрытия пустишь? — со смешком поинтересовался Командир. — Не хочу с такой приметной рожей особо светиться. — Пущу, — легко согласился Джеймс, даже не задумываясь, что по этому поводу скажет шеф. С другой стороны, он мог просто посмеяться над желанием Джеймса осчастливить всяких сирых и убогих, а Командир, в целом, хотя бы внешне, подходил под описание. Программу тренировок Командир определил для себя сам и принялся восстанавливаться, с каким-то остервенением тягая железо. Он остался жить у Джеймса как-то просто, не уйдя ни в первый вечер, ни в последующие. Они об этом не говорили. Они вообще о многом не говорили после того первого вечера, живя рядом друг с другом, привыкая друг к другу, узнавая друг в друге людей. Они даже стали ходить в тир, где тренировались друг против друга за какие-нибудь домашние дела, которые не особо хотелось делать ни тому, ни другому. — Он мне часто снится, — однажды вечером после ужина сказал Джеймс. Ему очень хотелось поговорить о своих снах, о Стиве, но это было сложно. Не потому, что его не хотели слушать, Командир оказался прекрасным слушателем, если Джеймс ему что-то рассказывал, а потому, что это было слишком личное. Командир чуть напрягся, но всем своим видом показал, что готов выслушать все, что угодно. — Ты о ком? — просто так спросил, уже зная, о ком пойдет речь. О Стиве Роджерсе, Капитане Америка. Джеймс всегда словно залипал, выпадая из реальности, когда видел его по телевизору, словно дышать переставал и смотрел, смотрел, смотрел. — О Стиве, — отозвался Джеймс. — Когда я вижу его по телевизору, я как будто вижу другого человека, не того, которого когда-то знал. А может быть, я стал слишком другим, чтобы видеть его прежним. Они уже целый месяц жили вместе, но таких задушевных разговоров у них не случалось, Джеймс даже было подумал, что зря заговорил. — Вы оба изменились, — Командир закурил, пододвинув к себе пепельницу. — Возможно. Просто… Я хочу прийти к нему, сказать, что я жив. Вот только жив я, а не его лучший друг, — Джеймс опустил голову, чтобы Командир не мог прочитать по его лицу всю ту непередаваемую смесь эмоций и чувств, которые раздирали его. — Но даже так, не другом, я не могу к нему прийти, потому что я — часть Гидры. И мне повезет, если меня запрут в тюрьме для особо опасных садистов, чем закроют в уютной палате какой-нибудь лаборатории, где меня выпотрошат также, как потрошили в Гидре. Только под наркозом. — А ты смотришь на вещи более здраво, чем я думал, — хмыкнул Командир — Я хочу… я помню, как он только защищался, тогда, на мосту и на хэлликериере. Он говорил, что я — его друг, но я не слышал, я видел только цель, — это была почти исповедь, и Командир выступал исповедником, потому что больше никому такое рассказывать было нельзя, потому что… Просто потому что. — А потом, как перемкнуло, я не смог дать ему умереть. Меня рвало на части от противоречий: приказ убить и желание спасти. И желание победило. Значит, Стив — кто-то больший, чем просто друг, да? Даже для меня? Командир выматерился себе под нос, прикуривая и выпуская сизый дым. Джеймс и сам не знал, что он хотел услышать, да и хотел ли. — Документы будут готовы послезавтра, — кардинально сменив тему, начал Командир, — У тебя есть два дня, чтобы уладить тут свои дела, а потом мы поедем в Мексику. Сказать, что Джеймс был ошарашен — это ничего не сказать. На его подвижном лице отразились все эмоции, которые переполняли его. Он неверяще смотрел на Командира, не понимая, зачем им куда-то ехать, но радуясь уже тому факту, что его берут с собой. Его не бросят, как бросил он под обвалившимся зданием. Похоже, что-то такое промелькнуло у него на лице, что Командир криво усмехнулся и сказал: — Хуйню всякую думать прекращай. Но Джеймс не мог прекратить “думать хуйню”, он был бесконечно рад с одной стороны, но ничего не понимал с другой, и это омрачало светлую радость от осознания того, что он нужен. — А зачем нам в Мексику? — все же спросил Джеймс, действительно не понимая. Он думал, что там скрываются недобитые агенты Гидры, или еще кто-то такой, но все оказалось с одной стороны, гораздо прозаичнее, а, с другой, неожиданнее. — Рожу мы править мне едем. А ты думал, я с таким личиком, буду недобитков давить? — Командир недобро усмехнулся. — Мне-то поебать, я и так обаяшка, что пиздец. Но не все под этим пиздецом успевают эту мою черту характера разглядеть. Так что вот так, Барнс. Гидра требует жертв. Джеймс не нашелся что сказать по поводу рожи Командира и приведения ее в более надлежащий вид. Он подумал о том, что оба они, кто добровольно, а кто нет, но все равно были оружием Гидры, против которой собирались пойти без зазрения совести, потому что родная организация запросто могла бы их грохнуть без объяснения причин. — Мы съезжаем насовсем? — только поинтересовался Джеймс, но от ответа Командира зависело очень многое, если не все. — Мы съезжаем нахуй из этой дыры, Барнс, — подтвердил Командир, мазнув где-то внутри теплом этим “мы”. Все складывалось так, как нужно: они собирались громить Гидру за спиной Капитана Америки, и, хоть у каждого были на это свои причины, делать это они собирались вместе. — И следующее место жительства выбираю я. Два дня пролетели незаметно, даже особо времени поспать не было. Джеймс уволился с работы, на что его попросили либо оплачивать аренду, либо сваливать нахуй, но дали неделю, чтобы собраться и свалить не в никуда. Сам Командир почти не появлялся, а когда приходил, был измотан до предела, поэтому просто валился спать. Где он бывал и что делал, Джеймс не спрашивал, считая, что Командир сам расскажет, если будет нужно. В итоге они получили документы действительно через два дня, но Командиру понадобилось задержаться в городе, и они остались еще на пару дней. Командир сидел и спокойно читал что-то, пока Джеймс отдыхал после бессонной ночи. Как всегда, на полу. Почему-то он не доверял кровати, даже когда Скитлз хотела его туда уложить. Обычно он спал практически неподвижно, иногда вздрагивая, если что-то снилось. Но тут Командир заподозрил неладное, когда Джеймс сначала застонал, а потом раскрыл рот в беззвучном крике, забился под покрывалом. Казалось, еще чуть-чуть и его выгнет до хруста в позвоночнике, а голосовые связки порвутся от напряжения. Не успел Командир оказаться рядом, как Джеймс сел, невидяще распахнув пустые глаза. Он продолжал видеть кошмар, и Командир, наплевав на осторожность, скользнул ему за спину, обхватывая одной рукой поперек груди, притягивая к себе, жестко фиксируя, уверенный что справится, а другой аккуратно провел по волосам, закладывая их за ухо. — Все хорошо, слышишь меня, Солдат? — шепнул он, опаляя дыханием, не представляя, как вырвать Джеймса из сна. Он просто был рядом, ближе, чем даже был бы друг. — Отставить панику. Дыши. И Джеймс задышал ровно, обмяк, глаза снова закрылись, и он мягко откинулся на Командира, вцепившись обеими руками в его руку, словно боялся отпустить, а Командир позволил себе короткий поцелуй в висок, сам расслабляясь, пристраиваясь так, что Джеймс мог еще поспать. Когда руки Джеймса совсем ослабли, Командир с сожалением, но аккуратно, чтобы не разбудить, вытащил из его хватки свою конечность и заменил свои колени на подушку. Что ему снилось Командир не спросил, а Джеймс ничего не сказал, даже если и помнил содержание кошмара. Они не говорили о снах и демонах, приходящих в них. К каждому приходили свои, и чьи из них страшнее, выяснять совершенно не хотелось ни тому, ни другому. В Мексике они поселились в каком-то заштатном городишке, но условия проживания были лучше, чем в Вашингтоне над спортзалом. Здесь они тоже поселились рядом с фитнес-центром, если можно было так назвать заведение с двумя беговыми дорожками и тремя тренажерами. — Тут в десяти километрах медицинский центр, — рассказывал Командир, который просил называть его Рамлоу, или даже по имени, Брок, но Джеймс постоянно съезжал на Командира, ему было сложно, хотя он очень старался. — Я уезжаю туда на неделю. Подготовка к операции, операция и прочая херопень. Джеймсу это не нравилось, они не расставались за последние полтора месяца больше, чем на несколько часов, но он понимал, что глупо будет видеть везде и всюду врагов, хотя именно так и было. Останавливало только то, что своей, непонятно откуда взявшейся гиперопекой он может обидеть Командира, поэтому согласился ждать. Тем более, что Командир снабдил его мобильником, деньгами и всяким по мелочи. Теперь, когда за все платил Командир, Джеймсу было очень неловко, но стоило об этом заговорить, как Командир странно смотрел на него и говорил, что потом сочтутся. Но, как ни старался Джеймс найти себе занятие, как не отметал мысли о Командире, все равно душу рвало на части от незнания, как он там один. Новое место было непривычным, давило на мозги, не давало спокойно уснуть, но Джеймс держался, чтобы не сорваться в больницу к Командиру. Он выдержал ровно сутки, но, проснувшись от очередного кошмара, где он падал, падал и падал в зловещую заснеженную бездну, понял, что больше не выдержит. Можно, конечно, было позвонить, но Джеймс хотел увидеть своими глазами, что с Командиром все в порядке. И он, раздобыв топографическую карту местности, ранним утром, когда рассвет еще только-только начинает разгонять белесый туман сумерек, бегом отправился в клинику, где сейчас должен был спокойно спать его Командир. Брок. Убедившись, что все в порядке, хотя лицо, замотанное бинтами, испугало не на шутку. Командир, Брок, спокойно спал, грудь его мерно вздымалась, и Джеймс решил, что посмотреть в окно будет достаточно. Это будет его маленьким секретом. Это слишком напоминало те пару недель, что он провел у постели Командира, Брока, после смерти Скитлз. Поэтому Джеймс взял себя в руки и постарался ограничиваться телефонными разговорами ни о чем, но все равно рвался к Командиру, Броку, которого хотел научиться называть по имени, хотя бы про себя. Через неделю, которую Джеймс провел, как на иголках, не зная, куда себя деть и чем заняться, вернулся Командир, которого он, как мог, старался называть Брок. Ему нравилось звучание имени Командира, да и хотелось сделать ему приятное, но это было действительно сложно. Командир появился под вечер. С лица уже почти спали послеоперационные отеки, да и, действительно, выглядеть Командир стал гораздо лучше. Но, оказалось, это не единственная операция по восстановлению лица. Их намеревалось провести еще пять или шесть. — Значит, пять или шесть недель я буду тут валяться и ничего не делать, а ты будешь там валяться и ничего не делать, — заключил Джеймс. — Да, еще месяца полтора. Но хуй я там буду у них сидеть, — ответил Командир. — Только на перевязки мотаться буду. Что рожа такая постная, Барнс, сокровище мое, блядь, бесценное? Пора планы строить по захвату мира. Джеймс улыбнулся возвращению Командира, Брока, “домой”, и они, поужинав, действительно принялись строить наполеоновские планы. У Командира, Брока, осталось много связей несмотря на то, что его считали погибшим, но прежде чем ими воспользоваться, им нужно было обезопасить тылы, чтобы было, если что, куда вернуться и залечь на дно основательно и надолго. Эти мини военные советы очень нравились Джеймсу, хотя он мало чем мог помочь Броку, его память подкидывала только кошмары, особенно часто они стали его мучить после переезда. Джеймс даже думал, что Брок решил остаться дома, а не восстанавливаться в больнице именно из-за него и его кошмаров. Вернее, кошмара, где он кричит, падая в пропасть. И он неизменно на пару мгновений приходил в себя, ощущая знакомые объятия, которые держали его уверенно и крепко, чувствовал, как обжигающее дыхание опаляет ухо, и снова проваливался в сон уже без сновидений. Чем дольше продолжалась их совместная жизнь, если это можно было так назвать, тем больше Джеймс не понимал мотивов Коман… Брока ему помогать. И дело было даже не в деньгах и оружии, которое очень успокаивало его, словно ребенка — погремушка. Арсенал у них был маленький, всего пара автоматов, четыре пистолета и снайперская винтовка, к которой Джеймс относился особо бережно. Она вызывала в памяти уверенность в себе и своем месте. Словно давала ему какие-то особенные преимущества, которых больше ни у кого не было, и не потому, что это было хорошее дальнобойное орудие. Просто было ощущение, что для кого-то было очень важно, что именно его глаз смотрит в оптику прицела, и именно его палец мягко нажимает на спусковой крючок. Джеймс не понимал, зачем Брок идет против Гидры, если можно просто сдать его, Джеймса, и он будет прощен и помилован. Даже если сама Гидра рассыпана и только начинает, даже не подниматься с колен, а восстанавливать былую мощь. Но Брок делился всеми знаниями, которые у него были, с ним. Но от этого непонимания и незнания, как спросить о том, что так волнует, Джеймс все больше замыкался в себе, предпочитая снайперку компании Коман… Брока. Он почти научился называть его по имени для себя, доверился ему практически полностью, не пытался сломать что-нибудь, когда он держал его, прогоняя кошмар одним своим присутствием. Как можно быть еще ближе, доверять еще полнее, Джеймс не знал, но все равно он ощущал какую-то недосказанность между ними. Важную недосказанность. Только сам не знал, кто из них в этом виноват. Хотелось расставить все по местам, понять, что происходит, и между ними тоже, но Джеймс боялся этого разговора и, вместо того, чтобы подтолкнуть к нему Брока, сам стал уходить от него. — Что, еб твою мать, происходит? — однажды прямо спросил Брок, когда Джеймс после ужина попытался свалить в туман, то есть, подальше от Брока, но тот успел резко остановить его: — Куда пошел! Стоять! Джеймс встал как вкопанный, отчего-то даже боясь пошевелиться. Тон Брока ничего хорошего не предвещал. — Сел на место и посмотрел на меня, — приказал Брок, и Джеймсу пришлось подчиниться. Устраивать истерики он не собирался. Просто надеялся, что все самой собой рассосется, встанет на свои места. Он откуда-то знал, что никогда не любил серьезных разговоров, всегда старался от них уйти или отшутиться, и это ему часто удавалось, но сейчас был не тот случай, да и человек был не тот. — Да, Командир, — “Брок” эхом прозвучало в голове. Джеймс уселся на стул напротив, выжидательно глядя на своего собеседника. — Барнс, мать твою, хули тебе не хватает? — зло поинтересовался Брок, но Джеймс чувствовал, что тот чувствует себя скорее растерянно, тоже не зная, ни как начать разговор, ни вообще, какова тема повестки дня. — А тебе? — почему-то тоже разозлился Джеймс, хотя не собирался распаляться. — Я тут у тебя, как приживалка. Притащил меня в жопу мира, рожу себе ремонтируешь. Файлы старые читаешь. Я-то тебе на хуя сдался? В одного не потянешь, вот и возишься с Зимним Солдатом, приручаешь, чтобы помог тебе? Джеймс не собирался говорить все этого, но оно само рвалось с языка, потому что он не понимал мотивов Брока, и из всех возможных выбрал, как обычно и бывало последнее время, самые худшие. Брок открыл рот, чтобы что-то сказать, но Джеймс не собирался заканчивать на этом. — И что, потом преподнесешь им меня на блюдечке с голубой каемочкой? Вот весь твой хитрый план, так? И всемогущая Гидра простит тебе былые грехи за возвращение самого дорогого ее оружия? Джеймс набрал воздуха в грудь, чтобы продолжить, но растерялся, когда услышал откровенный хамский ржач Брока. — Ну ты и идиот, Барнс, — сквозь смех выдавил из себя Брок, утирая пальцами выступившие слезы. — Это ж надо так: приживалка. Ты откуда слова-то такие знаешь? Брок продолжал искренне, но довольно паскудно смеяться, выбешивая этим Джеймса, который и так ничего не понимал, а теперь вообще потерялся в происходящем. Он уже был готов встряхнуть Брока, но тот, то ли поняв, что довел Джеймса до ручки, то ли просто навеселившись, успокоился и внимательно посмотрел на Джеймса. Тот был зол, обижен и растерян. И определенно готов дать Броку в подправленную, уже не страшную новенькую рожу, и вид имел забавный, если можно было назвать забавным здоровенного мужика, готового к драке. — Все-все, — поднял руки Брок, — мир. Просто ты такой забавный, когда злишься. — Я тебе сейчас покажу, какой я забавный, — угрожающе тихо рыкнул Джеймс, но успокоился, убедившись, что Брок больше не собирался смеяться над ним, да и вообще. — Говори. — Хорошо. О чем ты хочешь узнать? — Брок полностью перешел на деловой тон, но Джеймс понимал, что ему не хочется вести этот разговор, хочется оставить все как есть, и не потому, что он что-то скрывал. Просто так же, как и он сам, Брок ненавидел такие разговоры. Разговоры о личном. — Почему… — Джеймс запнулся, не зная, как поставить вопрос. — Почему я на твоей стороне? — помог ему Брок, и тот кивнул, соглашаясь. — Это сложный вопрос, дорогуша. Вот ты помнишь, чего поперся в армию? Вопрос был скорее риторическим, и Брок не ждал на него ответа, но Джеймс задумался, даже сам удивившись, ответил: — Жрать было нечего. Да и вообще ни хуя хорошего вокруг не было, а в армии обещали стабильность, — он опустил глаза, разглядывая свои ладони, будто пытаясь что-то еще вспомнить, но все никак не получалось, и он очень невесело закончил: — А еще я думал, что это весело. Ты знаешь, я много кого убил, что на войне, что в Гидре. Некоторых я не знаю имен, некоторых не помню лиц, местами я не помню себя, но своего первого убитого я и хотел бы забыть, да не могу. Я был к нему близко, как к тебе. Мог рассмотреть горящие, наполненные ужасом и горячкой боя серые глаза. Время застыло для меня, словно я провалился в вечность, а парень, чуть младше меня, сначала не понял, что случилось, когда я дважды выстрелил в него в упор. Он падал, и взгляд его, мертвея, становился прощающим. Или я просто пытаюсь простить сам себя, и не могу. Почему-то именно он мне никогда не снился, но я помнил его всегда. Помнил, как меня прощали за смерть. Тогда, вместе с этим парнем умер лучший друг Стива Роджерса Баки Барнс. Брок не сразу закрыл рот, так он обалдел от этого откровения Джеймса, и не представлял, что теперь ему сказать, когда тот сам разрушил интимность момента, криво усмехнувшись. — Теперь твоя очередь каяться, грешник, — Броку стало по-глупому обидно, что его почти пустили в душу, приоткрыли дверь, но сквозняк недоверия резко захлопнул ее перед его носом. Брок не знал, с чего начать, но Джеймс чувствовал, что тому хотелось ответить на этот приступ морального эксгибиционизма той же монетой. — У меня выбор был небольшой: либо в армию, либо в тюрьму. Я всегда был жестоким мудаком, тяготеющим к справедливости, вот и подвязался служить дяде Сэму, пока не замели, — каждое слово давалось Броку тяжело, но приукрашивать себя он не собирался. Хотя зачем рассказывает все это, тоже не понимал. Вот только Джеймс, который все меньше становился похож на немного растерянного мальчишку, становясь снова Барнсом, понимал, что всем хоть раз надо обнажить душу, чтобы понять, зачем это нужно. Наверное, впервые за много лет Брок собирался говорить без подъебок, говоря правду. И Джеймс, Барнс, очень ценил это, потому что догадывался, что такого может больше никогда не повториться. — Учебка, хуе-мое, первая командировка, первый труп. Да все впервые. Впервые смерть и грязь, которая, казалось, въелась под кожу вместе с кровью убитых товарищей. И, знаешь, именно там я стал циником и мудаком, потому что… Потому что, — Брок сделал глоток остывшего кофе и продолжил: — Я не хочу сейчас расписывать весь тот пиздец, через который я прошел. Мы оба знаем, как бывает. Ты спрашивал о Гидре. Брок вздохнул, и закурил, беря небольшую паузу, задумавшись глядел на Барнса через сизый сигаретный дым, разглядывал его, ища что-то, а потом продолжил: — Знаешь, есть люди, которые не могут вернуться оттуда? — полувопросительно произнес Брок, и Барнс кивнул, представляя, о чем тот говорит. Уверенный, что они оба еще не вернулись и, скорее всего, не вернутся никогда. — Я не знал, что мне делать на гражданке, и подписывал контракт за контрактом, не имея ни друзей, ни дома, ничего. Перекатиполе без роду и племени, никому не нужный, ничего не умеющий и не знающий, кроме ебаной войны. В конечном итоге вся жажда справедливости проебалась, патриотизм выжгло раскаленным солнцем пустынь, и я вновь оказался в Вашингтоне. Меня уже хотели списывать в запас, когда появился человек и предложил работу на правительственную организацию. Сказал, что мне дадут собрать свой собственный отряд для сверхсекретных миссий. Нахуй я его, конечно, послал, но визитку сохранил. Так все и началось. Брок поднялся, втаптывая в пепельницу окурок и щелкнул тумблером кофемашины — роскошью в этой глуши. Барнс продолжал сидеть, разглядывая его почти не моргая, изучая каждую мышцу, обтянутую тканью легкой рубашки, вязь шрамов на затылке и шее, откуда их оказалось очень тяжело убрать, лапал взглядом сильные, покрытые звездами рубцов руки, и понимал, что пропадает в нем. Что пропадает в Броке Рамлоу, своем хэндлере, который все еще был им, просто не знал об этом. Брок, приготовив себе и ему кофе, уселся обратно верхом на стул и продолжил свой рассказ. — ЩИТ радостно принял меня в свои объятия, сразу наградив нехилым допуском, так сказать, за выслугу лет и защиту отчизны. Мне на все это было, мягко говоря, поебать, поначалу меня интересовала только практическая часть службы отечеству на новом поприще в супер-пупер-мега охуенной структуре. Мне действительно дали набрать тех людей, которых я хотел, и вот мы, команда оголтелых долбоебов, готовых за родину податься хоть в огонь, хоть в воду, хоть к черту на хуй. Новые игрушки и нолики к месячному жалованию кого угодно патриотом сделают. Когда стали появляться более секретные миссии в промежутках между обычными, я вопросов не задавал. С одной стороны, меньше знаешь — крепче спишь. Я всегда спал вполглаза, поэтому начал втихушку ворошить этот ебаный муравейник. Я хотел понять, на кого я работаю сейчас, потому что понимал, что это не имеет никакого отношения к ЩИТу благостному и единственному, чтоб его. Чего-то распизделся я, дорогуша, — вздохнул Брок, гипнотизируя взглядом чашку у себя в руках. — Дальше контора узнала, что я копаюсь, но я уже много на тот момент накопал, и мне предложили поиграть за обе команды. Или найти вечное пристанище на Арлингтонском кладбище раньше срока. Ну а дальше ты сам все понимаешь. Понимаешь ведь? Барнс кивнул, ожидая продолжения, хотя и понимал, что его может не быть, что Брок сказал все, что хотел. Но тот продолжил, теперь уже глядя на него. — Из Гидры уходят только вперед ногами, Барнс. А я очень-очень хочу жить. И жить как можно спокойнее, хоть это спокойствие и будет подкреплено автоматной очередью. Но тогда я буду точно знать, что я на своей стороне, — Брок залпом допил кофе и поставил чашку в мойку. — Я спать, дорогуша. И оставил Барнса в одиночестве размышлять о сказанном, совершенно забыв упомянуть о том, что он был еще и его хэндлером. Но идти за Броком и спрашивать об этом он не собирался. Барнс не сомневался, что Брок говорил правду, потому что так не врут, но и не договаривал он очень многое, что, впрочем, не заставляло сомневаться в его мотивах. В Мексике было спокойно, но ни Барнс ни Брок не обманулись этим спокойствием. Брок продолжал приходить в утерянную из-за ожогов форму, а Барнс все больше стрелял и пытался вспомнить хоть что-то важное, полезное. Но все, что он видел во сне, было либо кошмарами, либо он видел Стива. То мелким, болезным парнем, за которым, как мог, ухаживал, то здоровым мужиком, Капитаном Америкой, который улыбался ему. Но, если кошмар проходил, стоило Броку оказаться рядом, то улыбающийся Стив смотрел на него, и Барнс вспоминал, каким был Баки, тот, который умер, убив своего первого врага. И понимал, что Баки был всегда весел, слыл дамским угодником и язык у него был, как помело. Во сне, что просто Стив, что Капитан Америка, оба радовались Баки, и Барнс, просыпаясь, каждый раз с новой силой жаждал встречи со Стивом, но боялся, что тот его не примет, потому что радостного Баки больше нет, а нужен ли ему Джеймс Барнс, да еще и связавшийся с агентом Гидры, он не знал. И боялся, что нет, не нужен. Он не понимал своих чувств к Капитану Америке, они были очень сложными, и их было много. Барнс старался не давать им выхода, но замечал, как отчего-то грустнел Брок, выходя курить на улицу, когда он в очередной раз залипал на Кэпа, показанного по телевизору. Барнс чувствовал, что чем-то обижает Брока, но чем, понять не мог, а спрашивать напрямую особо не имело смысла, раз он раз за разом уходил и от Барнса, и от разговора. И он решил все оставить как есть, посчитав, что само рассосется. Им и без таких сложных разговоров было чем заняться, поэтому песочить друг другу мозги было последним в списке желаний Барнса. Если Броку было, чем себя занять: мелкая моторика тоже требовала восстановления, да и глазам досталось, то Барнсу себя занять было откровенно нечем, и он мотался по окрестностям, изучая их и занимаясь спортивным ориентированием. Так он наткнулся на военную базу милях в тридцати от городишки, в котором они жили. Сверившись со всем, к чему только у него был доступ, Барнс убедился, что база не является режимным объектом и лет двадцать как никем не используется. Он, раздираемый любопытством, как когда-то давно, еще будучи Баки, пролез через остатки колючей проволоки на неизведанную территорию, дабы убедиться своими глазами в том, что база пуста и безжизненна. Оказалось, что с нее вывезено все более или менее ценное, оставив голые остовы корпусов и казарм. Половина строений заросла, другая полуобвалилась, неприятно скрипя крошевом под подошвой ботинок. Барнс, пролазивший там полдня посмотрел на телефон и понял, что Брок, должно быть, ужасно волнуется, ведь сети в этой глуши не было. По крайней мере тут, на земле. Барнс написал Броку смс, что с ним все в порядке и, нажав “отправить”, подкинул телефон высоко в воздух. Когда тот вновь оказался у Барнса в руках, тот увидел, что не только его сообщение отправилось, но и пришло три новых и пять пропущенных вызовов. Все с разницей в час. Прочитав последнюю смс, текст которой гласил: “лучше бы тебе, суке, быть мертвым, когда я тебя найду”, Барнс действительно разволновался, потому что Брок ненавидел писать смс. Ни в каком виде. Бросив грустный взгляд на недообследованную базу, Барнс пообещал себе вернуться сюда вместе с Броком, вдруг они найдут тут что-нибудь интересное. Странно, но пребывание в Мексике творило с ним чудеса. Барнс сам стал за собой замечать, что он все меньше хочет быть один, стал несдержан в некоторых вопросах, более эмоционален, как в агрессию (хотя с этим никогда проблем не было), так и в мирное русло. Он хотел говорить с Броком не только о делах или на какие-нибудь “тяжелые” темы, а просто так, обсуждая какую-нибудь ерунду. Даже хотелось флиртовать с официантками в кафе, но так, скорее, чтобы позлить Брока. И вот это было непонятно. Но вот эта заброшенная база могла стать стартовой площадкой к полноценному общению, потому что это будет ерунда, которой они будут заниматься вместе. Когда он, уже под вечер, явился домой, то увидел, как Брок почти в полной темноте сидит в кресле с оружием в руках и курит. Пепельница рядом говорила о том, что вот так вот сидит он уже давно. И тут Барнсу стало страшно, но не за себя, за себя он давно перестал бояться, разучился, ему было страшно за Брока. Который, даже прочитав одну-единственную смс о том, что все хорошо, сидел тут и волновался за него, идиота. Волновался так, что готов был пристрелить любого вошедшего, если это будет не он. И все шуточки, которые вертелись на языке, застряли в глотке. Барнс молча прошел к Броку, который ничего не говорил и ждал, что он будет делать. Опустившись на колени рядом с Броком, Барнс молча положил свою живую ладонь на его, которой тот стискивал до побелевших костяшек пистолет, и чуть-чуть сжал. Брок посмотрел на него каким-то странно-больным взглядом сейчас практически черных глаз, но ничего не сказал. Барнс испугался, что он так и будет молчать, что больше никогда не заговорит с ним, хотя они не виделись не больше восьми часов. — Прости меня, — Барнс обмяк, понуро опустив плечи и уткнувшись лбом в колени своего бывшего хэндлера. — Прости. Тяжелая рука легла ему на затылок, поглаживая волосы, даря ласку, разнося по телу тысячи мурашек. — Я тебя, суку, убью, если еще раз так сделаешь, — сипло, словно что-то сдавливало его горло, проговорил Брок, но рук не убрал. Ни с пистолета, ни с головы Барнса. И неожиданно попросил: — Не делай так больше, Барнс. И он еле сглотнул, чтобы прочистить горло. — Не буду. Больше — не буду. А сам внезапно понял, что, если бы так вот, на целый день, без связи, не сказав — куда, исчез бы сам Брок, он бы кинулся его искать, оборвал бы телефон, нашел бы вертолет, если понадобится, да просто побежал бы искать, хоть светлым днем, хоть глухой южной ночью. И только прочувствовав это, он понял, как себя сейчас чувствует Брок. Облегчение пополам с яростью, которая переплавляется в непонятный коктейль эмоций, достающихся только ему, Барнсу. — Говори, — приказал Брок, чтобы что-то сказать, разбить тишину, которая сейчас говорила им обоим слишком много того, к чему они были еще не готовы. — Я нашел базу, милях в тридцати отсюда — глухо, все еще упираясь лбом в колени Брока, начал Барнс, хотя хотел сделать ему сюрприз. Похоже, они оба их на дух не переносили. — Она заброшенная совсем. Что-то развалилось, что-то заросло местным бурьяном. Но там, — Барнс поднял на Брока глаза, но так, чтобы не скинуть его ладонь, — полоса препятствий крутая. Если ее привести в порядок… — Ты еще скажи, что там поселиться можно, — усмехнулся Брок, и Барнс почувствовал, как тот расслабляется, закладывает прядку непослушных волос ему за ухо, и смотрит в глаза, словно ища что-то. — Точно дешевле, чем эта домина, — ответил Барнс, как кот подаваясь на ласку. Сейчас, глядя друг другу в глаза, говоря о чем-то совсем неважном, они чувствовали, что становятся большим, чем просто два бойца с одной целью. Но у каждого было что-то, что не давало этой связи окрепнуть, стать ощутимой. И вот рука Брока, готовая взъерошить волосы Барнса соскользнула, проводя пальцами по скуле, щеке и исчезла, так и не коснувшись губ. Брок смотрел в упор, глаза в глаза, ища что-то, и Барнс боялся, что найдет и, одновременно, хотел, чтобы нашел. — Это мой дом, — вместо того, чтобы продолжить искать, Брок сморгнул, словно избавляясь от наваждения, и убрал руки от лица Барнса. — Купил на всякий случай лет пять назад. Барнс же, в свою очередь, поднялся, притягивая стул и усаживаясь на него верхом напротив Брока. — Отлично, не надо думать о том, пристрелить хозяина, когда мы отсюда съедем, или нет, — буднично заметил Барнс, обиженный на Брока тем, что тот не продолжил. Только вот, что не продолжил, Барнс и сам не знал. — Так что насчет полосы препятствий? — поинтересовался он, надеясь, что не зря довел Брока, исследуя заброшенную базу. — Посмотрим. Завтра, — пообещал Брок. — До завтра, дорогуша. Он криво усмехнулся и направился в свою комнату, оставляя Барнса одного в темноте с кучей непонятных мыслей. Тот хотел попросить остаться, поговорить с ним, но слова застряли в горле комом, потому что он сам не знал, что хотел бы ему сказать. Этой ночью Барнсу снились странные сны. Он видел Стива, который тянулся к нему, но не того мелкого болезненного, а другого, уже Капитана Америка. Этот новый Стив, к которому были прикованы девяносто девять процентов взглядов, смотрел на него, спавшего с лица, худого, с болезненно-алыми небритыми щеками, только-только спасенного им из плена. Смотрел и не мог насмотреться, а сам Барнс хотел что-то ему сказать, что-то очень важное для них обоих, но между ними постоянно вставало что-то. То женщина, больше похожая на мужика в юбке, имени которой он не знал, но люто ненавидел. То постоянные миссии против Гидры, то просто бои на линии фронта. Он так хотел сказать ему что-то важное, но не успел. А проснувшись, даже не зная, что именно он хотел сказать Стиву тогда, в далеком сорок пятом, как маленький ребенок испугался, что не сможет сказать этого Броку. Что Брок тоже пропадет, что-то случится и все пойдет прахом, что он обязан сказать это ему, если не хочет все проебать снова, что он подскочил на своей лежанке на полу и почти бегом бросился в кухню, откуда слышался запах жарящейся яичницы. — Брок! — позвал он, чтобы не напугать его столь стремительным появлением, и, не давая себе опомниться, а Броку сбежать, обхватил его со спины за плечи, обнимая, утыкаясь носом в загривок, вдыхая его запах, такой знакомый, терпкий, смешанный с мятой шампуня и нежным арбузным ароматом мыла. — Брок… Тот замер в объятиях Барнса, напрягся всем телом, словно собирался вырываться, хотя и знал, что, если сам Барнс этого не хочет, то не вырвешься. Барнс чувствовал, что Брок не понимает, что происходит, но тянется к нему, почти расслабляясь в несильной хватке. Он уже хотел сказать то важное, ради чего чуть ли не бегом бежал в кухню, как сердце замерло, а слова застряли в горле. Он продолжал прижимать к себе Брока, дыша, как загнанный зверь, не в силах сказать ни слова, когда руки Брока обхватили его запястья, поглаживая, словно успокаивая. — Дурной сон? — хрипло поинтересовался Брок, игнорируя тот факт, что бекон собирается сгореть в угольки, не собираясь отпускать Барнса. — Угу, — промычал тот, крепче прижимая к себе Брока, словно не мог отпустить. — Я… так боюсь потерять тебя, — выдавил из себя Барнс то, что было самым близким по смыслу к тому, что не мог сказать, потому что боялся. Боялся, что эти слова оставят его в одиночестве. — Я тоже, — тихо отозвался Брок, — я тоже… Бекон окончательно сгорел, пока они, словно вернулся вчерашний вечер, стояли и молчали, не желая отпустить друг друга. По планам у Брока было еще две операции, а, значит, если все будет хорошо, то две недели ничегонеделания, в которые они собирались по-быстрому восстановить полосу препятствий на заброшенной базе и поразвлечься там. Ну, это Барнсу поразвлечься, а Броку вполне себе проверить, на что он до сих пор способен, потому что спарринги с Барнсом ответа на вопрос о физическом состоянии Брока не давали, ибо были короткими и проигранными в девяти случаях из десяти. Вечер безмолвных откровений и утро, последовавшее за ним остались позади, вот только ничего с места не сдвинули. Барнс и Брок продолжали вести себя, как обычно, словно ничего не произошло, но подспудно стали внимательнее друг к другу, перестали бояться мимолетных прикосновений, но что-то мешало им действительно сблизиться, пока очередной кошмар Барнса не расставил все на свои места. Брок в очередной раз скользнул к Барнсу, которого мучили кошмары, и прижал к себе, уже давно не стесняясь целовать в макушку, в висок. Это успокаивало мучимого кошмарами Барнса быстрее, чем слова, а Брок был уверен, что тот ничего не помнит от мимолетных ласк. Но в этот раз все было не так. Брок уже хотел пристроить подушку обратно под голову Барнса, как тот, не открывая глаз, вцепившись в обнимающую его руку, попросил на грани слышимости. — Не уходи, — и зажмурился, словно ему резко стало больно. — Не уйду, — ошалело пообещал Брок, поглаживая его свободной рукой по волосам. — Останься, — шепнул Барнс, уже, казалось бы, пришедший в себя, и подвинулся так, словно приглашал устроиться рядом. Уставший от этих поцелуев почти украдкой, Брок скользнул, ложась рядом с ним. Барнс устроил свою голову у него на плече, вцепившись в обнимающую его руку намертво. И застыл, горячо дыша в ключицу и шею, прижимаясь так близко, что у Брока начинала закипать кровь. Но этой душной ночью два горячих тела только знакомились друг с другом, позволив своим владельцам просто уснуть. Просыпаться было приятно странно, и Барнс почти заурчал, как большой пушистый кот, поглаживая грудь Брока, совершенно не замечая звезд рубцов. Быть рядом с Броком было так хорошо, так правильно, казалось, он дарил теплоту и спокойствие, которых Барнс уже очень давно не знал, а последний, с кем рядом ему было так же хорошо, сейчас находился за многие мили отсюда, погрузившись в поиски того, кто давным-давно мертв. И от этой мысли что-то защемило внутри, словно он сейчас предавал его, того далекого, с которым ничего не было. Барнс аккуратно отодвинул мысли о Стиве подальше, чтобы не сойти с ума, чтобы можно было побыть с Броком наедине, только вдвоем, без Гидры, ЩИТа, Капитана Америки и войны, бесконечной войны, заложниками которой они стали. Сейчас, лежа в крепких объятиях Брока, Барнс понимал, насколько сильно и давно этого хотел, но все, от обстоятельств до памяти о Стиве не давало ему спокойно окунуться в этот гремучий коктейль из чувств и эмоций, который он хотел вылить на Брока. Он нежно коснулся губами затянутой рубцами кожи на груди, едва ощутимо, как почувствовал касание губ ко лбу. Они лежали молча, не размыкая объятий, только едва заметно касались друг друга губами. Словно нащупывали границы дозволенного, которые еще не установили. — Барнс, или ты спишь на кровати, — хриплым со сна голосом категорично каркнул Брок, — или ты спишь один. Тебе все ясно? Тот кивнул, проводя носом по груди, обнял, прижимаясь всем телом к горячему и желанному телу, и длинно, горячо выдохнул, шепнув: — Так точно, Командир. Есть спать в твоей кровати! — и тихо засмеялся, как никогда до этого, весело и счастливо. Барнс поднял голову, желая посмотреть в глаза Броку, но тот притянул его, положив ладонь на затылок, зарываясь в мягкие пряди, и коснулся губами губ, жарко выдыхая. Их первый поцелуй был спокойно-ласковым, Барнс тянулся к Броку, словно цветок к солнцу. Он плавился в его руках, прижимаясь к нему все теснее и теснее, опаляя жаром разгоряченного тела. Брок отвечал ему сторицей, словно пытаясь вплавить в себя. Возбуждение разливалось в воздухе тягучей патокой, когда ласки из нежных, медленных, становились более резкими, уверенными, яростными. Они хотели друг друга, и теперь без слов понимали, насколько давно. Губы и руки Брока были, казалось, везде. Барнс извивался, подставляясь под ласки, то прижимая голову Брока к себе, то отпуская, разваливаясь звездой. А потом, резко притянув его к себе для поцелуя, подмял под себя, принимаясь ласкать. Дурея от вседозволенности. Дыхание, невозможно горячее, опаляло, забиралось под кожу, жгло душу, вплавляя их друг в друга. Мир Барнса сузился до одного-единственного человека. Он не представлял, что можно так хотеть кого-то. Жар желания рвал на части, мешающие спальные штаны давно были разодраны и валялись где-то в углу, так же, как и Брока. Они прижимались друг к другу обнаженными телами, словно были вместе не в первый, но в последний раз. Барнс шептал нежные глупости, когда горло не схватывало спазмом от удовольствия, гладил Брока, целовал его, впиваясь в губы. Брок спустился ниже и вобрал в рот головку крепко стоящего члена Барнса, и тот задохнулся от ощущений и закричал, если бы смог. В мозгу образовался вакуум, и Барнс только и мог, что раздвинуть ноги, позволяя своему любовнику, Броку, все, что тот хочет. — Боже, Барнс, как я хочу тебя, — прошептал Брок ему куда-то в живот, поглаживая. А потом опять спустился ниже, насаживаясь на член Барнса до самого горла, а тот только и мог, что стонать, цепляясь за простыни, только бы не надавить на затылок Брока, вжимая его голову себе в пах. Брок растягивал его уверенно, проникая уже двумя пальцами, заставляя Барнса извиваться, скулить и выть, прося большего, но тот продолжал толкаться то пальцами, то языком. — Блядь, Брок, давай уже, — просипел Барнс, подаваясь навстречу его пальцам, выгибаясь, — я сгорю нахуй. — Ты узкий, — выдохнул Брок, поглаживая за яйцами, практически ничего не соображая, лишь удерживая себя от желания резко войти в узкую податливую задницу, натянуть на свой член, как давно хотелось. — Такой… Сквозь шум крови в ушах, Барнс не услышал, какой он, он только сильнее подавался на пальцы Брока, даже не представляя, что может быть так хорошо. И хорошо не с хрупкой девушкой, коих у Баки Барнса было в избытке, а с сильным уверенным мужчиной, который сейчас творил с ним такое, от чего пальцы поджимались на ногах, а тело просило еще и еще. Когда Брок протиснулся в него всем членом, Барнс почувствовал себя странно и неудобно, но Брок чуть двинулся внутри него, и перед глазами словно вспыхнули мириады звезд. Барнс прижал его к себе ногами за поясницу, сам начиная двигаться. Полное отсутствие опыта у Барнса восполнялось страстным желанием доставить партнеру удовольствие. Барнсу в какой-то момент показалось, что Брок двигается слишком медленно, и он одним рывком перевернул их, оказываясь сверху. Замер на мгновение, опускаясь до самого конца, принимая, как хотелось обоим, склонился для поцелуя. Жаркого, страстного, и тягуче задвигался на члене, попадая себе по простате, все увеличивая и увеличивая темп. — Сожми меня, — прохрипел, почти задыхаясь, Брок, лаская рукой член Барнса, от чего тот выгибался и выгибался, громко стонал, запрокинув голову, сжимая Брока внутри себя — Я сейчас… — едва слышно прошептал Барнс и захлебнулся стоном наслаждения, изливаясь в ласкающую его руку. Брок резко перевернул его, впиваясь поцелуем в губы, догнал в несколько сильных движений и повалился сверху, прижимая собой к полу. — Не хочу шевелиться, — Брок поцеловал Барнса в шею, слизывая солоноватый вкус кожи. — Хочешь, я сделаю завтрак? — поинтересовался Барнс, поглаживая влажную кожу спины. — Блинчики? — Блинчики, — покорно согласился Брок, не представляя, что там наготовит Барнс, но точно зная, что он сейчас больше похож на кисель, и толку от него нет никакого. Аккуратно скатившись на пол рядом с Барнсом и продолжая его обнимать и целовать в живое плечо. — Ты идешь? — потормошил его Брок. — Иду. Сначала в душ, потом блинчики, — огласил план своих действий Барнс, целуя Брока. Через полчаса, когда Брок появился на кухне, его ждала целая тарелка блинчиков и кленовый сироп к ним. Барнс что-то насвистывал, орудуя лопаткой на сковороде и покачивая обнаженной задницей. Полотенце, которое должно было ее прикрывать, висело на стуле. За много лет с Барнсом впервые произошло что-то не просто хорошее, а оглушающе счастливое, что-то, что ощущениями возвращало его в довоенное прошлое, снова приближая к тому беззаботному Баки, который был важен Капитану Америке. Они не говорили о своих чувствах друг к другу, они, казалось, друг другом жили, и Барнс все больше расцветал, стал улыбаться, только Броку, но это уже было гораздо больше, чем можно было хотеть. Насвистывал популярные в тридцатых шлягеры, чистя оружие, иногда готовил завтрак. Теперь они спали в одной постели, и Барнса это даже устраивало, хотя поначалу он долго не мог заснуть, пока Брок не прижимал его к себе сильной хваткой, отгоняя демонов прошлого. Полосу препятствий они практически полностью восстановили и носились по ней: Барнс для поддержания формы, а Брок — для ее восстановления. Барнсу нравилось смотреть на Брока, наблюдать за ним, как за опасным, но для него ручным хищником. Они постепенно открывались друг другу, все больше впуская в душу, но почти не разговаривали. Брок не хотел ворошить то прошлое Барнса, о котором тот помнил, а тот отвечал ему той же монетой, пробравшись в душу, но не желая тревожить ее. Однажды теплой мексиканской ночью Барнс снова провалился в свой вьюжный кошмар, в котором он падал, падал и падал в ледяной ад. Он думал, что это просто сон, но этой ночью он проснулся, с ужасом осознавая, что это не сон, это воспоминание, где Стив не смог его спасти, удержать от падения в пропасть. И то, как он тогда смотрел на него, Барнс понимал, что никогда не сможет забыть, даже, если это было так давно. Для него это внезапно оказалось не десятилетия назад, а здесь и сейчас. Его словно заново выстудило зимними ветрами, кружившими острые снежинки над пропастью, в которую он сорвался. Уши заложило от собственного крика, который сдавил спазмом горло. Он затравленно обернулся, словно не мог поверить, что с ним все хорошо, он не один, в теплой постели. Что он жив, и все позади. — Тшшшш, — выждав какое-то время, Брок погладил Барнса по влажной спине, потянув за плечо,— иди ко мне. И Барнс медленно лег, снова устроив голову на его плече, уткнулся в шею и обхватил руками и ногами, словно боялся потерять. Серые сумерки только начали заполнять комнату, а они оба лежали без сна. Брок ждал, расскажет ли Барнс, что ему приснилось, от чего глаза заблестели непролитыми слезами. Но Барнс лежал не шевелясь, жарко дыша в шею, потом впился в нее поцелуем, ярким, жарким, обреченным. Нашел ощупью губы, отчаянно целуя, и отдавался так же отчаянно, словно кто-то мог отобрать у него Брока. Словно хотел убедиться, что тот у него есть. И только, когда они вымотанные до предела повалились на кровать, жалобно скрипящую от их соития, Барнс посмотрел на Брока без боли во взгляде, коснулся губами губ, нежно провел по щеке пальцами живой руки, и пообещал: — Я все расскажу. Утром, — он снова устроил голову на его плече, как любил, и, поцеловав в шею, закрыл глаза. — Все утром. Брок не стал настаивать, устроившись на спине, обнимая Барнса и тоже проваливаясь в сон. Им некуда было торопиться. Утром они, как ни в чем не бывало, позавтракали, Барнс вымыл посуду, хотя терпеть этого не мог, но сейчас он почему-то чувствовал себя виноватым перед Броком за то, чего нельзя было изменить. Но, чем дольше он мучил себя молчанием, тем отчетливее понимал, что недоговоренностей со временем будет только больше, и нужно было решать что-то сейчас, пока они не бежали под трассерами от превосходящих сил Гидры, пока у них было время, пока они могли спокойно поговорить, не оставив недосказанности. Тем более, он обещал Броку, что расскажет. Расскажет все. Барнс снова залип на Капитана Америку, показанного в очередной раз по телевизору, такого родного и чужого одновременно. Брок уже, по обыкновению, решил выйти курить на террасу, как Барнс поймал его за руку и остановил, выключая телевизор. — Мне снился один и тот же сон, — без предисловия начал он, переплетая свои пальцы с пальцами Брока, словно боясь, что он сейчас стряхнет его руку и уйдет. Но тот не спешил уходить, да и вообще двигаться, ожидая, что еще скажет Барнс, только чуть сжал его пальцы, давая понять, что он рядом. Барнс сжал его в ответ и выпустил. — Как я падаю в заснеженную пропасть. Долго падаю и кричу, потому что мне страшно. Барнс сгорбился, ему очень не хотелось вспоминать все это, но он обещал, а он всегда выполнял свои обещания. — Я каждый раз помнил его урывками, помнил твои руки, горячие, согревающие меня, и засыпал снова, — он посмотрел на Брока, но опустил глаза и продолжил. — Ты прогонял лед и холод от меня, а я думал, что это просто кошмар, самый обычный, какие бывают у обычных людей. Даже не задумывался о его происхождении. А этой ночью… Барнс запнулся, а Брок вдруг продолжил за него: — А этой ночью ты вспомнил, да? — Да, вспомнил. Я сорвался вниз с поезда, на котором мы брали какого-то сумасшедшего доктора. Стив не смог мне помочь, не дотянулся, чтобы удержать. И я сорвался и упал, — без прикрас рассказывал Барнс. — И он до “Озарения” считал меня погибшим. А теперь он разыскивает меня, я в этом уверен. Барнс поднял на Брока глаза, но тот внимательно слушал, ничего не предпринимая. Стоял, понимая, что это не самое важное из того, что собирался рассказать Барнс. Сам же Барнс медлил, не представляя, как сказать то, что он должен был, просто обязан сказать человеку, с которым делил теперь не только кров и пищу, но и постель. Тому, кто был для него дорог еще тогда, когда не осознавал себя. Барнс медлил, не находя нужных слов. Вспомнилось дурацкое умение Баки всегда находить нужные слова тогда, когда они были нужны, но он уже не был тем счастливым парнем, в тайне иногда даже от самого себя мечтающим о своем друге. Он был просто Джеймсом Барнсом, таким, какой получился, пройдя все девять кругов ада, став заложником последнего, ледяного круга. Он посмотрел прямо Броку в глаза и озвучил, как есть. И хотя слова были сказаны в прошедшем времени, Барнс извинялся уже за то, что произнес их, потому что ни он, ни Брок не знали, какие еще воспоминания вернутся к нему. — Я любил его, — сказал он, как в омут головой рухнул. — Вернее, тот парень, которым я был до падения. А еще я понял, что и он любил меня, его. Не важно. И до сих пор любит. — А ты? — смог спросить Брок, насухо сглотнув ком в горле, боясь услышать ответ. — Я не знаю, Брок. Я не знаю, — обреченно ответил Барнс, уронив руки на колени, и замер, когда Брок взял их в свои. — Я не отпущу тебя просто так, — сказал он, когда Барнс посмотрел ему в глаза. — Слышишь? Не отпущу. Не отдам! Ты — мой! И резко дернув на себя впился губами в губы, жестко, до боли, прикусывая в кровь, заставляя поверить, что не отдаст, сам убьет, но не отдаст никому. — Твоему блядскому Роджерсу еще придется за тебя подраться, — рыкнул Брок в губы Барнсу, снова впиваясь в них. — Понял меня? — Понял, — отозвался Барнс, обнимая Брока и прижимаясь к нему всем телом, и шепнул ему на ухо: — Я тебя тоже. * * * Еще через месяц, когда Брок уже уверенно проходил улучшенную и дополненную полосу препятствий на заброшенной базе, да и спарринги с Барнсом теперь шли не один из десяти, он объявил, что они снова переезжают. Барнс при этом только вопросительно изогнул бровь, когда Брок заявил об этом после ужина. Переезжать Барнс никуда не хотел, но прекрасно понимал, что из мексиканского захолустья они никак не смогут достать тех, кого знал Брок и урывками помнил сам Барнс. Конечно, все эти личности давным-давно забрались в самые глубокие норы, но и оттуда они должны были вылезать, чтобы доставать себе пропитание. А связи Брока позволяли узнать, где эти норы находятся, или куда в следующий раз выползет нужный им гад. Барнс давно не задавался мыслью, откуда у Брока деньги и дома, и перестал париться, что сам ни копейки не заработал, прекрасно понимая, что никакая работа его бы не обеспечила возможностью спокойно переехать в другую страну по фальшивым документам и купить там гору оружия, какого желаешь. — И куда мы едем? — все же поинтересовался Барнс, когда Брок не ответил на его безмолвный вопрос. — В Техас, — буднично ответил Брок пожав плечами. — Там перекантуемся пару недель, купим новых игрушек и пойдем задавать вопросы нужным нам людям. Когда они с Броком заговаривали о деле, Барнс превращался из побитого жизнью, но неунывающего (хотя еще пару месяцев назад он был почти безэмоциональным) распиздяя в образцового вояку, готовый слушать указания старших. — А мы купим мне особенную игрушку? — по-детски спросил Барнс и широко улыбнулся, увидев на губах Брока легкий намек на улыбку. — Чтобы ты косил от бедра всех, кому попадет? — иронично заметил Брок. — Нет, Барнс, иди нахуй со своим станковым пулеметом. — Обязательно, но пулемет я все равно хочу, — отозвался Барнс плотоядно облизываясь. — Собираться давай, дорогуша, — не согласился с планом действий Барнса Брок, быстро испаряясь из кухни, пока его не прижали к какой-нибудь удобной поверхности. За последний месяц Барнс сильно изменился, хотя снов-воспоминаний было, как он сам говорил, все меньше. Он словно вспоминал что-то о себе, именно то, что пытались вытравить электричеством, самое его сущее. Он становился более открытым и разговорчивым, больше улыбался и подкалывал иной раз Брока, частенько казался милым распиздяем, но Брок точно знал, что этот милый распиздяй был страшным убийцей, но теперь эти две сущности смогли найти равновесие в одном Барнсе, практически не мучая его угрызениями совести. Барнс повзрослел за то время, что освободился от крио и Гидры, на целую жизнь. Очень тяжелую, начатую не просто с нуля, начатую из ямы, в которой оказался, смог не утонуть в дерьме, которое выливалось на него ведрами, выбрался, нашел себя. И хоть этот Барнс был не знаком Стиву Роджерсу, сам он очень хотел познакомиться с символом нации. Познакомиться и убедить его, что того, кого он ждет и любит, больше нет. Одна из немногих вещей, которые действительно были важны Барнсу, было душевное спокойствие Капитана Америки, и он считал необходимым освободить его от себя. Но понимал, даже без слов Брока, что нельзя просто так прийти к Капитану Америке и сказать, мол, вот он я, твой давно потерянный друг, а еще жуткий Зимний Солдат на полставки. Да и им обоим не мешало бы избавиться от дамоклова меча в виде Гидры, которая, хоть и лениво, но все же искала уцелевших после падения Трискелиона своих бойцов. Кого, чтобы наградить за труды ратные, а кого возвести на эшафот. Почетно так, с помпой, чтобы другим неповадно было. После переезда в какую-то глушь в Техасе, они стали близки, как никогда до этого, словно понимали, что могут не вернуться с их маленькой войны, в которой они ставили на кон все, что у них было. Они либо победят, либо умрут, но не сдадутся на милость Гидры. И время потекло то бесконечно медленно, пока отрабатывались версии, пока искали нужных людей. Допросы, короткие стычки, попытка выудить информацию из всего, что попадало в руки. Несколько раз они даже прикрывали самого Кэпа и его команду супергероев, но ушли раньше, чем их обнаружили. Они шли по следу красной книги с упорством охотничьих псов, но чем дальше они забирались, тем больше унывал Барнс, понимая, что, если они не найдут исходные данные, ничего не получится. Он никогда не сможет спокойно жить без оглядки на свое прошлое. И не самое страшное, если он снова окажется в руках Гидры, страшно было за Брока, потому что они могли приказать убить его собственноручно, и он бы ничего не смог сделать, потому что идти против кодов бесполезно, сколько он ни пытался. Брок, видя это, пытался подбадривать Барнса, но тот расцветал на каких-нибудь полчаса и снова углублялся в себя, становясь до жути похожим на Солдата. А иногда распалялся, впечатывал Брока в свои объятия и тащил в кровать, где затрахивал его до полусмерти, до темноты перед глазами и блаженной истомы. После он становился ласковым и податливым, жался, нежился в объятиях Брока, словно извиняясь за свою грубость, молчаливость и невнимание к нему. В своем крестовом походе за кодами Зимнего Солдата, они убили нескольких, кто их знал, помогли Мстителям накрыть пару баз Гидры, в которые они не могли сунуться вдвоем. Они много чего сделали, не специально помогая обновленному ЩИТу, но Барнс следил за Капитаном Америкой, иногда прикрывая его, когда выдавалась возможность узнать об очередной их миссии. Брок не пытался этому препятствовать, понимая, что Барнс дорожит Стивом, а вставать между ним и тем, что ему дорого, было бы большой ошибкой. Они долго блуждали по заснеженной Сибири, пока не нашли давно пустующий бункер красноармейцев, в котором, как бы смешно это ни было, просто на столе лежала та самая красная книжка, которую помнил Барнс. На пыльном столе, среди рассыпающихся от времени бумаг они нашли то, что искали около года, не щадя себя. Барнс аккуратно, словно ядовитую змею, взял в руки предмет, ради которого положили жизни очень многие, а искалеченных жизней было еще больше, и сдул слой пыли. Обычный журнал для записей времен расцвета Союза, ничем не примечательный, да и записей там всего на четверть четким убористым почерком. Книга, отравившая душу Барнса, легла в сумку, в которой и пролежала весь обратный путь в Штаты. Брок и Барнс мало говорили в это время, потому что смертельно устали, да и в самолетах было полно народу. Уставшие, не спавшие уже пару суток, они вернулись в их квартиру в Нью Йорке, в которой иногда появлялись, и несколько дней просто отдыхали от целого года безумств. — Я отдам ее Стиву, — категорично заявил Барнс, когда они, вдоволь выспавшись и натрахавшись, сидели в кровати и ели холодные оладьи, запивая их таким же холодным кофе. — Он все сделает правильно. А потом мы сможем выйти из тени. — Уверен? — только и поинтересовался Брок, понимая, что только Капитану Америке подвластно вернуть им доброе имя. — Да, я знаю, где он живет. — Сегодня? — Брок поцеловал Барнса в уголок губ, слизывая взбитые сливки. — А когда еще? — пожал Барнс плечами. — Значит, снова переезжаем, да, дорогуша? — Брок шлепнул его по голой заднице, тоже вставая и помогая убрать посуду из кровати. — Только учти, это последний раз. Я заебался переезжать. — Я тоже… Я тоже. 4. — Вот так, Стиви, — Баки дождался, когда тот вернется с новой кружкой кофе. — Я помню тебя, помню, как любил тебя. Но тот человек, которого любишь ты, давно умер. Остался я. Тот, кто безумно дорожит тобой, но любит Брока Рамлоу, двуличную скотину и предателя, как сказали бы некоторые. Но мы не о нем сейчас. Баки вздохнул, собираясь с мыслями и обхватил себя за плечи, будто бы ему было холодно. — Мы нашли эту чертову тетрадку, Стиви. И я хочу отдать ее тебе, зная, что только ты распорядишься ею правильно, не позволив никому больше творить с людьми нечто подобное. Я бы еще посидел с тобой, но мне пора. Еще увидимся. И Баки легко спрыгнул с третьего этажа пожарной лестницы вниз, рядом с мусорными баками, и растворился в ночи. А красная книга осталась лежать на подоконнике открытого окна, к которому слишком поздно подошел Капитан Америка.