Blind love

      Это его мирок: немного громкий по утрам, топающий, играющий вместе со своим золотистым ретривером по кличке: «Микки». Он громко смеётся, когда по радио снова включили его любимую «Мани мани». Потому что Хосок понятия не имеет, как называется песня и кто те ребята, что её поют. Но между куплетами под четкий ритм хриплого голоса Хосок млеет. Да, вот так запросто, на барном стульчике. Но снова неугомонные ноги тащатся в пляс, когда вместо припева снова слышит «Wanna many many». И он поёт, громко, немного хрипловато с утра, а ретривер лает, пытаясь соответствовать хозяину. Своеобразно подпевает, поддерживает.       Да, у Хосока есть свой мирок. Кофе оставлен на потом, запиваются чаем грядущие ежедневные проблемы. Которых у него нет. Ему нравится всё. Уборка, стирка, готовка, выгулы собаки. Подолгу кликать мышью в компьютере, переделывая договор целыми днями по любимой работе (что очень странно), потому что прошлый оставил слишком близко. Мик принял его за обед. Ну с кем не бывает?       Своим друзьям (таким же малость долбанутым), он кажется зарядником. Этакое солнце по утрам, не скрытое хмурыми облаками. Определенно, Хосок — это их солнце. Они каждые выходные (за исключением некоторых) собираются у него дома, потому что у Хосока снова пусто (не считая собаки). Если ему повезло расположиться в мире и в обществе, то с его соулом (а точнее его поисками) дела обстоят крайне худо. Иногда, когда Хосок держит свои глаза открытыми, смотря, как на коленках у друзей располагаются их возлюбленные, его всё устраивает, но лишь до того, как он моргнет. В миг, когда глаза его закрываются, что-то шепчет ему: «Видишь, а тебе так не повезло».       — Хён? — отвлекает пухлая ручонка Чимина, когда тот потянулся к сахарным бубликам. — С тобой всё хорошо? — лицо этого радостного мальчишки испуганно, хоть и сидит рядом со своими любимыми, держит их руку.       — Да, со мной всё в порядке, — отмахивается он, принимаясь за чай. Крепкое отложили до следующих дней.       Я так одинок, разве вы не видите этого?       — Кстати, как там поживает Лин Сонхи? — располагаясь между Намджуном и Джином, Чимин положил на их колени свои пухлые ручонки, а затем, берясь за чашку, опасно отпил из кружки чай.       Допрос начался.       — Нет, снова промах. Она, конечно, замечательная, но не цепляет, — ахнул Хосок, когда к нему подсел веселый Тэхён и крепко обнял его за шею. На деле чуть не свернул, паршивец.       — А ты точно в те глаза смотрел? — подмигнул Чонгук, обнимая хёна с другой стороны Хосока. И в оба уха Чона полился заливисто звонкий и басистый смех.       — Йааа, вы такие извращенцы! Пошли вон из моего дома! — рычит Хосок, но не пытается их выгнать. На самом деле пустота давит сильнее.       — Ой, простите-простите, что не перекрестились, когда зашли в этот обитель девственности, — шутит Джин и, ёрничная, крестится. Падают все, Хосок лишь давит улыбку.       Так и не разобравшись, что к чему на душе у того, через пару часов все же выгнал их. И, подозвав Микки, нацепил поводок тому.       — Пошли, дружок, хозяину надо проветрить мозги. — Хосок грустно улыбнулся. Залез в серый свитер, черное пальто и чуть не оставил собаку дома. Мысли не давали продыху. К счастью, дождя не было, но всё к этому шло. Тучи сгущались клубами в мыслях, его разрывало молнией негодования. Вот ему бы так. Ну правда. Вся их дружная компания, дружили с соулами с детского сада. Встретились своими взглядами и больше не расставались. А у Чимина так вообще их два. А у Хосока ноль. Кисти сами превратились в цифру, когда все четыре пальца уперлись на большой. И лишь Чон догадался приглядеться внутрь ноля. В парке, где он гулял, сидела девушка.       Девушка.       Подходя ближе, от фонаря отскочил отблеск золотого браслета на её руке. И Мик, сорвавшись с поводка, принялся играться с огоньком на асфальте.       — Забавный у тебя пёс, Хосок-а. — улыбнулась девушка, поправляя на своем носе красный шарф, что закрывал половину её лица. Глаза. Её глаза были цвета топленого шоколада, не распитого в одиночку, ресницы черные, густые, обрамляли её веко, что казалось, та пользовалась косметикой. Но она была красива. Хосок себе вообразил.       — Откуда вы меня знаете? — испуганно прошептал Чон, усевшись рядом, пока девушка отвлекала его пса, играясь с яркими отблесками.       — Ты забыл снять бейджик с пальто, просто наблюдения. — В её бархатном голосе послышались нотки смеха.       Хосок сглотнул. Сердце ускорилось в ритме, кишки скрутились, стало прохладно внутри.       — Вы… — не успел он договорить, как девушка поднесла палец к его губам, приказав молчать. Она перевернула его теплую ладонь, где открылись линии его жизни.       Хосок не понимал, что девушка бормочет про себя, но старался не отрывать и не хихикать, когда ноготь проходил по нежной коже. Мик наблюдал молча.       — Ох, мне так жаль, — произнесла девушка.       — Что? Что такое, скажите… — он снова сглотнул, но уже нетерпеливо. Облизнул сухие губы.       — Я знаю, почему ты несчастен. Потому что в этом мире, где ищут друг друга по взгляду, тебе придётся искать глубже. Сердцем, Хосок. Но этот человек мудр. Он перевернет твою жизнь, тебе нужно терпение. Огромное терпение. Не жди, что любовь сама заползёт к тебе в твои теплые ладони, — девушка сжала их и снова посмотрела в глаза так пронзительно, будто что-то сказала.       Но Хосок её не услышал.       Сон. Всего лишь чертов сон. Но такой натуральный, пробирающий до дрожи, уходящий с холодным потом и, наверное, со слюнями Микки. Его язык липкий и влажный, облизывает Хосоку весь периметр лица. Тот хохочет, успокаивая его, трогая за ухом.       — Хороший мальчик, ляжешь со мной? — укрывает пса одеялом Хосок и двигается ближе к его телу, обнимает за шею, кладет голову на его лапы.       Хосок настолько несчастный, что вынужден греться теплом собаки.

***

      Утро не как данность, а скорее побуждение к нежелательному. Хотя, торопиться не стоит. Можно же полежать и так: с прикрытыми веками, поискать оставшееся холодное место под одеялом горячими стопами, попробовать поймать сон. Но тот не идёт, Хосок открывает глаза и понимает. Да. Он проспал.       — Твою ж маковку! Микки! — спрыгивая лучше Питера Паркера с кровати, Чон приземляется на стопы. Но, покачавшись, подумавши, поскользнулся на «переваренном ужине» Микки и кувырком впечатался в тумбу с нижним бельем затылком.       Крик стоял сумасшедший.       День испорчен, собака наказана, а Хосок, злющий, как сволочь, пробивается сквозь толпу сотрудников, проскальзывает в лифт. Застревает там сотней другой лишней килек, прижатой к стене. Оказывается, не дышать минут 10 вполне реально, и слава богам, что кто-нибудь случайно не испортил остатки воздуха. Хосок вышел последним, прикрываясь своим портфельчиком, обошел секретаршу на ресепшене. И когда решил, что пронесло, наткнулся на Сокджина. Они оба вскрикнули от неожиданности, вместо приветствия.       — Чего орешь? — вылупил глаза Сокджин, чуть ударив по плечу Чона.       — Опоздал, а ты? — стукнул в ответ Хосок Джина.       — Испугался. Выглядишь отвратительно, ну-ка, пошли в туалет. — Схватил под руку Хосока Сокджин, таща в направлении уборной.       — А может не надо? — умолял Хосок, пытаясь зацепиться за что-нибудь, но куда уж ему, по сравнению с главными плечами офиса.       Ввалившись в туалет, Сокджин выгреб из пиджака косметику. На самом деле малость, тонирующие салфетки, гигиеничка и тоналочка, чтобы выглядеть заебись.       — И что ж ты бабой не родился-то? — хмыкает Хосок, но сразу же меняется в лице, когда видит презренный взгляд, говорящий: «Я ж тебя выручаю, придурок».       — Ну всё уже? Я уже Барби, мам? Где мой Кен? — улыбается Чон, Сокджин фыркает, закатывая глаза.       — I’m a barby girl in a barby wooooorld. — отвратительно мерзко пропел Хосок, получив тычок в плечо.       — Ну, заканчивай в самом деле, ты! — уже строго прохрипел Сокджин.       Тут послышался звук смыва, вышел из кабинки Чонгук.       Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались.       — Кхм, хёны. Так что там заканчивается? — Пока двое соображали и складывали тычинку к тычинке, Хосок сбежал. Черный плащ ей богу.       На самом деле спасибо, Сокджину, что замазал Чоновы прыщики-синячки и всё такое. Но он же босс. Глава, чтоб его, этой компании. Не должен он вот так просто уделять ему внимание. Или же ему просто захотелось узнать, почему всё-таки тот их вчера вытолкнул?       — Хосок? Договор где? — откуда-то сверху над столом Хосока навис Намджун.        Да, что вы пристали то?       — Елочки-моталочки, Намджун, вы с Сокджином шаг ниндзя изобрели? — схватился за сердце Чон, но в самом деле вспоминал, где он оставил чертову флэшку.       — Хах, извини, приятель. — Намджун подсел на краешек стола и дружески приобнял. — Ну, так что?       — Ааа, договор? Он где-то был тут. — Чон пошарил по карманам и выудил флэшку. Хоть одно спасение в жизни. — А вот и она, родимая. — Широчайшая улыбка от уха до уха Хосока спасла от лишних вопросов, которые друзья, возможно, обсуждали по пути домой.       — Пойду посмотрю. Спасибо. — Ким слез, поправив волосы, удалился в кабинет Сокджина, где вместе с ним работал. Чон упал головой на клавиатуру.       Сон (или же реальность?) не давал покоя, те шоколадные глаза что-то сказали. Как бы странно это не звучало.       Третий этап столкновения с самыми «не разлей жопой» друзьями произошел под конец дня, когда Чон, прикрываясь щитом-портфелем пытался пройти мимо Тэхёна и Чимина.       — О, Хосок-хён! — пропел басом Тэ, заулыбавшись квадратно.       Где-то в мыслях у Чона всплыло «Failed». Пора заканчивать играть в игры. Это не его.       Чимин, повиснув на руке у Хосока, трепался о всяком. Может и Чону стать таким, а? Мальчиком-облачком. Быть воздушным, иметь эту ветреную легкость во всем, просто не заземляться. Но якорь Хосока тянет вниз так настырно и упорно, что тот жалуется на внезапную головную боль и отсутствие настроения и ретируется домой.       Сбежал. От всего, а всё из-за проклятой навязчивой мысли, что он просто обязан встретить ту девушку ещё раз.       Всё как во сне. Дубль два Хосока, только уже с американо и каким-то вкусным снеком из забегаловки, снова тот парк.       Микки радостный побежал распугивать птиц, что кормила незнакомка на лавочке, Чон понесся к ней, уселся на уголок скамейки и пытался взглянуть в те жгучие глаза, но преградой стали очки. Темные, зеркальные, в них отразилась удивленная моська Хоби и тот заскулил. Незнакомка оказалась мужчиной, который, не смотря на то, что пёс Чона распугал всех птиц, продолжал крошить сладкую булочку. Спустив шарф с носа, незнакомец показал лицо. Красивый профиль, почти фарфоровое лицо с этими пухлыми губами сердечком. Чон крепче сжал стаканчик и, хотел было что-то сказать, как незнакомец сам вставил пропущенные слова.       — Сегодня прохладно, да? — голос был хрипловатый, с нотками шепелявости в словах, Хосока пробрало мурашками.       — У-угуу. — промычал согласно тот, закусив свое смущение снеком. Лишь запив американо, поперхнулся и стал кашлять. Мужчина ему помог, похлопал по спине.       — С-спасибо, — прокашлялся Хосок и оба они снова сели на скамейку. Чувство неловкости нарастало. О чём ему заговорить с ним? Попросить ли снять очки, чтобы убедиться, что Хосок снова ошибся?       — Знаешь… а… Ты куда? — Хосок нашелся лишь тогда, когда незнакомец в зеркальных очках уже встал с тростью в руках, отошел на несколько шагов. Чон быстро прицепил собаку на поводок, засеменил следом.       — Зачем ты меня преследуешь? — спокойный ровный тон, который Хоби сносит, мать его, крышу. Что не так с ним?       — А куда ты уходишь в разгар разговора?! — Хосок не хотел цепляться, но сорвался ввиду своей горячительности.        — Оу, вот как. Так мы вроде и не здоровались, — остановился мужчина, чуть подняв бровь над оправой очков.       — П-привет, меня зовут Чон Хосок, 27 лет. Будем знакомы, — боязно протянул руку.       — Ну здравствуй, Хосок-а. Я тебя старше, поэтому обращайся ко мне на хён. Мин Юнги, 29 лет. — Юнги как-то странно пожал руку, чуть коснулся её внешней стороной бледной ладони, лишь потом пожав. У Хосока забилось сердце чаще.       — Х-хорошо.       Микки залаял и тянул поводок, пытаясь погнаться за кошкой.       — Такой же громкий, как и хозяин. Мне пора, прости. — Юнги снова натянул шарф до очков, зашагав вровень с тростью. Хосок даже не успел спросить, появится ли он здесь ещё.

***

Мы просто птицы дальнего странствия. Слишком рано покинут наш дом. Потрепали наши перья обстоятельства. Одиночество нам стало приютом.

      Где-то на низине, в самых потаенных местах лежит снег. Ярко-белый, не скрашенный серостью выхлопных газов автомобилей. Сияет алмазной пылью, вырисовывая дорогу вдаль. Посмотришь на небо темно-синее, безоблачное ночью, звёзды собрались в созвездия. Хосок, наверное, любит зиму. Так легче забыться, забраться в комок из теплых одеял, заедать несчастья сладко-мучным. Не беспокоиться о фигуре, потому что уйдет и не отложится. Ветер крепчает, набирая силу, он шепчет, унося шапку Хосока, тот бредёт за ней. Непослушная вещь катится по вытоптанной белой дорожке, достигая чужих мысок ботинок. Хосок поднял шапку, разогнулся, чтобы сказать спасибо, но не смог. Тот человек в очках. Что-то в нем неощутимое, нетронутое, на первый взгляд совсем колкое. Хосок тянет к нему руку, Юнги поймал.       — Зачем? — ощутимо сжимает руку Чона в своей, раскрывает тонкую ладошку Хосока.       — Я просто хочу знать, — говорит Хосок осторожно, боится спугнуть.       — Ты должен понять, что-то, что находится под очками не главное. Этот мир сошел с ума, сказав о том, что соулмейты видятся глазами, а не сердцем. Все соулмейты родились из одной души, поселенной в двух телах. Они вынуждены искать друг друга, а когда найдут, обретут покой. — Юнги замолкает, хочет убрать свою руку, как Хосок хватает его, прижимая к себе, обнимает в порыве.       — Я что-то чувствую, но…я не знаю, что. — Задыхаясь слишком морозным воздухом, через вдох говорит Хосок.       — Я тоже, — сверкнула улыбка Юнги, озарила все темное небо. Хосок зажмурился, а открыв глаза, заметил проталины в снеге. Кажется, весна уже близко.       Сделав громкий вдох, Соки проснулся. Протер глаза и встал попить живительной влаги. Немного лишь пришел в себя, когда Мик затерся влажным носом о щиколотки.       — Я снова его видел. Того человека, Мик. Как ты думаешь, он тот самый? Или твой хозяин настолько безнадежный, а? — Хосок сел со скрещенными ногами на холодный пол, почесал ушко псу. Тот ткнулся мордой, облизал лицо хозяину, надеясь хоть как-то освободить от грузных мыслей.       Совсем недалеко Юнги уже пил кофе, слушая какую-то аудиокнигу Стивена Кинга. Растворялся в голове диктора, но не засыпал, всё думая о тех глазах.       — Такой смышленый. — Юнги попытался улыбнуться, но из глаз покатились слезы. Он никогда не хотел попадаться бы ему на той лавочке. Мин Юнги — слепой.

***

      Среди шумного офиса пчел, что жужжат по делам, не вяжется грустно-молчаливый Хосок. Совсем не ведающий, о чем его просили и зачем посылали полчаса назад.       Друзья уже тут как тут.       Сначала они изображали докторов, которые пытаются накормить Хосока весельем. Дурачились, и даже Джин зашутил свои фирменные шутки. Правда Хосок слабо улыбнулся, когда Чимин засмеялся звонко и беспечно так, что нечаянно хрюкнул. Полегли все, к тому привязалась парочка из Тэгуков прозвавших его «поросеночек».       Чиминка надулся, спрятавшись за Хосока. Тот мягко обнял его и сказал друзьям спасибо. О причинах внезапной меланхолии всё же утаивал. Пока ещё слишком рано.       Они тоже не торопили его. Действительно понимали, что их любимая сваха и, конечно, лучший друг, когда-нибудь познал бы плоды одиночества. Друзья хотели бы ему помочь, но не знали чем. И лишь рассудительный Намджун, взглянув в окно, сказал подождать. На деревьях, уже появлялись первые бутоны.

***

      Следующая неделя весны разлилась дождями, затопила людей в своих мыслях. Закрыла по домам. Одному Чону всё же важен тот незнакомец-хён, которого он выжидает на лавочке часами. И снова не дождавшись, пошел домой. Лишь только взял с собой американо. Зонт как назло вырвал из скользких рук ветер, и тот унесло за множество метров, где тянулись темные тучи.       — Хорошо, будет по-твоему, — посмотрел на небо Хосок. На лицо того упали несколько холодных капель в ответ.       Руки грелись о стаканчик, ноги, замоченные в воде, сменялись так быстро в беге, что Хосок не заметил, как воткнулся в чью-то грудь и вылил весь американо на мужчину.       — Ой, — вздохнул Чон, боязливо поднимая глаза.       — Ну что ж. Я хотел выпить американо, теперь отожму пальто и выпью, спасибо, Чон Хосок. — прохрипел Юнги, делая презренную улыбку.       — Юнги-я, простии. Я… пойдем! — Хосок взял хёна под руку, навесил темный зонт над их головами. Юнги в полной растерянности боязливо сжимался рядом с Чоном маленьким котенком, который потерял свой дом. Хосок тащил его к себе в квартиру, чувствуя, что должен. Так ему говорило сердце.

***

      Свет перемешивается с тьмой и наоборот. Из-под ног уходит ощущение поверхности и кажется, будто летишь в темном космосе, касаясь руками звезд. Всего лишь лифт, который как-то странно гудит, норовя вот-вот сорваться с крепежей, красиво упасть на минус первый этаж в ад. Юнги дрожащий и мокрый, слился с задней стенкой лифта, ожидая, пока его успокоят, как делает всегда сестра.       — Ах, упертая ты железяка! Ну, поехали уже, чего ты ждешь? Слушай, а может лестницей? О! — улыбнулся Хосок, закрывшимся дверям упрямого лифта. Тот двинулся в путь неспеша. Юнги зацепился за поручень, но при резкой остановки лифта, что тормознули соседи, он впечатался в спину Хосока.       — Пожалуйста, давай выйдем, мне страшно. — Мин сжал руки Хосока, шепча бархатным голосом ему на ухо. Сказать вслух не мог.       — Прости, хён. — Чон обнял Юнги, снова запустив развалюху по этажам, Юнги успокаивался, но лишь до двери Соки. Их ждал неугомонный Мик.       Как только открылась дверь, пёс влетел на Хосока, стоптав ему одежду лапами, начисто вылизал лицо. Кинулся было к Юнги, только тот упал.       — Держи своего пса на расстоянии, окей? — сглотнув тихо, проговорил Юнги. Вроде бы он рад, побывать у соула в квартире, но темнота и лишь легкие черты света, что видит в очках Мин, ему не нравятся. Предстают ужасными чудовищами в мозгу, лишь голос Хосока выманивает из мрачных фантазий, угощает сладким хлебом.       — Тебе плохо? — Чон присел рядом с Юнги, помог подняться.       — Все в порядке, просто незнакомая обстановка меня пугает, я сам. — Пойти без трости-зонта было ошибкой. Руки не те, что прежде, не воспринимают стены, ноги лишь больше путаются, а от счастливого гавканья пса, который наконец-то дождался хозяина, закладывает уши. На глаза у Юнги наворачиваются слезы. Он такой беспомощный в чужом доме, вынужден блуждать не раздетым в царстве темноты и глухоты.       Хосок не спрашивал, он молча помогал ему найти ванную, скинуть пальто и ботинки. Молча любовался его бледным телом, скрытым под мокрой водолазкой и сладким американо. Чон мыл его тело осторожно, слегка промачивая губку в мыло, растирал нежно, словно масла. Держал порывы на поводке реальности, он не может начать целовать это беззащитное бледное тело сейчас. Мучить в страстных муках и стонах, смешиваясь со смуглым телом Хосока.       — Уже все? — пробудил из оцепенения Хосока, который вглядывался в соблазнительное адамово яблоко Юнги.       — Да.       Хосок вымыл руки и свои грязные порывы целовать Юнги, пока не умрет.       Тело Мина скрылось за тонким хлопком футболки Хосока, немного растянутой, но так даже лучше. Юнги с открытыми ключицами и чуть взъерошенными волосами очень шло. Усевшись на диван, гость почувствовал себя в безопасности, на колени к нему лег пес. Проскулив, Мик мордой затерся о руки Юнги, тот не стал прогонять. Нащупав пальцами его шерсть, гладил. И это казалось таким нормальным и привычным, будто эта квартира всегда принадлежала Юнги, он просто вернулся из какого-то путешествия. Вернулся домой.       Хосок, прошедший курс кулинарии от Джинминов, знал, что путь к сердцу лежит через желудок. Юнги не отличался вредностью и прихотливостью. Ел со смаком и аппетитно причмокивал розовыми сахарными губками. Хосок то и дело сглатывал накопившуюся слюну.       — В готовке ты мастер. Очень вкусно, спасибо, — улыбнулся губами Юнги, ища пальцами салфетку.       — Оставайся. — Хосок не сдержал в узде язык.       — Что? — Юн, казалось, поднял глаза и смотрит из-под темных зеркальных очков на него.       — Пожалуйста, останься на ночь. — Рука его схватила бледное запястье, окольцевав нежно, гладил большим пальцем выступающие вены.       Юнги жалел, что не отверг его.

***

      На экране какая-то драма, а Хосок что-то рассказывает своим мягким голосом. То ли о сюжете, то ли о своей жизни, Юнги не запомнил. Спокойный голос, ровное дыхание и чуть частая тахикардия сердца Чона казались Юнги колыбельной, не спетой матерью или сестрой в минуту его бессонниц. Когда его глаза жалила болезнь, сжигала зрение огнем, превращая зрачки в тлеющий пергамент, заполняя тьмой.       — А вот теперь... - Хосок осекся, когда нос Юнги уткнулся ему в шею, а зеркальные очки сбились к самому кончику. Чон задержал дыхание, когда увидел закрытые глаза с узорами капилляров и вен, густые черные ресницы. Почти те же глаза из сна, только еще прекрасней, хотя разве можно?       Младший осторожно снял очки, пытаясь не разбудить разомлевшего и сытого хёна. Руки гладили угольного цвета волосы, забывались в их мягкости. Хосок дурнел от Мина. Хотел его не телом, а душой, засунуть под распухшие ребра, такого озябшего и несчастного в дождливую весну. Проносить его на руках, уберечь от закрытых лифтов и разбросанной обуви, о которые Юнги спотыкался, ругаясь. Спасти его из этого темного мира.       Телевизор был выключен, пейзаж за окном сменился на ночной, загорелись уличные фонари. Микки посапывал носом почти убаюкивая Хоби, но того не морило. Спокойное дыхание Юнги лежало у него на ключицах, руки его цеплялись за полувер Чона. Так вцепляются в жизнь. Хосок смотрел на него беспокойного, продолжал гладить, приговаривая, что все хорошо. Пока Мин не различил во сне его голос и открыл свои глаза.       Глаза.       Хосок смотрел в эти бледно-голубые, подобно лазури в дождливое время. Слышал свой собственный смех, когда теплый грибной дождь щекотал его босые стопы и ласкал лицо. Суженый зрачок был похож на маленькую вселенную с множеством звезд заключенной внутри. Из глаз Юнги потекли слезы, прежде чем он заметил, что на носу ничего нет.       — Не смотри. — Юнги закрыл свои глаза, отстранился. Хосок прислонил Мина к мягкой обивке, гладил его совершенное лицо.       — Это ты. Вот почему я не мог найти тебя. — Хосок шептал, не переставая гладить острый подбородок Юнги, обводил скулы, приближался к губам.       — И что? Ты рад? Рад тому, что твой соул слепой, да? Ах, подожди, я перевезу свои вещи, и мы заживем, душа в душу! — Юнги плевался сарказмом, метко, и если бы не теплые руки Чона, он давно бы огрел его чем-нибудь.       — Правда? — Чон надеялся, что Мин останется здесь.       — Ты совсем ебобо? Зачем я нужен тебе такой беспомощный и немощный? Я всем доставляю проблемы. Взять мою сестру, которая могла бы давно заиметь счастливую семью со своим соулом и родить детей. Но нет же, у нее же есть бесполезный брат, который свалился на ее голову. — Юнги плакал, с закрытыми веками, судорожно втягивая воздух, корчился от боли.       — Юнги-я, ты не ничтожный. — Хосок вытирал его слезы, холодные и горькие.       — Оставь меня одного, Хо… — Бледная рука впилась пятерней в ключицы Чону, четко разграничивая позиции. — Я не хочу быть твоим соулом. Пойми меня, — прохрипел Мин, обнимая себя за плечи. Чон отстранился, придерживаясь за свое сердце. Его полоснуло холодом слов Юнги.       — Ты же шутишь, да? Я так долго был один. Я буду заботиться о тебе 24/ 7, если хочешь, я создам 8 день неделе и 25 час, прошу, я останься… — Чон комкал своей горячей ладонью брюки Юнги, разглаживал складки у него на душе. Противоречия хёна тонули под натиском теплых рук, обнимающих его холодные плечи. Обидные слова гнева застревали в горле, так и не высказанные на языке. Хоби поцеловал его, забираясь тонкими пальцами в его густые и мягкие волосы. Юнги не смог отпихнуть, как не старался. От своего невозможно избавиться, как бы оно ни было, он притянется магнитом, найдет тебя даже за зеркальной стеной. В смертные часы, вознесет к небесам. Даже если крылья твои сожжены, отдаст свои. Не покинет тебя никогда. Юнги втерся в руки Хосока, как приятный тающий снег, холодил пальцы, извивался и покусывал в ответ губы. Наткнувшись на его возбуждение, отстранился.       Хосок жарко выдохнул Мину в шею, повалив рядом с собой, заманил его в свой хороший сон. Юнги давно не видел яркое небо, цветное, отдающие лазурью, ярко сочная зеленая трава и цветы. В поле, где гулял теплый ветер, сидел Хосок, плетущий венок из полевых цветов.       — Где я? — Юнги мучили чувства, смешанные со страхом и радости. Он понимал, что это сон, но хотел взять от него так много. Запомнить каждый пиксель.       — Я поделился своим сном для тебя. Сядь, уже начинается. — Хосок потянул руки Мина, усаживая рядом, надел свой цветочный венок на его голову, обнял за плечо, показав вдаль. На горизонте встало яркое солнце, с лазури полился теплый дождь, который щекотал Юнги лицо, оставлял капли на ресницах Хосока. Мин видел его. Каждую черту той улыбки, изумительные ямочки, яркость в карих глазах корицы. Той, что заполняла весь дом, обволакивала весь дом под рождество.       Юнги бы хотел поделиться этим воспоминанием с Хосоком.       — Смотри! Радуга! — крикнул Хоби, как будто сам нарисовал руками ее. Яркие полоски цветов проступали над ними, казалось, подними руку, и она останется на ладонях. Юнги поднял, ощутил, что его пальцы ласкают шелковые простыни в реале. Рядом мирно спящий Хосок. Сомнения подняли Юнги на ноги в утреннюю рань, когда взошло солнце.       Мин бежал из дома соула, вызвал такси на голосовом наборе смартфона. Сел спешно в машину, гонимый своими комплексами, в ушах раздавался хлыст вожжей, они были прямо по сердцу.       На пороге его квартиры встретила сонная сестра. Брат выглядел так, будто прошел Арктику пешком. Уставшим и замерзшим внутри.

***

      С глухим стуком с кровати упало настроение. Закатилось в самые недосягаемые пыльные уголки, съедено подкроватными монстрами. Хосок вздрогнул всем телом, когда его радуга полилась грязью, а некогда лазурное небо стало кровавым.       — Хён? Юнги-я? — его голос такой беспомощный в этой тишине квартиры, и только стук когтей Микки по паркету. Пёс забрался на кровать, заскулил жалобно, прося прощения о том, что не смог удержать.       — Ничего, дружок. — Хосок поцеловал пса между ушек, вставая с нагретой постели. Уже полдень выходного. Самых размазанных его дней. Будто художник его жизни и вовсе захотел выкинуть картину, случайно замазав всё угольной краской.       Его соул. Нашелся единственным во всем мире. Раненным внутри, но не хотел быть спасенным. Хосок копался в интернете в надежде найти его. Хоть что-нибудь узнать о его чудесных глазах, или о их владельце.       С глазами вопрос решился быстро. Чуть полистав о симптомах, Чон заливисто взвизгнул, находя лечение. Его соул сможет видеть. Не так, как прежде, но этого достаточно, чтобы не уходить в глубинные думы извечно черного и мрачного. Юнги сможет не бояться, только…       Хосок прервал свои мысли, поджав нервно губы, закусив их зубами. Сдернул клыком подсохшую корочку, слизав рубиновую капельку.       …если он согласиться.       К молчанию прибавилась излишняя угрюмость Хоби, лишняя складка между бровями. А вечерами раздирающие думы. В доме стало пахнуть кофе, крепким не дающим уснуть, почти как хён. Он его сахар положенный в кофе, такой же бледный, с тихим хрипотцой в ушко, сладкими губами. Только вкус у Юнги горький, с беспомощностью под соусом слепоты.

***

      Пошарив по бездонной пустой банке ложкой, можно выковырять совсем немного остатков кофе, наполовину с болью. Но и этого даже не хватит, чтобы снова заменить сон на думы. Пришлось тащиться в круглосуточный. Накинул пальто на уставшие широкие плечи, а пса потискал за ушком.       — Уже поздно для прогулок.       Словно мать предупреждает Хосок пса, хотя, может, сам себя отчитывает, и все равно хлопает дверью с другой стороны. Уже на улице он кутается, поправляя полы, застегает на две пуговицы, ускоряя шаг.       Круглосуточный пустой, лишь мелко звенят колокольчики на входе, пробуждая кассира.       — Здравствуйте, извините. — Он прогибает спину, делая много наклонов головой, и так почти в режиме стелса тащится к бакалее. Выбор кофе совсем в минуту, первый попавшийся. Чон схватил его и с разворота впечатался в даму с корзинкой. Та не удержалась на скользкой плитке, упала бы вниз, если бы Чон не подставил вовремя руку. Словил.       — Еще бы чуть, да? — девушка вцепляется в грудки пальто Хосока, приподнимается. Чон часто моргает, смотря на нее. Она такая знакомая, как будто видел ее, но где?       — Спасибо, после смены спать хочу жесть, — вздыхает она, поправляя красный платок у горла. — Все в порядке? — ее руки чуть дотрагиваются до рукава Хосока.       Тот просто кивает, отмахиваясь.       Мы уже знакомы?       — Хорошо, — кротко отвечает девушка, как бы подтверждая то, что Чон с добрым спит по 4 часа, вздрагивая во сне.       Цокая каблуками по плитке, она раскладывает продукты, пока Чон прячет руки в карманах, сдирая кутикулы с большого пальца. Перебирая все воспоминания, он копает глубже в памяти, во снах. Похож на запыханного искателя приключений, который в поту и в мыле раскапывает могилу предка. Только могила пуста.       — Как не хватает? — её голос с ноткой дрожания, она почти высчитывает каждую вону в своем кошельке. Быстро думая, куда потратила, сколько придется оставить в магазине и снова вернуться.       — Я заплачу. — Хосок как всегда сама доброта. Кассир лишь пожимает плечами, высчитывая, сколько надо доплатить. Девушка кусает губу в стойкой матовой красной помаде, неуверенно складывает продукты в пакет, пока Хосок платит. Похожи на семейные покупки. Может когда-то случались с ней, до того, как совсем стало плохо.       На выходе Хосока ловят накрашенные в красный ногти, легким щипком за ткань рукава.       — Спасибо. Не надо сдирать кутикулы, чтобы вспомнить, кто я. — ее рука вынула кисть Чона, где большой палец кровоточил.       — Как ты, — почти пробубнил под нос Хосок, оборачиваясь.       Они сели на лавочке в парке, хотя могли бы и выбрать место потеплее. Девушка закурила, расползаясь по лавочке, прижимаясь к Хосоку, тот не отодвигался. Ресницы ее затрепыхались, когда никотин попал в легкие. Затем затяжной выдох. Начало рассказа.       — Я Мин Юнджи. Сестра твоего соула. Встретились мы во сне. Почему? Потому что только ты можешь вытащить братца из этого ледяного дворца, что он сам себе построил. — Юнджи стряхивает пепел в траву, снова затягивается.       — Типа как Эльза? — вставляет Чон.       — Ага. А ты Анна, которая может до него достучатся. Третьи вам не нужны. Я скорее обстоятельство, просто случайный ход конем. — Полуулыбка. Хосок бы мог ей любоваться, если бы не был влюблен в ее брата.       — Вы похожи. — Скорее констатация глубины мыслей, чем внешности.       — Мы от разных отцов, просто носим фамилию матери, папки наши ее не выдержали. Так что выросли мы сами. — В ход пошла вторая сигарета, Чон не стал препятствовать.       — Что случилось с Юнги? — вопрос в десятку, четкое попадание в суть.       — Ты такой не терпеливый, сразу к сути. — Она по-доброму улыбнулась, закинув нога на ногу начала рассказ. — Так вышло, что Юнги всегда был угрюм, без друзей. Хотя пока мать тянула семью, а я в вузе была, спрашивала и звала кого-то из соседей с детьми. Чтобы ее тишина не душила. Вот как-то раз, они с мальчишкой каким-то и не поладили. В итоге тот влиятельный пацан, братика запер на крыше. Без верхней одежды.       Чон закашлялся, Юнджи похлопала по спинке.       — Потом заболел. Тяжело. Наверное, месяца три в больнице. Мы его тянули, как могли, я квартиру сменила, нашла подработки полный рот, деньги высылала. Да и мать тоже по трое суток пахала на лекарства. В итоге осложнение на глаза. Лечение не потянули, братик рукой махнул, сказал, что и так справится. — Девушка осеклась, выдохнув тяжело. — Я перенесла его 45 попыток покончить с жизнью. Каждый раз, спасала его, а он плакал, отталкивал. Говорил, что причиняет нам боль. Не заслуживает нас, раздевает до костей. А потом умерла мама.       Хосок достал пиво, и звонко щелкнул открывалкой.       — Эх, опять приду к Дохва не трезвой, — огорченно вздохнула она, принимая хмель, затушила окурок и выпила. — Смерть матери он пережил стойко. А я все ждала, когда хлынет цунами. И оно хлынуло. Красной ванной, переливающейся кровью за бортик. Я помню, кричала. Дохва скорую вызвал. Спасли. Как-то раз, я шла после посещения, а тут ты. Хороший такой, с собачкой. Ты чем-то мне Дохву напомнил, еще ярко так улыбнулся. Меня до мурашек прошибло. Я поняла, что это ты.       — Как?       — У нас по девичьей линии, что-то типа экстрасенсорных способностей было. Вот и вижу видения. Ты не пойми неправильно. Мой Дохва хороший человек, он за меня волнуется. Но я не могу бросить брата, он ревнует. Мне уже 35, и до сих пор нет той семьи, которую он хочет. — Банка опустела, Юнджи выкинула ее в рядом стоящий бак.       — Думаешь, если я оплачу операцию, Юнги согласится? — Хосок не моргал, когда Юнджи положила руки на его плечи.       — Хосок, вытащи его из плена. Я больше не могу его спасать. Он снова мерзнет, но притворяется, будто все хорошо. Проводишь меня до дома, — скорее не вопрос, а утверждение. Хосок взял пакеты нуны, поплелся за ней. Юнджи намеренно хотела показать, где живет соул. Уже в подъезде, она прижалась к нему тесно и что-то зашептала в ушко.

***

      С той стороны холодно и темно, если запустить воображение, придут отражения душевных монстров. Некрасивыми чудищами вырежутся из скрипящих половиц, разевая широкую зубастую пасть. Так и хотят откусить добрую половину, а то и заглотить целиком.       Щелчок замка в квартире, шорох одеяла.       — Сестра, это ты? — хриплый уставший голос, у Юнджи ёкнуло сердце. Живой.       — Я, братик. — Она разулась, вошла в комнату, легла прям в пальто на ноги Юнги.       Братец тяжело вздохнул, учуяв знакомый одеколон с ее ткани, от сестры тянуло хмелем.       — Дохва опять будет ругаться. — Его бледные пальцы погладили макушку нуны, та жалобно простонала, закрывая глаза.       — Пусть ругается. Я работала, мне можно.       Может и нельзя, какая вообще разница, когда она просто устала.       — Ты не одна пришла, же да? — пальцы брата отпрянули от ее вороного цвета волос, сжались в кулак.       — Чушь мелишь. Юнги-я.- добавила она, приподнимаясь, заглядывая в выжженные глаза брата, что сами по себе были на мокром месте. Погладила его по щечке, стерев слезы.       Потерпи, братик.       — Завтрак будешь? Оладушки с сиропом, хочешь? — Юнджи потрепала его, волосы и баз того всклоченные, получив кивок она встала. Но не смогла уйти, Юнги вцепился ей в руку.       — Если вдруг увидишь Хосока, пообещай не разговаривать с ним. Не тащи его за мной. Он ищет, а я просто не хочу ему причинять боль. Быть обузой. — Его слова словно стеклянная пыль, впивалась в кожу тысячами игол в кожу. — Обещай!       — Хорошо, братик, — она скрестила пальцы, когда Юнги убрал руку. Он знал, что Юнджи не обещает.

***

      Сжатый воздух в его легких, выдыхается тяжело и долго. Паническая атака закончилась разбитым зеркалом и горячительным выражением себя. Не поражением на этот раз, хотя его руки были настолько близко к лезвию. Он ощущал, как его голова раскалывается на две половины, а маленькие капли рубина смачивают его ладони. Слезы капают с его кончика носа, раковина плотно сжата ладонями. Он еще здесь.       — Идем, Юнги-я. — Сестра хватает его мертвой хваткой медведя, но такой теплой и родной, что Юнги подавился всхлипами, взвыл от всего сразу. От его боли, внутри и снаружи. Внутри его сдавливало тисками ничтожность, голоса в его голове говорили сдаться. Может поэтому его песни такие мрачные. Мрачные, но прекрасные. Юнджи всегда восхищалась его глубиной мыслей, рифмами. Или может она лгала?       Юнги тряхнул головой, проснувшись. Сжал в руках одеяло, он громко промокнул собственной слюной сухое горло. Ощупав свои запястья, тер пальцами только старые порезы, уже давно зажившие новой кожей. Где под ней догнивала старая.       Аккуратно встал на обе стопы, под ними шуршали листы а4. Как совсем недавно в парке, когда он наблюдал за ним.       — Микки, принеси! — Чон кинул своему псу сухую палку, оглянувшись увидел, как с лавки за ним наблюдает человек в черном.       — О, здравствуйте! Хорошая погодка сегодня? Хорошего вам дня! — все сказано с яркой улыбкой сердечком. Будто его сердце и, правда, показано всему миру. — Кто хороший пес? — Хосок наклонился почесать пса за ухо, и тот громко тявкнул. — Конечно же, мой Микки хороший!       Юнги прижал руку в перчатке к сердцу. Пытаясь остановить его трепыхание. Все равно, что накрыть попугая клетку из гнилых ребер пеленой ночи. Что сейчас он чувствовал? Радость? Через эти простые фразы? Его соулмейт хороший? Хороший ли Юнги для Чон Хосока?       — До свидания! — Чон помахал Мину и увел Микки из парка. Еще тогда не знакомый с ним, но уже родной.       Подожди, это я. Хосок… Хосок, спаси меня.       — Плохой сон? — в мысли ворвалась Юнджи реальностью, уставшая, но пахнущая едой. Она молча подбирала стихи брата, складывая листы ровной стопкой.       — Плохая жизнь.       Её бы продрогло до костей, как обычно бывало по началу. Но к его кошмарам в голове привыкаешь. Привыкаешь настолько, что становиться все равно. Лишь ночами приходит осознание, что брат снова чуть не открыл проход на тот свет.       — Ладно тебе, я приготовила обед, раз завтрак ты решил проспать. — Она улыбнулась, чмокнула в щечку брата и обняла, вороша смолистого цвета макушку густых волос.       — Новая песня? Она закончена? Мне отнести продюсеру по пути на работу? — Юнджи спрашивала его легко, не сомневаясь, что самую черную пещеру он опишет так, что захочется наблюдать ее ужасы.       — Если можно. Юнджи? — Мин тихо смял ее пижамные штаны и выправился, посмотреть в ее темные глаза. — Я снова хочу сделать это. Не планируй ничего на пятницу…       — Сделать что? — она чуть тихо сглотнула.       — Сыграть на фортепиано.       — Хорошо, я приведу тебя в порядок. — За улыбкой она скрыла, то, как больно было в прошлый раз, когда он выл, содрогаясь от звука клавиш.

***

      — Э-э-э, ребята? — мышца глаза подрагивала, когда к кадыку оказался подставлен пластиковый ножик от бисквитного рулета. Так себе угроза, но пять пар глаз, действительно пугают. Кажется, даже моргнули одновременно. Жесть.       — Уже месяц тебя словно накрыло медным тазом! — возмутился Чонгуки, Кимы закивали.       — Или тебя посетила птица Обломинго! Ты плохо ешь, спишь и вообще! Хён! — Чим снова пытался закатить лекцию о 50 оттенках заботы Пак Чимина.       — Но… — Хосок попытался вставить лишнее дыхание, но пластиковый ножичек в руке Тэхена прижал тонкую кожу. И тот собирался что-то сказать, пока термопот не издал звонкий сигнал о том, что он нагрелся.       — Пацанва! Мы чай-то будем пить? — вскрикнул Намджун, пока все, толкаясь чашками и бедрами, толпились у краника термопота.       Хосок было уже вздохнул облегченно, но длинная ладонь Намджуна легла на его узкие плечи.       — Слушай, я долго терпел. Но теперь я вижу, что тебе действительно нужна наша помощь.       Вся компания из пяти человек синхронно развернулась, кивнула и обратно отвернулась, принявшись наливать третью чашку.       — Вы, это, завязывайте с синхронностью-то. Реально стремно, парни. — Хосок дрожащим голосом улыбнулся, и веселый смех заполнил кухню.       А может и растопил и тот айсберг, что замерз между ними и Хосоком. В любом случае, Хосок хотел выговориться.

***

      Мир Юнги запечатан между клавиш. Между белым и черным, минором и тихими звуками. В глубине находиться серый, где-то там поскрести если ногтем, вычерпнув пылью. Яркого у него не осталось. Хотя старомодное это в его стиле. Фильмы черно-белым, немые актеры мимы. Плавное движение, и вечно перебивающий на помехи кадр.       — Пришли, — тихо говорит Юнджи, почти касаясь уха Юнги губами, приоткрывая скрипучую дверь.       Сердце его пропустило удар, отдалось во всем теле зияющей черный дырой. Юнги задышал чаще. На секунду-другую организм его насторожился, выискивая опасности, выпустив немного адреналина. Вдруг придется использовать «бей или беги». Не широк выбор, когда не знаешь куда бить, еще больше куда бежать. Если это место сплошная тихая темнота.       Похоже, подвальным помещением давно не пользовались. Запах плесени, да и вообще, признаться, дышать здесь тяжело. Паутины так много, что Юнджи приоткрыла дверь и взяла тряпку.       Она ругалась тихо, бурча под нос, больше похабив на ворчливую старушку. Хотя сам он знает, что такой же. Похоже стариковское у них в крови.       — Давай, братик, садись. — Сестра подвела его к фортепиано, усадила на твердую кушетку.       Юнги тихо вздохнул, сестра сжала зубы и кулаки.       Первое касание после долгого времени, оглушающая нота фа, нога сама нажала на педаль, удерживая глубину звука. Ничего. Ни истерик, ни всхлипов.       — Всё хорошо? Юнги-я? — она чуть наклонилась, когда брат уже брал септдоминанту ре. Юнги был счастлив. Он снова может играть, наслаждаться каждым звуком, и теми песнями, играющие в его снах.       Он коротко кивнул. Юнджи улыбнулась, отпросилась на несколько минут. И лишь на пути столкнулась с мужчиной.       — Вы не ушиблись? — Сокджин, осторожно придержал за локоть. Из-за широких плеч Кима выплыл Хосок.       — Все в порядке. — Она ухмыльнулась, заглядывая в глаза Сокджину. Она знает, что актриса в ней не дождется Оскара, и он ей не нужен. Она словно сама госпожа судьба.       — Юнджи-нуна… — немой вопрос Чона засел на языке, как только он услышал ту мелодию мани мани.       Она его звала и он, гонимый, спустился в подвал, стараясь ступать тихо.       Юнджи улыбнулась тупящей пятерки друзей, которые снова прозевали друга.       — Пока-пока.       Они заглянули вовнутрь, но не спустился ни один из них. Чимин заплакал глядя, как Хосок-хён вытирает слезы, глядя на своего соула. Тот тоже его чувствует, знает, что Юнджи привела его. Оставила за собой след из подсказок.       — Чимин-и, перестань, малыш. — Намджун сидя в кафе, вытирает большим пальцем сладкие слезы с его лица. Сокджин целует его в запястье.       — Наш Хосок-хён нашел его, — улыбаясь себе в чашку, пробубнил Чонгук.       — Да, как когда-то давно мы, — заключил Тэхен.       Он был чертовски прав.

***

      Когда пальцы нажали последнюю ноту, раскладывая аккорды, словно покер. Юнги отпустил педаль, звук потерялся с его дыханием.       — Как ты здесь оказался? — он должен быть в ярости, оттого, что сестра позвала его по ветру, с дождями и прочими стихийными бедствиями. Внушила события ментально. Но Юнги спокоен, даже счастлив, оттого его ладони снова замерзли.       — Случайно. Поверишь? — Хосок не врет. Это действительно совпадение, чересчур удачное. Фуллхаус, мать его.       Чон подходит, кладя свою руку на его уставшие плечо. Юнги вздохнул так резко, будто ударили по легким.       — Хосок. — голос дрожащий, срывающийся.       Его тонкие пальцы скользят по пальто, обнимают. Чуть наклонившись, Хосок оставил мягкий поцелуй в густых темных волосах. Юнги задрожал, не смог выгнать.       — Сыграй еще раз ту, мани мани. — Он усмехнулся, у Юнги тоже уголок губ обнажил розовые сахарные десна.       — Хорошо.       Чон сел рядом с ним, долго наблюдал, как его бледные пальцы нажимают клавиши, чередуя, белые с черными, наоборот. В миноре, звучал мажор. Юнги окрашивался в цвет постепенно. Хосок его палитра.       Они оба развели у себя в животе питомник бабочек. Они взлетали, щекоча их легкие, голосовые связки. Юнги смеялся. От какой-то тупой шутки Хосока. Даже поначалу не понял, что это. Из его вечно черного цвета стряхнули пыль.       Когда стемнело, Хосок предложил проводить его. Юнги не стал настаивать на своей самостоятельности. Вечер выдался по-настоящему теплый и томный. Его бледная ладошка в пальцах Хосока, неспешный шаг и мягкий голос-проводник. Похоже на карамельно-тягучий сон. Юнги подумал, что он не хочет просыпаться.       Наконец, дойдя до ручки двери, Хосок, сглотнул и потупил глаза на ботинки. Юнги покусывал губы, сжимая ключи в кармане.       — Я, кажется, ключи забыл, — пытаясь скрыть радостные ноты в голосе, прохрипел Юнги. Лицо Чона озарила такая сверкающая улыбка, Юнги клянется, что видел её яркость, через очки.       — Йаа это, типа, плохо, тогда может…       — Давай уже, булками шевели! — Мин засмеялся, толкнув Чона в бок, сам взял его за руку.       Ложась с ним на чистые простыни, где еще обитал запах порошка, он смотрел на него своими выжженными глазами. Чон приблизился, взял его бледное лицо в свои смуглые ладони.       — Ты прекрасен, знаешь.- Во взгляде соула чувствовалась вся нежность, будто по спине скользила щековая простыня, заворачивая Юнги в кокон. Подарила крылья.       — Хосок. — Хен попытался его перебить, но указательный палец Чона припал к искусанным розовым губкам.       — Чшшш… не говори ничего. Ты чувствуешь? — вкрадчивый шепот Хосока, самая лучшая мелодия, ненаписанная Юнги.       — Да, черт возьми. — Поцелуй желанный, без мокрых щек. Только мокрые языки, и влажные губы, срывающие подсохшие корочки болячек. Пусть кровоточат, они заживут. Заживет и распятый Юнги. Он схватился за его шею, начал целовать. Уже подуставши, Хосок гладил его макушку. Юнги затих, прижимаясь носом к шее соула. Чон поцеловал его в макушку, прижал к себе ближе. Отогрел…

***

      Сон такой мягкий, глубокий. С запахом мятного шампуня, и мокрым языком по голой стопе, выглядывающей из-под одеяла.       Хосок подпрыгнул, убрав ногу. Мик чуть слышно проскулил.       Помешал встать, кто-то теплый, что отчаянно цеплялся в своего человека. У Юнги сладкие губы бантиком, взъерошенная темная макушка, бледные пальцы держат смуглое запястье Хосока.       Сердце забилось чаще, от осознания не сна. Реальности, заключенного в нем. Его спокойное дыхание, возможно теплые сны, которые еще не закончились. Хосок аккуратно положил Юнги на подушки, накрыл бережно одеялом.       — Дружок, пойдем, только тихо. Тсс. — приложил палец к губам Чон и тихо поднялся.       У него улыбка в 32, сам он засветился новой лампочкой в сотню киловатт. Микки тихо постукивает коготками по паркету квартиры, и негромко чавкает, когда в миске долгожданная еда. Хосок принялся за завтрак. Загрузил кофеварку работой. Услышал тихое постанывание. Микки понесся к Юнги, взобрался на кровать и стал вылизывать его лицо.       — Боже, ты такой любвеобильный, совсем как хозяин. Ну, все, все, пожалуйста. Хосок-а, он меня сейчас до смерти залижет! Не этих я поцелуев хотел! — Мин смеется, гладит пса за ушками, пытаясь уворачиваться и говорить. Хосок прислонился к дверному косяку, сложа руки. Его хён такой красивый, с этой детской сахарной улыбкой, его пушистыми волосами. В мыслях одно слово.       Люблю…       — Хосок? — Юнги позвал его тревожно, пугаясь, цепляясь за Микки.       — Я здесь, любовь моя. — Хосок обнял Мина, подарил поцелуй в лоб. Хён засмущался.       — Не говори так, — пробурчал Юнги куда-то в шею.       — Как, сокровище мое? — спросил Хоби, поглаживая его волосы.       — Т-так я… — не успел сказать Мин, как его губы были прижаты губами.       Мир замкнулся на нём. Потребность в нём была теперь выше нормы. Юнги начинал впитываться в его тело, непридуманным героем. Как он писал в песнях, о потерянной любви. В его ноты постепенно вливался мажор, чувства из сердца скользили строчка за строчкой на листе бумаги. Юнги четко это видел.       Кофеварка дождалась к себе пару, подарила им мягкий вкус американо. Пёс крутился у их ног.       После съеденного завтрака, Чон собрал пса, наказал ему следить за Юнги, дал слепому поводок.       — Теперь, он будет показывать тебе путь, а я направлять. — Ещё один невесомый поцелуй в бледную щеку, хён кивнул.       — Будет так. — Лицо Юнги изменилось, когда в кармане пальто завибрировал мобильный.       — Юнги! Боже! Где ты? Я так испугалась, я звонила тебе раз 50 или 60, сбилась со счета. — Юнджи говорила прерывисто, возможно взяла за руку Дохву, который следил за ней.       — Прости, нуна, я с Хосоком… — слова как-то сами выплыли из его рта, он потупил взгляд в ботинки, Микки прижал ушки.       — Вот как. Можешь дать ему трубочку? — попросила она, Мин хотел бы спросить, о чем она будет с ним говорить, но не смог. Ему хотелось тоже поджать свои уши, уткнутся Чону в плечо.       Хосок, почувствовав, принял трубку, обнял одной рукой Юнги, прижимая к себе.       — Да, прости, нуна. — единственное, что полноценно сказал он. Голос Юнджи звучал только в ухе Хосока, а сам он отвечал кратко. Мин обнял его крепко. Попрощавшись, тоже кратко, Хосок посмотрел на Юнги.       — Что она сказала? — Юнги смотрел своими слепыми глазами в душу ему.       — Послушай, ты доверишься мне? Я буду с тобой в любом случае, просто мне нужно твое доверие, хорошо? — Хосок сглотнул, промочив горло. Юнги все понял. Микки затерся за ногу, привлекая к себе внимание.       Юнги дал ответ.

***

      Толпясь в грузном автобусе, Хосок думал, что пора бы купить машину. Может быть, перевестись от друзей в другой отдел была не самая удачная идея, но Сокджин и Намджун дали ему лучшую характеристику для будущей работы. Приняли Чона с распростертыми объятиями, но на более высокую должность, чем расчитывал. Главный минус — транспорт, отсюда же неблизкий путь.       Автобус уже приближался к конечной, людей становилось всё меньше. Чон сел, откинув голову, вытянул ноги. Хотел бы он так всегда ехать, свободно. Дремота не успела подобраться к нему, когда водитель остановился на конечной. Хосок буквально выбежал, запахивая полы зимней куртки. Признаться, ноги сильно болели, но он уже не замечал этого.       Открыв дверь, он услышал:       — Чон Чонгук! Блять, я играю ля, а не фа! Хватит фальшивить, иначе я накормлю тебя клавишами этого фортепиано, ясно?! — Юнги грозно ударил по крышке фортепиано, Хосок улыбнулся.       — Ясно, хён! — заскулил Чонгук, глядя на Тэхена. Тот пожимал плечами и показывал кулак.       — Держись, Чонгуки!       — Хосок-хён! — запищали младшие, спасенные из ада Юнги. Они, было, хотели кинуться ему в объятия.       — А ну-ка стоять! Куда пошли? Не заслужили! Перерыв для учителя! — Юнги спустился со сцены, не сдержав счастливую улыбку.       Он изменился, не только новой прической, а больше глазами. Они были прекрасны, темный янтарь, с черной узкой бусинкой зрачка. Сейчас Хосок видел себя, утопающим в этом море. Но он хотел быть этим, черт возьми, утопленником. В мире счастья Мин Юнги.       — Привет, солнце, милый. — Прижался к усталым губам, Юнги, накидывая руки-путы.       — Не слишком ли ты строг с детьми? — Хосок смеялся, обнимая своего хёна.       — С этими то? Да им дай минуту, они уже хаос вдвоем устроят. — Юнги обернулся посмотреть, а на сцене Тэхен уже страстно целовался с Чонгуком, сидя у него на коленках.       — Не осуждай их. — Хосок, влажно чмокнул хёна. Тот улыбнулся в ответ.       — Ладно, малышня, домой. За мной муж приехал.       — Ураааааааааааааа!       Хосок засмеялся, уткнувшись в плечо Юнги.

***

      По пути они зашли в магазин, купили продуктов. Юнги открыл дверь в их квартиру, Микки счастливо пролаял, завилял хвостиком.       — Привет, негодник. Чон, твой пес намного лучше этой парочки Тэгуков. Можно я буду ему преподавать? — Юнги потрепал шерсть. Хосок закрыл дверь.       — Как захочешь, хён. Тем более Мик стал более дисциплинирован. — Хосок снял с Юнги длинное пальто, пес принес хозяевам тапочки.       В благодарность ему перепали вкусняшки. На телефоне раздался звук сообщения.       — Хён, это от нуны. — Хосок присел к Юнги, тот с интересом заглянул в телефон. — Племяшка твоя.       — Она красивая такая. Хотя ты знаешь, что я ненавижу ее Свинку Пеппу. И как ее дети вообще смотрят?!       — Да, эта малышка просто бомба.       — Она и твоя крестница, дубина. — Юнги толкнул Чона на диван, оседлал его колени.       Телефон упал с дивана, где пришло еще одно сообщение от Юнджи. Но их не волновало, когда ткань уже оголяла их тела, а их языки были приклеены к друг другу. Ими овладевало возбуждение, воздух накалялся.       Микки ушел, в другую комнату, не мешая хозяевам своеобразно сражаться со стрессом. Выбивая из друг друга стоны и воздух. Юнги так красиво приоткрывал губы, круглой «о», насаживаясь на возбуждение Чона. Хосок терзал его тело, запоминая губами каждую клеточку. Нега пришла в их тела, оставленными царапинами с засосами, что придется прятать за длинными свитерами, использованными салфетками.       — Я люблю, тебя малыш. Спасибо, что ты у меня есть. — Каждая ночь заканчивается благодарностью за день. Хосок прижимает к себе Юнги, проваливаясь в сон.       — Я люблю тебя, Хосок-и. — Мин устраивает свою голову на его широкой груди, обнимая.       В их ноги ложится пёс, охраняя от невзгод. Они настоящая семья.