Иллюзорность восприятия

Сьюзен и Эдмунд сидели в библиотеке, когда в неё танцующим шагом вошёл весёлый Юстэс, как показалось Великодушной, нагло чему-то улыбающийся. - Что такое? - спросил Эд. - Поймал новую бабочку? - Да нет, всё гораздо интереснее, - хихикнул Юстэс. - Нашёл кое-что. В нашей комнате. У тебя под подушкой. - Да ну? - хмыкнул Эд. - И что же именно? Вообще-то не очень хорошо заглядывать под чужие подушки. - Ты только что придумал это правило? - спросил Юстэс. - Да нет... Но я под твою не заглядываю. - Ну так что ты там нашёл? - спросила Сьюзен, делая в тетради какие-то пометки. - Если это дневник моего братца, можешь из него ничего не зачитывать, я догадываюсь, о чём он там может написать... Либо нытье сплошное и жалобы на жизнь, либо такой бред, что слушать его просто невозможно. Либо какие-нибудь заумные теории, в лучшем случае. - В заумных теориях, как и в символах, есть нечто невообразимо притягательное, - сказал Юстэс. - Наверное, такое же жестокое удовлетворение находил Дориан Грей в чтении о неистовствах цезарей-извращенцев. Кстати, о цезарях... Та книжка, которую я нашёл... О, да, это очень интересно, - Юстэс злорадно заржал, представив себе лица Эда и Сьюзен, когда он озвучит свою находку. - Ну что там, давай уже не тяни! - пробурчал Эд, который терпеть не мог всяческие неожиданности и вообще таинственное во всех его проявлениях. - Книга... Роман целый, - Юстэс заливался смехом, как помешанный. - Ну, называется он... Ахха! Ой, не могу... Название-то придумали, прямо в точку... Эд, я не думал, что тебя могут увлечь... Хотя нет, это вполне предсказуемо... Аххха! В общем, "Калигула: империя секса" называется. - О, Господи, - закатил глаза Эд. - Тебе это, по ходу, было гораздо интересней, чем мне изучать. Всё, наверное, от корки до корки прочитал! - Да ну не скажи. Где ты нашёл эту прелесть? - Прелесть, - фыркнула Сьюзен. - Скажешь тоже. - Да ну нет, там, правда, довольно много всяких мелких фактов касательно эротических примочек древности, это как у де Сада, который уснащал свои "труды" подобными энциклопедическими подробностями из античников. - Читала я недавно книжонку этого де Сада, - скривилась Сьюзен. - В туалете, не знаю, правда, кто там её забыл, неужели МакКриди... Такие книги только в туалете и читать. "Сто двадцать дней Содома" называется опус. - Ты дочитала? - поинтересовался Юстэс. - Да нет, я и пяти страниц не вытерпела. - Вот дочитай, они там одному чуваку такую казнь придумали!.. - Эд, ты садист... Вполне может статься, что в мести ты будешь весьма изобретателен и жесток. - Я ещё до этого не опустился, - усмехнулся Эд. - Да, да, все мы паиньки, пока петух в жопу не клюнет, - сказал Вред. - Нет, я больше не хочу никому мстить. Надоело, это так унижает... Мерзость душевная, хуже, чем эта книжка про Калигулу. - Ахха-ха, - Юстэс упивался, по-видимому, одним только названием. - Нашла тут один термин... - задумчиво сказал Сьюзен. - Так хочется выяснить его значение... "Французская отчётливость", и долго думаю, что же это за зверь и с чем его едят. Ну, понятно, что "отчётливость", судя по словарю, - это высшая степень ясности, другие синонимы - "внятность, резкость, приметность, понятность, точность, выразительность, вразумительность, отчетистость, доходчивость, ясность, членораздельность, общепонятность, чеканность, четкость, отчеканенность, удобоваримость, явственность, лапидарность, толковость, рельефность, доступность, определенность, разборчивость, раздельность, явность". Но что есть "французская отчётливость"? Вспомнила вот выкладки Поля Валери о поэзии Франции: "Французские поэты, вообще говоря, мало известны и мало ценимы за рубежом. Нам охотнее отводят преимущества прозы; но могущество поэтическое признают за нами скупо и трудно. Порядок и своего рода суровость, царящие в нашем языке с XVII века, наша своеобразная акцентуация, наша неукоснительная просодия, наш вкус к упрощению и непосредственной ясности, наша боязнь преувеличений и странностей, некое целомудрие выразительности и отвлеченная направленность нашего ума создали у нас поэзию, довольно непохожую на то, что есть у других наций, и чаще всего для них неуловимую. Лафонтен кажется иностранцам бесцветным. Расин для них недоступен. Гармонии его слишком тонки, его рисунок слишком чист, его речь слишком блистательна и слишком нюансирована, чтобы дать себя ощутить тем, у кого нет интимного и подлинного знания нашего языка". - Да фиг знает, - посмеялся Юстэс. - Калигула-то поинтересней будет!.. - Завали хлебало! - бросил Эд. - А я тут ещё выписала несколько очень красивых устаревших слов... - не обращая внимания на Юстэса, произнесла Сьюзен, как бы обращаясь к самой себе. - Они так благоухают, вы только послушайте: неудобовосходимая, браконеискусная, благосеннолиственная, облистающая... Уневещение, светоприемная, благоплодная, чудоточная... Красивые эпитеты... Богаты были средние века на средства выразительности. Видимо, не зря то время так так идеализируют... Есть в нём что-то от истинной божественности... - Меня всегда притягивали контрасты... Может быть, это моя душевная неуравновешенность такова... Но как изумительны порой сильные страсти эры Возрождения - в обе стороны сильные, эти воспарения духа, величайшие и, наверное, уже никогда не повторившиеся, и самые низменные инстинкты... Или видения монахинь, благодатность которых граничит с болезненной эротикой... Эстаз святой Терезы, вспомни... О, в этом есть что-то очень... Утончённое. Религиозный экстаз, переживаемый как оргазм, - как это своеобычно!.. Чисто католическая чувственность... - Ох, Эд, как ты можешь говорить о чувственности - этой пакости - в применении к столь божественным вещам? - поморщилась Сьюзен. - "Я ценю интеллект, но не упущу случая потрахаться", - так вроде говорил Эйнштейн, - вставил Юстэс. - Да ну вас, дураки, - надулась Сьюзен и, собрав конспекты, поднялась со стула. - Сексуальные извращенцы!.. К тому же тебе до Эйнштейна как до Китая, Эд. - "Империя секса", - не унимался Юстэс. - Ах-ха! Там про Мессалину такое было... неужели где утончённость, там всегда сплошные извращения? - Частенько так бывает, - сказала Сьюзен. - Так что лучше уж без утончённости... Хотя и без неё плохо. - Утончённость порождает сверхчувствительность... Сенситивность, способность воспринимать информацию с тонких планов бытия... - Но Римская Империя погибла, когда пала нравственность, не так ли? - подняла бровь Сьюзен. - Ну "там ведь так написано". Значит, так оно и есть. - Не сомневаюсь, - вздёрнула нос Сьюзен. - Раз так написано, значит, пиздец. Amen. И я своё гордое целомудрие просто так на что попало не променяю.