Туман и иней

      Раннее утро. Трава и лежащая на ней листва хрустят от самой легкой поступи. Всё укрывает изморось, превращая пейзаж в хрупкое туманное видение. Солнце ещё не показывалось из-за леса, так что туман собственной персоной гулял вокруг деревни.       Молодому столичному писарю не спится. Покоя не даёт одна вещь, которую он усмотрел в ночном то ли видении, то ли сне. Столь велико было желание поделиться новой деталью дела, что Николай Васильевич не вытерпел и, спешно одевшись, побежал к дому Александра Христофоровича.       На его стук в дверь никто не отозвался. И в окне не мелькнул, когда писарь постучал по оконной раме. По-видимому, хозяин отсутствовал, а челядь ещё спала. Николай пришёл к такому выводу, потому как Александр Христофорович всегда спешил открыть дверь, дабы не держать посетителей на пороге.       Возвращаться на постоялый двор желания не было, и Николай Васильевич пошёл, куда глаза глядят. В пределах деревни, конечно. Вдоль всего пути он рассеянно оглядывал застывшие окрестности, которые удавалось разглядеть. Мало ли что.       Подмороженная тропинка вывела его к погосту.       Кладбище утопало в тумане, что расстилался от реки неподалёку. Различить можно было только те кресты, которые были ближе к дорожке или же стояли на небольших холмах. Так бы и прошёл мимо писарь, но взгляд его зацепился за фигуру повыше крестов. Александр Христофорович собственной персоной в неизменной треуголке (по которой Гоголь его и узнал). Обрадованный Николай ускорил шаг, вспомнив, зачем в такую рань вылез из постели. На полпути он помедлил, а затем и вовсе остановился, смотря на Бинха.       Тот стоял, склонив голову, у одного из крестов чуть в стороне от остальных. Силуэт его был подсвечен фонарём, стоявшим рядом на земле. Свет был неяркий, казалось, вот-вот, и свеча потухнет.       Александр Христофорович не слышал приближающегося писаря, хотя шёл тот не таясь и уже стоял в пятнадцати шагах позади. Николай собирался было подойти ближе, но замер на месте, услышав, как Бинх вполголоса что-то сказал.

***

      - Тяжело мне, родная... – тихо, грустно, не смотря на крест. На имя на нём.       Он редко приходил сюда. Только в те разы, когда некому было сказать слишком личные вещи, и когда нужен был близкий человек. Тем, кто окружал главу полиции, нельзя было знать, что их вечно ухмыляющегося и чем-то недовольного начальника что-то гнетёт.       Почему в такой ранний час?       Деревня спит и не наблюдает.       Не тяжело вставать до рассвета и покидать уютный дом ради промозглого погоста?       Нет, если не ложился.       В конце концов, не страшно ли? Чертовщины окрест полно.       Не страшно, если не один.       Александр Христофорович невесомо проводит пальцами по имени, вырезанному на кресте. В тумане чудится женский смех. Гаснет свеча... Голос, от которого внутри что-то обрывается, зовёт по имени.       «Саша... Сашенька...»       Он не любит, когда его так называют. Сейчас. Или просто отвык? Да, отвык. Каждый день на протяжении нескольких лет слышал исключительно сухое и официальное «Александр Христофорович». На фоне его должности элементарная, казалось бы, краткая форма имени стала запретной. Подчас даже интимной.       Последний раз, многие годы назад, его так называла она. Еле слышно. Белыми сухими губами...       Дунул холодный ветер, забрался за шиворот. Александр мотнул головой, прикрыл глаза. Серый, блёклый свет начал проявляться сквозь облака тумана. Он мешал. При освещении, пускай даже таком, исчезает чувство одиночества. То, которое иногда хочется испытывать специально.       После очередного дуновения едва тёплые руки плавным движением поднимают воротник камзола, гладят по плечам, одёргивают рукава и растворяются в воздухе. Мужчина вздрагивает, оборачивается... Никого. Он снова смотрит на вырезанное имя. Несколько раз шепчет его, закрывает глаза.       Показалось?       Нет... Или да.       Морок? Видение?       Кто знает.       Но как знакомы прикосновения... В таком же порядке, каждое утро перед выходом из дома.       Чего-то не хватает.       Поцелуя в щёку, ясной ободряющей улыбки и почти незаметного сладкого аромата пирога, который она обычно пекла по выходным.       Касаться других Александр тоже не любил. И не переносил близких (если так можно выразиться) прикосновений чужих рук. Рукопожатие – недолгое. Поддержать кого при падении – сразу отпустит.       В схватке совсем другое. Акцент идёт на соприкосновение клинков. На радость при парировании выпадов противника. Каждый раз Александр Христофорович с радостью забывался и отдавался танцу шпаг. Он снова и снова желал чувствовать дрожь лезвия в своей руке при ударе об оружие оппонента. Эти касания стали Бинху по душе.       Тоскуя по дрожанию женского тела в руках, по ласке, по крепким объятиям, и не такому радоваться начнёшь...

***

      Николай Васильевич долго стоять в промозглом воздухе не привык. Около пяти минут пронаблюдав за Александром Христофоровичем, он развернулся да пошёл в сторону постоялого двора. День только начинался, впереди уйма времени для рассказа.       Ушёл писарь и не слышал, как Бинх, несколько оживившись, разговорился на смеси русского и немецкого; не видел, как тот заходил вокруг могилы, у которой всё это время стоял как статуя. А потом, сняв шляпу, низко поклонился и спешно ушёл прочь.       Да и не на что смотреть было.       Каждый имеет право на свою тайну. И на свою скорбь.