Часть 1
17 июля 2018 г., 01:31
Автобус остановился на светофоре. Из окна я мог наблюдать за официантом, который убирал улицу перед заведением, в котором работал. Он подметал листья, заложив одну руку за спину, будто бы всю прошлую жизнь проработал дворецким. А может, у него просто болела спина.
Загорелся зеленый. Я отвернулся от окна.
Рядом со мной умостилась дородная женщина лет тридцати. В руках она держала дешевую и давно обтрепавшуюся сумку из кожзама, а ее волосы были собраны в неаккуратный пучок. На лице следы макияжа, который был в моде в середине прошлого столетия, а на шее такой же древности бусы. Благо, пахло от нее не подгоревшей зажаркой, а просто дешевым парфюмом. Судя по тому, что на заставке ее телефона трое детишек разного возраста, она еще и многодетная мать, возможно, одиночка. А судя по тому, как она вздыхает, в детстве эта женщина хотела быть актрисой.Только подумать, что старше она меня всего на десяток лет.
Через остановку пришлось ее побеспокоить, иначе я бы проехал свой дом. Съемную квартиру на время обучения в университете. В котором я из-за работы появлялся от силы пару раз в неделю. Вот и стоило вообще поступать?
Под ногами хлюпают лужи. Я бы и рад их обходить, вот только высушить обувь легче, чем оттирать ее от грязи, по которой неизбежно придется пройтись. Да и вообще стоит достать уже теплые ботинки.
В парке какая-то детвора закидывает меня листвой. Она красиво падает на дорогу в свете фонарей, а за ней и я. Как-то не очень круто вышло, наверное. Смех пацаненка в вязаной шапке и порванных не по дизайнерской задумке джинсах подтверждает мою догадку. Его блондинистый (чтоб эту краску!) друг предлагает помочь встать. Горделиво отказываюсь, украдкой всматриваясь в лицо мелкого. Чуть задранный нос, сонный взгляд и родинка на подбородке, прямо посередине. А не старший ли ты сынок той дамочки из прошлого столетия, с которой я виделся всего минут двадцать назад? Впрочем, какая разница. Смеряю проказников оскорбленным взглядом. Как всегда не получается. Сменяю его на обиженный. Результат на лицо. «Извиняй, радужный, мы не хотели» — бросает тот, что в шапке, а второй складывает свои руки в примирительном жесте. Прощения ждать они не стали — убежали в противоположную от нужной мне сторону. Где я потерял эту часть детства? Как ни стараюсь, не могу припомнить, чтобы когда-нибудь проводил время подобным образом.
В магазинчике у дома снова не было яблок и носков. Резко захотелось выпить. Но выпить тоже было нечего. Я купил бананового молока, шампунь и килограмм овсянки.
По пути в мою обитель на меня наорал сторож, назвав наркоманом, и перекрестила какая-то бабулька. Хотел возмутиться. Но вовремя заметил свое отражение в стекле припаркованной рядом машины.
Не страшно, когда твоя знакомая хочет стать парикмахером и просит побыть подопытным. Страшно, когда эта знакомая тащиться по феям с волосами из розовой сладкой ваты и единорогам, которые какают бабочками. А ты теперь вынужден ходить по городу с радугой на голове. Почти с радугой, ибо кто-то много лишнего знает. Забавно, что люди считают, что такая субстанция у меня автоматически и вместо мозгов. Мне не хочется печалить тех, кто гордиться своей, скажем, шоколадной шевелюрой.
Пока я открывал ключами дверь, у моих ног нарисовалась кошка. Анжелика. Она приходила иногда. Иногда на пару дней, иногда задерживалась дольше, а потом исчезала на неопределенный срок. Пусть. У меня вроде еще оставался для нее корм.
В комнате темно и прохладно. Надо еще раз наехать на электриков. Третий день в доме уже света нет. И не забывать закрывать окно.
Корм нашел. А вот выпить не было и дома. Печаль. У меня ведь сегодня тяжелый день был. Где же мой верный друг, которому я буду душу изливать, и баночка прохладного пива? Ничего в этой жизни не бывает, как в фильмах.
Во дворе проехала машина. Свет от фар на несколько секунд осветил комнату. Завтра приберусь. Все завтра.
Анжи расправилась с едой и довольно мяукнула. Приятно думать, что в благодарность. Пока она позволяла, я с упоением гладил ее и чесал за ушком. Потом пытался фонариком на доживающем последние минуты телефоне помочь себе найти пластырь. Батарея сдохла раньше, чем поиски дали какие-то результаты. Плюнул на это дело. И так заживет.
Пойти что ли с многозначительным видом втыкнуть на ночной город и думать умные мысли… Мне ведь грустно и одиноко.
Не грустно. И не одиноко. Пусто. Пусто. Пусто.
Надо было пообедать. В желудке действительно пусто.
Но на балкон я все-таки вышел. Во дворе смотреть было особо не на что. Зато на соседнем балконе я обнаружил еще одного любителя поглядеть в ночную тьму в отсутствие интернета и освещения в целом. Уже сталкивался с ним пару раз на лестничной площадке. Не думал, что мы настолько близкие соседи. Все те несколько раз, когда я его видел, волосы у него были идеально уложены (исключая самую первую нашу встречу, когда голова его пылала ярко-красным, а взгляд был очень нетрезвым), и одет он бывал, на моей памяти, только в костюмы. Сейчас же я мог наблюдать его в свободной клетчатой пижаме и накинутом на плечи халате, а на голове творилось нечто, что, не видев ранее, уложенным не представишь. Глаза уставшие, в них отражаются огни соседнего дома. Рука смешно подпирает щеку. Под чуть съехавшим рукавом виднеются широкие мужские золотые часы. У него либо очень своеобразный вкус, либо его нет.Вторая рука в районе предплечья оперлась на перила и свисает над улицей.И в ней банка пива.
Может, попытаться себе устроить вечер, как в фильме…
— Хей, мужик, — позвал я.
— Чего тебе, радужная башка? — отозвался он низким красивым голосом.
— Сам с красными патлами ходил!
— У меня отпуск был. — Сосед пожал плечами. — Так чего тебе?
— Ещё баночки не найдется? — спрашиваю с надеждой.
— Найдётся, — он кивнул. — Тащи свой зад сюда.
Я с энтузиазмом перелез на соседний балкон.
Сосед был высоким. Даже чуть выше меня. И, наверно, чуть старше. В конце концов, он ведь уже на полную ставку работает, насколько я понимаю. Однако после того, как я увидел, какой походочкой он направился мне за пивом, я зарекся воспринимать его как серьезного взрослого человека, которого за собой подразумевали костюмы. А когда я услышал грохот и поток ну очень цензурных выражений в крайне изощрённой последовательности, окончательно убедился в своем решении. Забавный человек. Так странно, что все это время он жил за стеной, а я и не знал.
Сосед наконец выполз из сумрака своей квартиры. Я потянул руку, чтобы взять банку из его рук, но он не позволил.
— Сначала имя, потом пиво, — и пригрозил пальчиком.
Дешево берет.
— Сехун, — я снова потянулся за обещанным, но меня снова обломали.
— Будешь отзываться на Хунни? — вопрошал сосед.
Настолько плевать, на что отзываться, если честно.
— Буду.
— А на РейнбоуДеш?
Нет, оказывается, все-таки не плевать.
— Только если ты будешь помидоркой.
— Уже не актуально. Зови меня просто Ёль, — он наконец дал мне банку.
Я выхватил ее из рук соседа, пока тот снова не передумал. На удивление она была даже прохладной. Наверное, у него хороший холодильник. Мой за три дня успел полностью разморозиться и залить кухню. Что, собственно, ожидаемо. Он ведь мне ровесник, наверное. По крайней мере, последние лет десять точно не делают уже холодильники по такой технологии, что им есть, чем кухню в случае чего заливать.
— Просто Ёль, говоришь… А как же формальности? Я ведь явно младше тебя.
— К черту. Мне на работе формальностей хватает, — отмахнулся он.
Мы, не сговариваясь, чокнулись.
После образовалась пауза. Я бы ни в коем случае не назвал бы ее неловкой, скорее даже приятной, но хотелось закрепить знакомство. Хотя бы из-за холодильника. Полезными людьми не разбрасываются.
— Расскажи что-то о себе, — максимум моей фантазии.
— Тебе как на собеседовании или как чувствуется? — я не мог видеть заинтересованности за прикрытыми веками, но вполне явно различил ее в голосе. Может он искал этим вечером собеседника так же, как я искал выпивку? В таком случае удачно, что, по сути, мы все это время были друг у друга. За стенкой.
— А вот как тебе хочется! — даю ему полную свободу и усаживаюсь на пол.
Он шикает на меня и снова удаляется в квартиру. Честное слово, мне подумалось, что за резюме. Но он вернулся с пледом. Кинул его рядом со мной и, не терпя возражений, заставил пересесть на этот жалкий кусок ткани персикового оттенка.
— Прежде всего, я люблю говорить о людях. Не за спиной, боже упаси от подобной гадости, — наличие тут сарказма я для себя не прояснил, — а в общем. В частности, о себе. Скромность мое первое имя. А в других ценю искренность. И терпеть не могу тупость. Нет, даже скорее не саму тупость, а не желание ее признавать и пытаться исправить. Люблю, когда о человеке есть что хорошего рассказать. — Нет, все-таки то был скорее сарказм. — Предпочитаю, чтобы обо мне говорили либо плохо, либо правду. Приукрашивать глупо. И прошу заметить, что на сплетнях и общественном мнении не зациклен. Рассматриваю сей феномен исключительно с научной точки зрения. Что еще… А, люблю пушистые ковры и мягкие одеяла. Боюсь дантистов как огня. Хотя нет, огня я особо не боюсь. Тогда как… Ладно, не суть. Также люблю читать и читающих. Ненавижу выпендрежников. Терпеть не могу пудинг. Когда не голоден — вегетарианец. Холост. В перспективе надолго. На первое время, думаю, вам хватит, — он смерил меня пристальным взглядом.
— Принимается, — удовлетворённо киваю. — Только один момент. Ты ведь говорил, что против формальностей.
— Я все еще против. Это немного другое… Как бы объяснить… — он почесал затылок, от чего волосы еще больше стали похожи на гнездо. — Для меня есть два вида формальностей, получается. Один — барьер между людьми, холодный, противный и обязательный. А второй –искреннее уважение, вычурность в быту и шутовство, используется для общения с самыми близкими, уже или в перспективе, и для придания особой теплой атмосферы.
Однако.
— Тогда, ваше здоровье, господин Ёль, — раз уж я не один строю далекоидущие планы на наше знакомство. Правда, мотивы я пока улавливаю только свои.
Мы сделали по глотку. У моего соседа он оказался последним. Он по-детски надул губки, наблюдая за тем, как последняя капля из перевернутой им банки падает куда-то на улицу под балконом. А потом резко сжал банку в кулаке. От этого внезапного действия я вздрогнул. Ёль обернулся ко мне и жестом попросил сдвинуться ближе к краю пледа. Я повиновался. Спустя несколько секунд на персиковом одеялке восседали уже два мужика под метр девяносто.
— Теперь твоя очередь, поняш.
— Просто Хун.
— Хунни.
На мой суровый взгляд он миленько наморщил носик и довольный шалостью улыбнулся.
— Вещайте, я жду, — поторопил он меня.
Сейчас надо не упасть лицом в грязь и рассказать лучшее. Действительно, как на собеседовании.
— Вроде как учусь в универе. — Запнулся. А что еще? — Часто замечаю за собой, что всматриваюсь в людей…
Как-то это оказалось сложнее, чем виделось. Но Ёль будто бы почувствовал.
— В меня уже всматривался, а, поняш? — он потрепал меня по радужным волосам. Я отшатнулся. Он сию секунду поднял руки, показывая, что больше не будет. Повел плечом и буркнул, что не ожидал просто. Ёль тут же злорадно ухмыльнулся и снова потянулся своими ручищами к моей голове. Я надулся, покорно принимая свою судьбу. В конце концов, с момента моего преображения, наверно, ни один мой знакомый не удержался, чтобы не потрогать мои волосы.
— Так что ты во мне увидел?
— Вообще или сегодня?
— Сегодня.
— Прежде всего, банку пива. Потом уши, — на этом моменте Ёль прыснул. — Подумал, что ты мог бы быть рокером с прокуренным голосом и кучей татух. И на байке кататься. Но после ты зевнул. И прости, но рокеры не зевают как плюшевые мишки. — Он склонил голову, сто процентов, мысленно говоря мне, что плюшевые животные вообще не зевают. — И потом я понял, что вижу человека без маски.
Ёль перестал кривляться и взглянул на меня. Мне показалось, что этим взглядом он смотрит одновременно сквозь меня и в самую душу. Я ясно осознал его взрослым человеком, а потерявшийся старшеклассник, коим Ёль воспринимался до этого, остался где-то далеко в прошлом, так далеко, что нельзя уже было утверждать, что он когда-либо существовал. Не смотря на то, какими большими и детскими были его глаза, мне показалось, что я вижу в их темноте мудрость веков и одновременно с тем не вижу ничего. Я слышал, как проезжают за домом машины, как кто-то из соседей что-то разбил, как открылось окно: кто-то закурил. И я понял, что завис.
— Ведь когда видишь человека в костюме, никогда не думаешь о том, что когда-то он надевает и пижаму, — тихо и неуверенно продолжил я, не в силах отвернуться. — А ночью людские души слишком голые. Не за что ухватиться. Я не могу видеть образ, который они создают для себя всю жизнь. И остается опираться только на то, что здесь и сейчас. И днем это будут другие люди. Я не хочу встретить тебя днем. Вдруг ты человек-дерьмо…
Пухлые губы Ёля расползлись в широчайшей улыбке. Я еле удержался, чтобы не начать пересчитывать его зубы.
— А я человек-дерьмо и есть, поняш, — он, наконец, отвернулся. — И прими это как должное. Более того, осознай, что других людей не бывает.
— Мне казалось, что ты любишь людей.
— А я и люблю. Люблю в них копаться, испытывать, ставить в экстремальные условия, наблюдать. Люди прекрасны в своей отвратительности. Все вместе и каждый в отдельности.
— Ты какой-то слишком книжный, — озадачено бормочу. — И ночной.
У Ёля красивый смех.
— Это лучший комплимент. Вы меня забавляете, Хунни. Но я по-прежнему знаю о вас только то, что вы наблюдатель и временами студент. Продолжайте, пожалуйста. Я ведь сгораю от любопытства.
Я поежился. И от ветра и от того, что до сих пор не придумал, что говорить.
— Да не переживай ты так. Не на экзамене ведь, — он легонько стукнул меня кулаком в плечо. — Просто говори. Как обо мне говорил.
Не успел я открыть рот, чтобы огласить причину моего молчания, как ее озвучили за меня.
— Не знаешь, с чего начать? Тогда продолжай мою мысль своей. Например, вот. Я люблю…
Ёль выжидающе посмотрел на меня. Где-то над нами пролетел самолет. Мне на кончик носа упала первая дождевая капля.
— … банановое молоко, — принял правила его игры. — И не люблю свою работу. Пытался любить компьютерные игры. Терпеть не могу слабость. Свою — в особенности. — Я понял, что меня прорвало. Подумал, что в Ёле есть что-то от учителя. — Люблю оставаться в чужих домах. Чтобы читать чужие книги. И никогда их не дочитывать. Возможно, люблю одного человека больше, чем следует. В детстве плакал из-за того, что люди не угадали, когда конец света. А когда объявили еще один, уже не поверил. Все чаще кажется, что поступал в универ я только затем, чтобы жить отдельно. Немного заблудился. Но это меня не беспокоит. Меня вообще мало что беспокоит.
Дождь хлынул в полную силу, поставив точку за меня.
Ёль затащил меня в свою квартиру. Темно хоть глаз выколи, но тепло. И пахнет приятно. Не могу определить, что это за запах. Цепляюсь взглядом за красные цифры. На часах начало второго. И я, пожалуй, устал. Дождь стучит по стеклу и крыше. Люблю последние этажи.
Ёль командует замереть на месте. Слушаюсь. Его шаги отдаляются. Слышу чертыхания.
— Последний фонарик разрядился… — вздыхает он. Я смеюсь и зеваю.
— Тебе на полу или на матрасе постелить?
— Да я домой пойду, — отмахиваюсь.
— Через какую задницу, позвольте спросить, уважаемый? Я не пущу тебя лазить по балконам под дождем, — я услышал в голосе строгость?
— На полу.
— Желание гостя — закон. Три шага вперед, один в твое лево, не поворачивая корпуса, на колени, а дальше разберешься. Я позавчера постельное менял. Переживешь?
Оно мягкое. А от подушки пахнет шампунем. Слишком сладким для того, кто носит костюмы, слишком нежным для байкера, но слишком резким для плюшевого мишки. Наглым образом обнимаю подушку, утыкаясь в нее лицом.
— Если ты переживешь, что я не в пижамке, — мямлю, цепляясь за остатки бодрствующего сознания.
— Переживу.
Меня накрывает одеялом и сном. Где-то среди шума дождя я слышу шепот Ёля.
— Спасибо за вечер, Хунни. Мне понравился твой рассказ о себе. И, знаешь, я рад, что у меня за стенкой живешь ты, а не сорокалетний алкаш какой-нибудь.
Мысленно возражаю, что до этого состояния просто не успел дожить, и растворяюсь сознанием в темноте комнаты чужой квартиры.
Кажется, хозяин даже погладил меня по голове, желая спокойной ночи. Но скорее это я сам себе придумал.
***
Проснувшись утром, я обнаружил себя в достаточно милой комнатке. По полу расставлены книги в очень похожем на хаос порядке. Журнальный столик почти надо мной и небольшой письменный в углу комнаты, очевидно, на нем обычно стоит ноутбук. По другой бок от меня диван. Из дешевых, но новый. Телевизора с моей позиции на полу не видно, но вряд ли он тут должен быть. Приподымаюсь на локтях. У дальней стены два застекленных стеллажа с фигурками. У стеллажей еще несколько стопок книг и пылесос. В целом, в помещении уютно, хотя и нельзя было бы его представлять как типичную уютную комнату, фоточки которых обычно печатают в журналах. Не было ни свечей, ни уж тем более каминов. Холостяцкий уют скорее. Запах приятный, жаль, что это точно не запах завтрака. И я тут один. Судя по всему, Ёль уже ушел на работу. На столике замечаю записку. «Надеюсь, тебе сегодня никуда не надо было. Я пытался тебя разбудить, но ты меня послал.Можешь взять что-то в холодильнике. Обратно перелазь аккуратно. Хорошего дня, поняш.Ёль, сосед»
Почерк, вопреки моим ожиданиям, не как у первоклассника. Взрослый. Размашистый, не слишком вычурный, но аккуратный. И теперь у меня есть официальное разрешение осмотреть холодильник. Чем и займусь. На часах полдень. Сегодня я хотел зайти в универ. В частности, впервые посетить пару Бешеного. Но, видимо, не судьба. Осталось еще три, уже две, лекции до конца семестра и экзамен. Как же я боюсь этого мужика. Ни разу в жизни не видел, но поджилки от одной мысли трясутся. А каждый одногруппник считает своим долгом при встрече рассказать что-то из ряда вон о нем. Кого не устраивает его оценивание, кому не нравится чувствовать себя униженным, кто злится, что этому мерзавцу достался красивый голос и внешность выше среднего, а характер при этом адский просто. Последнее, в основном, девушек беспокоило, понятное дело (все-таки молодой профессор — выигрышная партия). А еще говорили, что он отличается необоснованной жестокостью, одному ему понятной справедливостью и крайней степенью язвительности. Но в целом все сводилось к одному. «Вроде молодой мужик, а попускает нас, как шестидесятилетний сноб-интеллигент». Образ у меня очень неоднозначный сложился. И стремно как-то у него на парах появляться. Но к черту. К черту. К черту. Плюс одна пара, минус, все равно уже проштрафился и придется отгребать. В крайнем случае, захлебнусь в исходящей от Бешеного волне презрения и испорчу свою зачетку еще одной дерьмовой оценкой. Гораздо приятнее обратиться мыслями к холодильнику соседа. Тем более, что открывшийся выбор обеспечивает хорошее настроение на весь оставшийся день. Придурок Ким всегда говорил, что такому безразличному холодному взрослому, как я, нужно сосредотачивать свое внимание на радостных мелочах. И не так важно, что он старше меня. Совет-то дельный. Посему и сосредотачиваюсь на завтраке. Кстати, о придурке Киме. Я обещал сегодня выгулять его собак. Чертов Чонин со своими собаками. Никуда бы не ходил сегодня. Но раз обещал, то придется. Чонин — мечта любой девушки. Высокий, мускулистый, с бронзовым оттенком кожи. К тому же у него безупречный вкус и о манерах он наслышан, более того не брезгует о них вспоминать. Из обеспеченной семьи, но не избалованный. Любит собак, хорошее вино и танцы. Принц, одним словом. Но все равно он придурок. На учебу Чонин давно забил. Он бы и не шел в универ, если бы не желание родителей. Целей особых в жизни не преследует. Бабник. Любовь к хорошему вину никак не мешает ему ужраться в хлам первым попавшимся под руку бухлом. В общем, с близкого расстояния, принц оказывается обычным тупицей. Почему я с ним общаюсь? Он захотел. Да и мы похожи. Больше чем хотелось бы. Разве что я не бабник и еще полностью не поставил крест на своем образовании, ибо оно видится мне призрачным шансом что-то изменить. Пока что. Все чаще мне кажется это самообманом. Ну, и я не слишком-то богат. А еще он платит мне за то, что я гуляю с его собаками. Ненавижу собак. Но иначе мне бы пришлось запоминать имена других моих одногруппников. Чтобы с кем-то сидеть, к примеру. Или просто не быть изгоем. С Чонином изгоем никто и не подумает назвать, и не нужно этим париться. Дружба по расчету, можно сказать. С моей стороны. Чонин вполне искренен. И от этого я себя ощущаю последним подонком. Когда-то у меня, вообще, было достаточно много друзей. Мы часто встречались, гуляли, иногда выпивали. С некоторыми из них я даже мог откровенно поделиться своими переживаниями. Когда я переехал, мне писали, звонили, пару раз даже виделись со многими из них. Но постепенно, я не обратил толком внимания когда, они начали исчезать. И, в итоге, сейчас остался только Бэкхён. Но и с ним мы созваниваемся все реже. Он увлечен своей мечтой стать художником. Но почему-то сосредотачивает все свои силы не на рисовании, а на попытках быть еще страннее, чем есть. Значительно сократив продовольственные запасы соседа, я вернулся к себе в обитель. Анжелика вела себя подчеркнуто отстраненно, будто бы это я ее вчера поцарапал. Но, естественно, как только в ее миску упало пару кусочков корма, все обиды были забыты. Вот бы и у людей все так просто было. Прибрав на скорую руку помещение, я остановил свой взгляд на доисторическом холодильнике. Колеблясь буквально секунду, решил перетащить продукты в соседский холодильник. На обратном пути не удержался и начал рассматривать книги на полу. Такого адского замеса я, наверно, никогда не видел. Книги о поведенческих нормах стайных животных (подозреваю, и людей в том числе) и о коллективном сознании общества будущего чередовались с томиками мировых классиков и философов, а также большим количеством манги. На мой недалекий разум с трудом натягивался тот факт, что существуют люди, у которых Ницше и Камю валяются в одной куче с One piece, а Оруэлл и Бредбэри окружены стопочками Моей геройской академии. Когда хотел картинно перекреститься и удалиться восвояси, наступил на справочник атеиста. У меня непроизвольно вырвался смешок. Какой же интересно-удобный этот Ёль. Такой как он, никогда не обвинит тебя, в хвастовстве, когда ты ссылаешься в беседе на великие умы прошлого, но и с легкостью поддержит разговор о неожиданном банкае Иккаку, который уже с десяток лет как не спойлер. Но простебать соседа касательно его библиотеки я обязан. В тот момент, когда я злорадно потирал ладошки, включили свет. Я выключил настольную лампу Ёля и убежал ставить телефон с ноутбуком на зарядку. Включившись, ноут засыпал меня уведомлениями из скайпа о пропущенных от Бэкхёна. Точно, я ведь обещал ему беседу вчера вечером. Нехорошо получилось. Перезваниваю в надежде, что он не занят. Бэк ответил в течении минуты, ведь, конечно же, всемогущий бог фриланса позволяет своим адептам быть занятым, когда они никому не нужны. Приветствию мой дорогой друг предпочел краткий монолог на тему того, что я крайне везуч, что он у меня такой замечательный и не стал вчера лить весь вечер слезы из-за моего игнора, а выполнил запланированный на сегодняшний день заказ и теперь может уделить мне свое драгоценное время. В свою защиту я мог только пожаловаться на электриков, а потом незамедлительно надавить на жалость, поведав, что я сегодня снова пропустил пару Бешеного. Бэкхён был в курсе всех страстей и озер из студенческих слез, что окружали этого препода. — Ты дурак что ли? Аккуратнее с этим Бешеным. Ты мне еще нужен, — доверительно заявил Бэк, уже забыв свою изначальную обиду. — Не так сильно, как Кёнсу, но все же. — Хэй, Бэкки, что за дела?! — рассмеялся я. — Мы с тобой в один горшок срали, а Кёнсу ты и двух лет не знаешь! Я оскорблен до глубины души! — картинно хватаюсь за сердце. — Ну, Се-е-е, сам ведь понимаешь, — отсмеявшись, продолжил Бэкхён, — ты далеко, без света сидишь, а у меня тут любовь, чувства, вдохновение. Не вини мое творческое сердечко. Я не властен над ним. — Уважаемый почти Сальвадор, ты когда в последний раз-то кисть в руки брал? Когда рисовал? — Ой! Не сыпь мне соль на раны, друг мой дорогой! Давно это было, давно… Уже и деревце, что садил твой отец в нашем саду, стать успело могучим дубом, и безымянная река, которую мой дед звал Вонючкой, иссякла, оставив после себя только ручек, и … — он вышел из образа страдальца шекспировских или около того времен. — Дальше влом придумывать. У меня кризис. — Среднего возраста? — я не сдержался. — Да иди ты. Творческий кризис. Не рисуется оно совсем, — он смешно склонил голову набок: задумался. — Хотя, нет, вру. Я позавчера воском рисовал. Моя бровь приподнялась в недоумении. — Воском? В чем прикол? — В том, что рисовал я на Кёнсу, — выдал Бэк и дэбнул. Меня накрыл неконтролируемый приступ хохота. А Бэкхён продолжал: — Но офигеннее всего, что он перед этим позволил себе связать руки. Просто… Его бледная кожа в свете свечей, черные ленты … — Ой, все! Бэкки! — Ну что?! Красиво же! Сам ведь любишь такое. — Это как-то не правильно, что ты мне это рассказываешь… Не знаю. — Да ладно тебе! — он махнул рукой. — Это же ты. — Все равно… Бэкхён смерил меня тем взглядом, на который способен только он. Улыбка краешком губы, приподнятая бровь, за отросшей челкой чуть суженные веки, за которыми глаза, что видят тебя и все твои грязные мыслишки насквозь. Я капитулировал. — Ну хорошо. Повязка на глазах была? — Даа, — протянул он гордо. — А ароматические свечи? Кивает. А я все же наступаю на горло своему любопытству и перевожу тему. Мораль во мне слишком живуча, а некоторые границы закрыты навеки. Бэк бы и сам это сделал спустя пару вопросов, просто моя грань чуть ближе. Все-таки до определенного времени мы росли на одних и тех же книгах. И кого бы он из себя не корчил, не в его правилах в подробностях обсуждать свою совсем уж личную жизнь, да и отношения в целом. Пара моментов, пара фраз, минимум контекста и ненавязчивый перевод темы. Просто душу отвести. За это и уважаю. За это и ценю. В итоге, беседа обо всем и не о чем продлилась до самого вечера. Я мысленно дал себе пинок под зад за то, что опять ничего не сделал. Перекинувшись парой фраз с пришедшим к Бэкхёну Кёнсу (причиной завершения нашего разговора), я засобирался к собакам Чонина. Прежде чем выбежать из квартиры, от души потискал Анжелику, зная, что после моей маленькой работы она ко мне даже не подойдет. Придурок Ким жил недалеко от меня, потому тратиться на автобус я не стал и потопал быстрым шагом по остаткам луж. День выдался солнечный, и к вечеру они успели подсохнуть. Почти у порога дома придурка Кима телефон оповестил меня о новом сообщении. От Бэкхёна. «Кёнсу сказал, что тебе идет радуга» «Передай ему, что у него нет вкуса». «Не правда, он ведь со мной встречается, а значит со вкусом у него все хорошо!» «На дуэль меня вызовешь за оскорбление своего суженого?» «Больно много чести» «Ну и бог с вами». Вдруг подумалось, что странные те, кто перестает общение с друзьями из-за их ориентации. По сути ведь только еще один повод постебать. Однако, соглашусь, что к этому нужно прийти. И хотя Бэк меня своим каминг-аутом не удивил, первое время было непривычно. Но теперь вообще побоку. Единственное, что с тех пор, как он представил мне своего, внезапно, парня Кёнсу, кажется, я стал бояться быть навязчивым. Заверни его на теме ориентации чуть раньше, на месте Кёнсу вполне мог оказаться и я. Ну и к черту. Главное, что мы все так же остаемся близкими людьми. Звоню в дверь придурку Киму. Добрую вечность жду, пока его величество соизволит создать небрежную чистоту в гостиной и аккуратный беспорядок у себя на голове, прежде чем открыть. Встретил он меня отборным матом, потому что я, видите ли, оторвал его от важного разговора с дамой. А после, чихнув, как старый дед, и сгорбившись, пошаркал тапочками в гостиную. — Жалко мне ту несчастную, которой придется узреть обратную сторону джентльмена Кима, — я прикрыл за собой входную дверь и потопал следом. Он фыркнул и потребовал притвориться его слугой, когда буду заводить его любимых собачек в прогулки. — Это еще зачем? — Чтобы понтануться перед той счастливой, что сегодня ночует у меня, но вряд ли когда-то еще сможет до меня дозвониться. Я закатил глаза. — Завязывал бы ты с таким. Какая это уже за месяц? — Я же не совсем отбитый, чтобы их считать, как достижения в играх, — он пожал плечами. — А ты бы хоть кого-то нашел себе, а то совсем уже отшельником стал. Вроде младше меня, а строишь из себя холодного и рассудительного взрослого, который устал от гулянок и жизни в целом. — Ничего я из себя не строю. — Знаю. — А на отношения у меня нет времени, так что отстань. Веди своих животных сюда лучше, а то, не дай бог, пересекусь с твоей сегодняшней пассией. — Так не терпится уйти? — бросил придурок Ким и удалился в соседнюю комнату. Я промолчал. Вернулся он с тройкой пушистых собак в руках. Они покорно вверяли себя власти хозяина. И когда Чонин усадил их на диван и стал надевать поводки, ни одна даже не подумала убежать. Слишком послушные. — Кстати, зря ты сегодня не пришел. Бешеный был в приподнятом настроении, если у него хоть когда-то так бывает. По крайней мере, он особо не обращал на нас внимания и просто читал лекцию. Может, наконец, ему дала какая-то отчаянная и он угомонился. Умеешь же ты все к этой теме сводить, Чонин. Как у тебя только это получается? — Я и хотел сегодня быть, но третий день без электричества ни один будильник не щадит. Да и, в конце концов, мне все равно от него достанется. — Получать так по полной, да, О? Я кивнул. Больше выбора у меня не оставалось. — Помолиться что ли за тебя перед следующей лекцией… — он задумчиво перебирал пальцами поводки. — Уволь меня от этой чести, — сказал я, забирая наконец собак. — И хватит меня пугать этим Бешеным. Он мне уже в кошмарах снится. — И не зря, — Чонин уже выталкивал меня на улицу. — Это тот случай, когда черта малюют менее страшным. Такими темпами меня похоронят еще до моего непосредственного знакомства с преподом социологии. — Не забудь обратиться ко мне, как к господину, когда будешь моих детишек заводить! — крикнул мне напоследок придурок Ким и хлопнул дверью. Хотя он и не мог видеть, я снова закатил глаза. На удивление, прогулка выдалась абсолютно спокойной. Собаки даже не особо друг друга испачкали. Уже на обратном пути я столкнулся с Ёлем. Идеальная укладка и выглаженный костюм настолько контрастировали с его ночным образом, что я даже не сразу его признал. Сосед плелся по улице, устало склонив голову, мне тогда подумалось, что у этого человека должно быть очень изматывающая работа. А потом он заметил меня, и губы его растянулись в широкой улыбке, Ёль помахал мне с другой стороны дороги. Только тогда я его и узнал. Он подбежал ко мне на первом светофоре, меньше чем за минуту выяснил, чем я занят и через сколько освобождаюсь, попросил, после того, как я закончу, вернуться на это место и подождать его. После Ёль удалился в свет вечерних фонарей. Я немного удивился, но мне все равно нечем заняться, а сосед вчера оказался более чем приятной компанией. Поэтому я послушно исполнил его просьбу. Ёль уже ждал меня в черной толстовке, что размера на три ему была велика, и с домашним шухером на голове. — Куда мы идем? — спросил я, подходя. — В магазин, — гордо заявил он. — Всего-то? И надо было столько шуму поднимать… — он развел руками. — Только вот я почти без денег. — Это ничего. Я угощаю. — Приятно. Но не слишком увлекайся. Бедные студенты к такому быстро привыкают. — И пусть, поняш, и пусть, — Ёль снова лучезарно улыбнулся.Порыв ветра смешно преобразил его шевелюру. На мгновение сосед стал похож на счастливого чертенка с рожками. И как только этот человек мог выбрать себе работу со строгим дресс-кодом? Я даже хотел было спросить, но в самый последний момент отдернул себя, предположив, что разговоры о работе не совсем то, что было бы приятно сейчас уставшему Ёлю. Короткая дорога до круглосуточного мини-маркета прошла под оживленный монолог моего соседа. Пока он высказывал свое одобрение касательно моих продуктов в его холодильнике, каким-то образом переведя это в сагу о людской взаимопомощи и доброте, которая ему, к его сожалению, не присуща, я с непонятным для себя восхищением слушал его низкий приятный голос и удивлялся, почему не заметил вчера эту прекрасную, одновременно максимально детскую и заумную, манеру речи. Уже в овощном отделе Ёль вдруг остановил свой поток сознания, чем возобновил мое внимание, и выдал: — Так, запомни, потом мне скажешь.Стихотворение: Мы пылаем под миллионами потухших звезд, Часто совсем недалеко друг от друга, Кто-то может оказаться воплощением наших грёз, Как ты для м.., — тут Ёль запнулся и начал строчку сначала. — Как ты похож на порисованный мелом кирпич. Передай мне пакет. — Не в рифму же, — послушно передаю пакет. — Зато про любовь, — ответствовал он, кладя в корзину огурцы. Бэкхён бы меня отпинал только за предложение к ним подойти. Хорошо все-таки, что я не успел оказаться на месте Кёнсу. Бэк, конечно, максимально отличный человек, но у него слишком много загонов, отличных от моих. С таким сложно мириться. В Ёле же я пока странных загонов не обнаружил, а потому он пока мне нравился. — Я просто совершенно чужой в поэзии человек, поняш, — вдруг продолжил тему сосед. — Сехун. — Хунни. Я смерил его нечитаемым взглядом. — Мало людей принадлежат поэзии, в любом случае. Так что не переживай по этому поводу, Ёль. — Вовсе не мало. Вся реальность это поэзия, — он вдруг помрачнел. — А я тону в прозе. Прозу я люблю больше именно потому, что в ней все чувства за масками персонажей. Автор ведь один. Я хочу быть персонажем. И автором. Для поэзии мне не хватает решительности и искренности. Хотел бы я брякнуть что-то о том, что нефиг было человеку с его темпераментом выбирать офисную работу, но отвлекся на реакцию девушки-кассира на наш разговор. В ее взгляде явственно читалась мысль, что мы настоящую жизнь не видели, раз печалимся по такому иллюзорному поводу. Пока мой сосед во все еще приунывшем состоянии направился к выходу, я успокоил девушку, жестом намекнув, что у Ёля все не совсем в порядке с головой. Вроде бы он не видел мою шалость. — Ты случайно не пишешь книгу? — спросил я, догнав его. Сосед удивленно-ошалевшим взглядом уставился на меня. — Вообще пишу. Как ты узнал? — Судя по всему, ты проводишь день, повторяя мантры. Пытаешься быть спокоен. Но вечером тебя прорывает. Слишком последовательно для того, кто периодически не выплескивает свои мысли на бумаге, — глаза Ёля еще больше округлились, теперь напоминая два почти идеальных полушария. — А вообще, ты просто заговорил о персонажах, а я решил ткнуть пальцем в небо и угадал. — Я уж было подумал, что ты рылся у меня в столе, — он облегченно вздохнул. — Больно надо. Ёль потрепал меня по волосам. Максимально по-братски. Между нами повисла приятная тишина, нарушаемая только шелестом еще не опавших листьев и гулом редких проезжающих машин. Уверен, у нас были бы все шансы дойти так до самого дома, но на одном из поворотов, как раз напротив аптеки, на нас вдохновенно заорал сидящий на маленькой табуреточке и закутанный в одеяло продавец какой-то срани. — Конденсаторы от фотонной установки! Настоящие! Недорого! Я с перепугу дернулся, чуть не выронив пакет. Сосед вроде оказался не таким пугливым. Продолжив следовать по маршруту, я неожиданно врезался в него. — Ёль, ты серьёзно? — ошалел я, осознав, что он заинтересованно остановился. — Ну человек ведь старается, придумывает… Силой оттаскиваю его от прилавка. — От этой установки ещё и лампы есть! — крикнул продавец нам вслед. Но я держал Ёля. — Я, конечно, понимаю, что ты работающий человек и все дела, но попадаться на такой странный развод это уже как-то чересчур. — Это первый раз, когда ты меня не понял. — Так поясни. — Это Сю. Он тут часто зависает и впаривает прохожим какую-то дичь. В прошлый раз я видел его, когда он продавал окаменевшую берцовую кость мамонта. Точнее ее половину. Мы не знакомы, но я его как-то в универе встречал. Он на пару курсов старше был. Но потом что-то в его жизни пошло по наклонной. Теперь он выживает, как может. — И ты скупаешь из жалости всякий мусор втридорога? Ёль помотал головой. Его волосы упали на лоб. — Я же говорил тебе, что я плохой человек. Да и не так много у меня свободных денег. Просто это достаточно занятное ощущение — стоять перед его прилавком. Хотя иногда у него есть интересные книги, между прочим. В ответ на мои показательно закатанные глаза Ёль пинает меня в плечо. Я, дабы дополнительно разрядить атмосферу выдаю: — Меня иногда пугает тот факт, что, а вдруг мы с вами не знакомы, и у меня шизофрения, но после таких ваших поступков, успокаиваюсь. Такого странного дерьма мое сознание никогда бы не сгенерировало. Сосед взрывается хохотом и бьет ни в чем не повинную стену. К тому времени, как мы дошли к квартире Ёля, тема о его книге воскресла, а я выпытал некоторые подробности. Как оказалось, мой сосед то ли кандидат каких-то наук, то ли даже доктор: он не стал отягощать меня подробностями, а я не стал палиться, что получаю образование примерно в той же области, в которой, как я понял по обрывкам терминов, он защищал научную работу. Кроме того мой сосед еще и неугомонный популизатор научной мысли. Но книгу пишет художественную. «Дабы лучше воспринималось и усваивалось». Название и конкретную область своей работы, на основе которой он пытается творить искусство, Ёль так и не назвал, но связана она была, как я понял, с глобализацией. — Глобализация, по сути, смешение культур. Так зачем в этот час мы пытаемся сберечь традиции? — вопрошал он, доставая сковородку. — Ибо не все пришли к современному видению мира, — предполагаю. — А вот фиг там. Чтоб было что смешивать. — Аргумент. Мясо в масле согласно шипит. Послушав какое-то время, как Ёль, готовя нам ужин, рассуждает о культуре, обществе и необходимости поднимать уровень образованности масс, решаю, что с ним не соскучишься и выдаю: — Учёные отличаются от людей искусства тем, что первые выворачивают наизнанку, раскрывают самое тайное окружающего их мира, а вторые делают тоже самое с собой. Да. Именно так. — Глубокая мысль. У тебя есть знакомые люди искусства? — Ну, у меня есть друг, единственный друг из старой жизни, с кем я еще общаюсь, он считает себя художником. Забавный человек. Он помог мне многое для себя прояснить. В частности касательно моих предпочтений и возможного устройства общества. — Начнем с общества. Твои предпочтения оставим на сладкое, — Ёль во всё внимание уставился на меня. — Это спорная теория, но если вкратце, то люди делятся на три категории. Первая — серая масса. 80% населения. Вторая — преступники. Они идут против правил общества. И третья — лидеры. Они эти правила создают. — Секундочку! А творческие люди-то? Они к кому относятся? — Точно не к людям. — Что ж ты так жестоко к ним? — Потому что мог лицезреть воочию таких. Не забывай, у меня лучший друг художником пытается быть. Поверь, таким закон преступать некогда и незачем. Они не знают его. А создают они только своё больное восприятие. — Но для серой массы они слишком выделяются, так? — Именно. — И вся статистика к чертям, — Ёль, кажется, искренне огорчился. — Да нет. Их можно просто не считать. Или же воспринимать как действие или причину. — Общество это люди, деленные на правила, а искусство — знак деления? — Что-то вроде того, наверное. Сосед задумался. Возможно, он когда-нибудь попросит разрешения эту теорию впихнуть в свою книгу. Или опровергнуть ее в ней. Мне не так принципиально. Предпочитаю попивать чужой чай и наслаждаться внутренностью снаружи разговора. Так до сих пор бывало только с Бэкхёном. — Так что у тебя с предпочтениями? В нашу первую беседу, помнится, ты говорил, что влюблен. Я поперхнулся от столь внезапной смены темы. — Не то чтобы влюблен… Ну, ладно, если только чуть-чуть. Как бы это сказать… Я восхищался долгое время этим человеком. К тому же мы довольно близки. В общем, кто-то из наших знакомых в шутку брякнул, что из нас была бы неплохая пара, а меня завернуло. А я представлялся объекту моей симпатии лишь в роли друга и все дела. А теперь у этого объекта есть свой объект, и они счастливы вместе. Вот. Это еще до универа было. — Вы прекратили общение? — мне стало неловко от того, что Ёль погрустнел. — Нет, почему же, вовсе нет. Только брякнув, понимаю, что теперь раз плюнуть, связать историю о единственном с тех времен оставшемся друге-художнике и о моей влюбленности. Скрестив под столом пальцы, надеюсь, что сосед либо не так проницателен, либо просто достаточно тактичен, чтобы не связывать или не показывать, что связал. Перевести тему помогает случай. В тот момент, когда Ёль подскакивает доставать подгорающее мясо и уже почти касается ручки сковородки, выключают свет. Снова. — Да что б они сыром срали! — в сердцах выкрикивает сосед в адрес электриков и просит меня включить фонарик. Думаю, что Ёль все-таки не успел сделать опасных для нашего дальнейшего общения выводов. За последующую неделю в квартире Ёля я ночевал больше раз, чем в своей. На крыше мы закрепили веревку, чтобы была какая никакая страховка при перелезании с балкона на балкон. Я стал носить его одежду (ту, которая не деловые костюмы, конечно же) и читать его книги, он отвечал мне тем же, но при этом еще и готовил на двоих. Бэкхёна, правда, завалили проектами, как я мог понять, и он не выходил на связь. Но, в целом, довольно приятная неделя перед встречей со смертью в лице Бешеного, я бы сказал.***
Утром, этим ненавистным утром, когда мне нужно заставить себя наконец-то появиться у Бешеного, разбудил меня не будильник. С одной стороны — хорошо, ибо я мог и не проснуться под это надоедливое пищание, что издает мой телефон. С другой — пошел нафиг, Ёль, половина седьмого, мне ко второй, какого лешего я должен выслушивать твои бредовые идеи после прочтения ни то философского тракта, ни то серии комиксов?! Но моего дорогого соседа это ничуть не волновало. Он влез ко мне через окно, уже вещая о своих озарениях, а будить предпочел, забравшись на мою спину. Первым желанием было убить наглого смертного чем-нибудь тяжелым, но дотянуться я смог только до подушки, а это, вполне очевидно, слабое оружие против господ под метр девяносто. Мои отважные попытки дать отпор вызвали у Ёля только смех. Такой теплый и убаюкивающий, что я даже перестал на время злиться. Видимо, даже задремал, опершись плечом о стену, потому что следующим действием соседа был запрещенный приём. Он подул мне в ухо. Сию же секунду мое тело покрылось мурашками и стало извиваться, как уж на сковородке. Но пока я широко раскрытыми глазами не посмотрел на него, Ёль не останавливался. Ирод. Очень счастливый ирод с очень красивой улыбкой. Сосед был в максимально домашней одежде, почти в такой же, в какой я его видел тогда на балконе: свободная клетчатая пижама с надетым поверх мягким персиковым халатом и растрепанные волосы. Единственным новым элементом образа были носочки. Именно носочки. Потому что носками пушистые изделия с хомячками из Зверополиса называть никак нельзя. — Иди умывайся, поняш, — ласково пробасил Ёль, подталкивая в сторону ванной, сам же направился к чайнику. Когда я вышел, умытый и окончательно проснувшийся, в свет, это недоразумение вытанцовывало что-то под Heroinе Санми. Или же боролось с демонами. Хотя и на припадок тоже было похоже. Увидев меня, он стушевался и, смутившись, полез в заведомо пустой холодильник. Изо всех сил стараюсь не ржать. С Ёлем не соскучишься. Про научную работу он заливает. Мне иногда кажется, что он и среднюю школу не закончил. Такой ребенок ещё. С этими мыслями подавляемый ржач превращается в волну безмерного умиления. Следующей в плэйлисте моего соседа была Gashina, которую мне когда-то скинул Бэк. И под которую обычно танцевал я. Самую малость может быть из-за любви к символизму. — Зачем ты вообще ко мне вломился? — Мне нужно было кому-то излить свои идеи, — святая хитрожопая простота. Он ставит передо мной тарелку с тремя бутербродами (больше ни на что продуктов не нашлось). — Спасибо, — благодарно принимаю дар. — Ну, а если серьёзно, то твои идеи могли бы и до вечера подождать, нет разве? — Могли, — кивает. — Так в чем дело? — Ну… В общем… Ты ведь говорил, что тебе очень важно не проспать сегодня… А на звонки ты часто не отвечаешь… Ну, и я подумал, что мне так уж и сложно тебя перед работой разбудить. Вот. Я в первые секунды даже потерялся. Ёль снова успел засмущаться своего порыва и, ероша себе волосы, тихонько взвыл: — Господи, почему делать что-то искренне и с заботой так сложно? — к его ноге ластиться Анжи, пытаясь приободрить, что ли. Хотя обычно она даже меня сторониться. Предательница. По-хорошему, у меня было право зависнуть еще на пару минут, но я пожалел своего соседа. — Делать не сложно. Ты ведь тут. Признаваться сложно в искренности. Сам такой фигней страдаю.Так что бери свои полтора бутерброда и прими от меня искреннюю благодарность. Мне совсем не показалось, что у Ёля на глаза навернулись слезы. Неловкую паузу разрушил будильник соседа. Он тихо выругался, схватил надкусанный кусок хлеба с колбасой и побежал к балкону. Я даже взглянул ему вслед. И чем я заслужил этого прекрасного человека? Надеюсь, сегодня от Бешеного я вернусь живым и смогу отблагодарить Ёля не только огрызком им же приготовленного бутерброда. Соседская дверь хлопнула. А я начал обратный отсчет до самой стремной встречи в этом семестре.***
Стою перед аудиторией. Предпоследняя пара социологии. Потом экзамен. И ведь я хотел хоть что-то подготовить на сегодня. Но снова заболтался с Ёлем. И главное, какие важные темы обсуждали… Они бы никак не могли подождать. Вот совсем. Ладно, получу, что заслужил. И все равно медлю, прежде чем открыть дверь. В итоге, нервно сглатывая, позволяю придурку Киму затащить меня в помещение. Чувствую на себе с десяток взволнованных взглядов. В полной мере осознаю, что подписал себе смертный приговор. Если уж эти твари-пофигисты, с которыми мне не повезло учиться, обеспокоены моей судьбой. Бешеного еще нет. Надеяться, что не будет, не имеет смысла. Он ни одной лекции не пропустил и не отменил. Ну вот и почему мои смены выпадали именно на его пары, а не на пары блаженной бабушки Ли? Она, бывает, спит всю лекцию или затирает нам про своего покойного муженька. И экзамена по ее предмету нет. Вдруг гул в аудитории затихает. Хлопает дверь. Зажмуриваюсь. Придурок Ким не дает мне залезть под стол. На днях семь человек сказало, что я не ищу легких путей самоубийства. И почему теперь один из них не дает мне последний шанс спастись? Я не знаю, смотрел ли Бешеный уже в мою сторону. Не открывал глаз. Скрип мела сильнее натягивает струны моих нервов. Но это значит, что он сейчас развернут к студентам спиной. Я могу хотя бы посмотреть, с кем мне предстоит иметь дело. Черный костюм, худощавое телосложение, идеальная укладка, высокий рост. Почерк совершенно нечитабельный, но очень похоже, что Бешеный специально так отвратительно пишет. Скрип прекращается. Бешеный поворачивается в пол-оборота. Он держит мел, как сигарету. На лицо смотреть не осмеливаюсь. Прячу глаза за челкой. И внезапно меня накрывает тяжелейшим осознанием. Какого лешего я не надел шапку?! Шансов, что моя радужная шевелюра осталась незамеченной, нет. Тихо чертыхаюсь и поднимаю взгляд на профессора. Он смотрит мне прямо в глаза. И что-то тут явно не так. Совершенно не так. И, уверен, профессор со мной согласен. Потому что не может мое банановое молоко храниться в холодильнике у того самого Бешеного, от которого шугается большая часть студентов нашего универа. Потому что не может профессор вдруг обнаружить, оказывается, своего студента в своей любимой толстовке на предпоследней лекции в году. Потому что КАКОГО ЧЕРТА, ЁЛЬ?! Знаю, это взаимно. Но эмоции он контролирует, определенно лучше меня. Потому что я до сих пор не могу поднять упавшую от удивления челюсть и сделать более менее беспалевное выражение лица, а он уже уверенной и спокойной походкой направляется ко мне. И что же вы будете делать, господин Пак? Он остановился прямо напротив меня. Я для аудитории сделал вид, что мне страшно. Хотя не по себе все же немного было. Профессор смерил меня презрительным (насколько получилось) взглядом. — Староста, кто этот молодой человек и что он тут делает? — ты очень правильно понял, что нужно, Ёль. — Это О Сехун, профессор. — Тот самый О? — в притворном удивлении приподнял брови. — Что ж, приятно с вами познакомиться за неделю до конца семестра, господин О. Ёль вернулся за кафедру.Некоторые мои товарищи облегченно выдохнули, другие же, кажется, были разочарованы столь незначительным представлением. Мой дорогой сосед провел лекцию, ни разу не взглянув в мою сторону. Слушать его было как всегда интересно, но тон — чересчур непривычный. Властный, строгий, знающий. Как и все жесты. За ними явственно ощущались уверенность и твердость, но и некоторые брезгливость и пренебрежение к слушателям, будто бы он ни на мгновенье не допускал мысли, что кому-то из сидящих может быть не плевать на то, что он рассказывает. Хотя, если посмотреть на эти отягощенные интеллектом лица вокруг, можно вполне предположить, что он не так уж и не прав. В общем, никогда бы не мог подумать, что мой лохматый Ёль может быть таким. Еще бы он не приходил после такого образа на работе как выжатый лимон. Покажите мне того человека, кто сказал этой милой плюшке, что, чтобы быть хорошим профессором, он должен быть черствым батоном, и я обязательно расквашу ему нос. Хотя что-то мне подсказывает, что это он сам себе придумал. Глупый. Но теперь хоть мне не грозит вылететь из универа. Наверное. Пусть Ёль и говорит постоянно, что он плохой человек, но не настолько же. Тем более я всегда могу ему напомнить, что, если я вылечу, мне придется вернуться домой. А я ему хоть как-то нужен. Вроде бы. Пара подошла к концу, студенты стали постепенно разбредаться. Ёль попросил меня задержаться. Придурок Ким продемонстрировал скрещенные за меня пальцы и выскользнул в коридор. А ведь он уверен, что мне сейчас придется очень несладко. — Господин Чхве, прикройте за собой дверь, будьте добры. Тут больно уж неприятный сквозняк, — потребовал Ёль у последнего выходившего из аудитории студента. В помещении остались только мы двое. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Так продолжается какое-то время. Ёль первым не выдерживает эту игру в гляделки и, тихо рассмеявшись, утыкается лбом в руки. — Забавная ситуация, не находишь? — снова смотрит мне в глаза. Я не могу для себя прояснить, чей это взгляд: моего милого соседа или строгого профессора. Никогда еще не видел такого. Полный восторга и не понятного мне азарта, тяжелый, но счастливый. От такого одновременно подкашиваются колени, и появляется желание совершенно по-дурацки хихикать. Но в место этого я, зная, что Ёль видит мою улыбку, максимально спокойным голосом произношу: — Разве что самую малость, профессор. Сажусь на край его стола. Он заботливо отодвигает папки. Кому рассказать — не поверят. Бешеный, подперев рукой щеку и улыбаясь, снизу вверх смотрит на меня. Тихим, таким, что мне приходиться немного наклониться, голосом произносит: — Поскольку перемены в этом учебном заведении безбожно маленькие, а нам обоим нужно принимать пищу, то задам вопрос, который хотел задать сегодня вечером… — Но ответ на который может измениться из-за того факта, что ты ненавистный всеми Бешеный, а я твой студент? Ёль кивает и продолжает: — Нет ли у вас, господин О, желания отпраздновать Новый Год с профессором Паком? Показательно делаю задумчивый вид и капризно изрекаю: — Извините, профессор, но я уже обещал своему другу Ёлю. — Заметано, поняш, — он беззвучно смеется. — Просто Сехун. — Хунни, — Бешеный морщит носик. Меня накрывает волной смешанных эмоций, и, дабы не выдавать своего смятения, я предпочитаю немедленно ретироваться.Уверен, Ёль провожает меня взглядом. Поскольку это была последняя пара в расписании, мне не составляет труда скрыться от Чонина и направиться домой без каких-либо комментариев по поводу своей встречи с Бешеным. В конце концов, придурок Ким определенно подумает, что я морально истощен и видеть никого не желаю. На самом же деле я был в более чем приподнятом настроении. Ведь мой самый страшный кошмар этого курса оказался моим соседом, чей холодильник я регулярно опустошаю и у кого часто остаюсь ночевать. Более того, я уже нашел себе компанию на праздник, который, считается, не прилично праздновать в одиночестве. Скинув сумку у себя в квартире, я сразу же перелез к Ёлю. Ничего готового из еды там не нашлось, потому я решил проявить свои днищенские кулинарные навыки и приготовить ужин. Вроде получилось неплохо. По крайней мере, сосед, вернувшись домой и ничуть не удивившись моему там присутствию, нарек мою стряпню вполне съедобной. — Только не пытайся подлизываться, поняш, на экзамене все равно получишь, что заслуживаешь. — Ну, — притворно огорченно вздыхаю, — попытаться стоило. — Безусловно. И не рассказывай, пожалуйста, своим товарищам, в каких мы отношениях. Последствия могут быть геморными. — Я даже и не подумал бы. Проще все скрывать, чем объяснять. Ёль одобрительно затряс головой. Все еще присутствующая укладка выдавала в нем Бешеного. Это было достаточно забавно, но мне надоело. Протягиваю руку и ерошу его волосы. В ответ он делает то же самое. Ну и какой из тебя суровый тиран, Ёль, когда ты так искренне заливаешься смехом только от того, что я, потянув за ухо, сравниваю тебя с Дамбо? — Кстати, раз ты у нас на моей специальности, то первым будешь мою книженцию читать. Не будет необходимости объяснять тонкости, которые рядовой читатель не должен видеть. Мне было много, что сказать, но я только притворно страдальчески вздохнул. Устал ждать возможности попросить Ёля дать взглянуть на его книгу.***
Следующая неделя прошла в подготовке к сессии. В отличии от своих одногруппников, я хотя бы пытался что-то делать. Большую часть времени проводил за учебниками и Ёля почти не видел, хотя и тусил я, в основном, на его территории. Сосед шлялся по всяким анимешным сходкам, а находясь дома и понимая мое положение, старался не отвлекать. Мог бы просто выгнать меня. Но не стал. Безмерно ему за это благодарен. Снова. Бэкхён не звонил. Даже не писал. Только изредка скидывал мемесы. И либо он заботился о моей концентрации, либо забил. Хотелось, конечно, надеяться на первое, но на душе скребли кошки. Наверно, стоило бы ему написать самому. Но я находил слишком много «но». Последняя перед экзаменом пара социологии началась с того, что придурок Ким оборзевше открыл с ноги дверь в аудиторию и уселся на первой парте прямо перед носом Бешеного. Я мог только предположить, что он не трезв. Ёль на эту выходку никак не отреагировал — он был слишком занят чтением своей методички. Настолько слишком, что я мог бы предположить, что за обложкой скрывается томик манги. Сев рядом с Чонином, я ждал от него объяснений, но он молчал. Всю лекцию он отпускал комментарии и шуточки в адрес профессора. Тот когда игнорировал, когда виртуозно ставил на место. Когда пришло время обещанных в начале пары ответов на вопросы и уточнений, Ёль показательно игнорировал не опускающуюся руку Кима. Зато остальным давал максимально точные ответы и пару раз даже позволял случиться дискуссии. Каким-то образом обсуждение свернуло на ЛГБТ-тему. Бешеный ничего не выражающим тоном вещал, что в этом нет ничего плохого, как нет ничего плохого и в разном росте или цвете глаз. Чонин, как и большая часть учеников, исключая компанию одобрительно кивающих девушек на галерке, на каждую реплику фыркал, а потом не выдержал и выдал: — Может дело в том, что просто вы по мальчикам, профессор? Бешеный обернулся к нам. — Мыслите шире, господин Ким, — ни один мускул на его лице не дрогнул. — Я пансексуал. Аудитория разразилась хохотом. Им явно пришлась по душе эта перепалка. Теперь еще и новая тема для шуток над ненавистным Бешеным появилась. Но Ёль лица не терял и не отступал от своих принципов, о которых я был наслышан. — Вы своим бескультурьем и невежеством даже в современных темах рискуете получить балл ниже, чем господин О, которого я вижу на занятии во второй раз за семестр. — Он вам просто понравился, профессор! — Придурок Ким, какого черта? Ёль остановился прямо напротив него и многозначительно приподнял бровь, губы растянулись в хитренькой ухмылке. Он оперся одной рукой о край стола Кима, а второй приподнял его лицо за подбородок. — Куда ему до тебя… Меня оглушил визг девчонок с задних рядов. И я никак не ожидал, что придурок Ким, который с самого начала пары так смело провоцирует профессора, сейчас зальется краской и упустит свою возможность сострить. Я поднял глаза на Ёля. Он с невозмутимым видом вернулся на свое место за кафедрой. Всеми силами я посылал ему лучи респекта. После мне так и не удалось выбить из придурка Кима причину его поведения на социологии. Он даже не отшучивался. Отмалчивался. Я подумал, что он действительно мог быть не совсем трезв. С Ёлем мы эту ситуацию не обсуждали. Вечером мы сходили в кино и поесть пиццы и обсуждали только фильм и степень сухости корочек. Потом же все утонуло в экзаменах.***
Предновогодний вечер подкрался незаметно. Я удивился, как умудрился успеть купить подарок Ёлю. На работе был конкретный завал перед большим праздником, но, благо, магазинчик с товарами для отаку как раз напротив автобусной остановки. Выбрал ему там футболочку со Всемогущим в сдувшемся виде, а дома у себя нашел плюшевого лиса Ника из Зверополиса. Его мне когда-то подарила девчонка, с которой мы пытались построить отношения. В результате, она меня, конечно, послала, потому что я «старик, который не хочет вынести свою жопу проветриться ни на одной вечеринке», хотя я вроде как пытался заработать нам на совместную поездку и уставал. В общем, подарки передаривать плохо, но иначе я бы его при следующей генеральной уборке просто выкинул бы. Наверно, мои однокурсники, узнав, что я проведу сам Новый год с Бешеным, долго бы отходили. Особенно придурок Ким. Я ведь отказался провести этот вечер с «нашей» компанией у него в родительском недоособняке. Пожалуй, я действительно не очень умный, раз сделал такой выбор. Но Ёлю, как ни странно, я пообещал раньше. Приведя свой внешний вид в порядок, точнее надев самый нарядный из свитеров и чистые джинсы, вооружился пакетом с подарками и вышел из квартиры. Зашел с соседнюю. Ёль почти мгновенно открыл дверь. Его уши смешно торчали из-под глупого праздничного колпака, а глаза по-детски светились. Сосед был в огромной теплой толстовке (ставлю сотку, что она еще и очень-очень мягкая) и трениках. Но наиболее забавными мне показались пушистые носки с маленькими динозавриками. Он хотел было кинуться мне на шею с объятьями (скорее всего до последнего не верил, что я действительно приду), но потом увидел пакет у меня в руках и стушевался, неосознанно вжавшись в стену. Я протянул ему подарок. Ёль поднял на меня виноватый взгляд. — Прости меня, поняш. Я подумал, что бедный студент не станет ничего дарить, а потому решил не ставить тебя в неловкое положение, а, в итоге, сам в нем оказался. Перемудрил старик. Прости, прости, прости, — он склонился в извинении. Колпак слетел на пол, открывая вид на лохматую голову. Невольно всплыл образ властного и жестокого Бешеного. Никак не привыкну. — Да ладно тебе, старик. Я последний месяц, считай, за твой счет питаюсь. Можешь счесть это благодарностью и со спокойной душей забить, — заверяю его и поднимаю с пола колпак, цепляю себе на голову. — Ты бы хоть глянул, что в пакете. Вдруг тебе это дермище нафиг не сдалось. Привычно прохожу к дивану в комнате, Ёль расстроенно смотрит мне в спину. — Но… — Да посмотри же ты в пакет, дурья башка, — в очередной раз ловлю волну удовольствия, что могу подобным образом общаться с самым жутким преподом нашего универа. Он торопливо разворачивает завернутую в футболку игрушку. Я внимательно слежу за малейшими изменениями его мимики. Легкое недоумение в процессе идентификации предметов переходит в приятное изумление, а после и вовсе сменяется сдерживаемым счастливым визгом. Удовлетворённо прикрываю веки. Зря. В следующее мгновенье визг перестает быть сдерживаемым, а меня в порыве эмоций заваливают на диван. — Задушишь же! Ёль! — Прости, просто я очень счастлив, — он виновато опустил взгляд. — Ты ведь уважаемый человек, профессор, в конце концов! Что за детский сад? — притворно журю его, стряхивая рукой невидимые пылинки с плеча. — В том-то и дело, поняш. Я так давно уважаемый человек, что впервые за пять лет праздную Новый год не один. Все те, с кем я общаюсь на фестах и сходках, не настолько мне близки… — Ты просто ведешь себя, как человек-дерьмо. — Почему «как», поняш? Я ведь и есть человек-дерьмо, — его губы растянулись в одной из самых ярких улыбок, какие мне доводилось видеть за свою жизнь. — Ты просто дурак, — я обнял этого странного человека, он уцепился руками за мой свитер, как-то слишком отчаянно.– Иди доставай вкусняшки. О них ведь ты не забыл? — я без особого, неожиданно для себя, желания, отстранился. — Конечно не забыл! — он потопал на кухню. — Кстати, выбери себе в подарок какую-то книгу из моих.Только, я тебя умоляю, не из середины серии. И даже не думай возражать! Спустя каких-то пару минут мы уже сидели за столом, заставленным пиалочками с печеньем и пирожными. Ёль основательно подготовился. Единственное что гирлянда не зажглась. Но мы сочли это мелочью. Сосед изъявил желание сразу обсудить все не слишком приятные темы, что есть на повестке дня, чтобы потом не портить себе вечер. Первое, что он спросил, когда я собираюсь начать посвящать время учебе. — Я как учитель переживаю за тебя, — на мгновенье его взгляд стал похож на тот, что я видел в аудитории. Я прыснул. Во-первых, с «как учитель», а, во-вторых, мог бы мне в таком случае и выше, чем «удовлетворительно» поставить. — А я переживаю, кто будет оплачивать мое жилье. И, на самом деле, у меня только по паре предметов ниже, чем «хорошо». — А с твоими способностями могло быть и «отлично», — и не дав мне возразить, продолжил. — Если такие напряги с деньгами, можешь и ко мне переехать. Я открыл рот, а потом закрыл его. Это предложение одновременно было диким и многое решало. — Я вполне серьезно, если что, поняш, подумай хорошо. Жить с Бешеным. Вот это я отжигаю. — Подумаю. Правда, подумаю. Давай пока кушать. Вся серьезность вмиг растворилась в голодном взгляде на шоколадные эклеры. Ёль уплетал за обе щеки. Он снова стал похож на школьника, которого я видел в нем с первого дня нашего знакомства. Никогда не подумал бы, что за этим счастливым лицом с кремом на щеке, который я заботливо убираю пальцем, одиночество взрослого человека, что боится разрушить свой серьезный образ. Чай как-то быстро закончился. Сосед сбегал на кухню и снова поставил чайник. Вернувшись, он снова принялся за еду. Боясь, что с таким упорством поедая сладкое Ёль может подавиться, вбрасываю давно интересовавший меня вопрос. — Помнишь, в нашу первую беседу ты просил описать, как я тебя увидел? — Естественно, — и не дожидаясь, пока я сам об этом попрошу. — Хочешь, чтобы я описал тебя? Я кивнул, почему-то смутившись. — Понимаю, это любопытно. Дай мне минутку. Нужно упорядочить впечатления. Я снова кивнул. Ель чуть заметно нахмурился и прикусил в раздумьях губу. Если честно, выглядел он как младшеклассник, который пытается сложить через десяток. Девять и три, к примеру. Интересно, в тот раз у меня было такое же выражение лица? Звонким щелчком чайник оповестил, что закипел. Я кинул взгляд на оставшуюся тарелочку с печеньем. Негусто. Когда только он все схомячить успел? Вздохнув, направился на кухню. Себе сделал без сахара. Печенья всё-таки немного оставалось. А Ёлю как обычно до усрачки сладкий. Три ложки. Вернувшись, застал его в том же положении. С минуту посидел, а потом не удержался и тыкнул в Ёля ложкой из его же кружки, проверяя, не уснул ли он с открытыми глазами. Он жестом показал, что все под контролем. Я пожал плечами и придвинул к нему чай. Зачем он так ответственно подошёл к вопросу… Мне изначально за него стыдно ведь. — Итак, мой юный падван, внимай, — можно считать, что он включил снова профессора? — Прежде всего, ты мелкий наглый засранец. — Вполне можно. — И пусть кого-то и вводит в заблуждение твоя морда кирпичом, но не меня, — выдерживает драматическую паузу. Я жду продолжения. — Вначале ты показался мне человеком, который прожигает жизнь. И не умеет выбирать парикмахеров, — поспешно добавляет он, а я усмехаюсь. — Но потом ты заговорил искренне. Ты попробовал закрепить наш маленький разговор ни о чем чем-то личным. Я понял, что мог не совсем верно подобрать модель поведения. А под конец я и вовсе отказался от каких-либо моделей. — Почему? — Не со всеми они работают. Это раз. А второе, в общении с человеком, который метит на место твоего друга, они только мешают. Если кратко, то мне просто очень нужен был кто-то рядом, пожалуй. Мне вдруг захотелось быть с тобой искренним. Какой-то совершенно несвойственный мне порыв. Но, с другой стороны, как можно быть серьезным с тем, у кого радуга на голове? — Это, кстати, не совсем радуга. Там нет голубого. — Шутишь? — он немедленно начал пересчитывать цвета. — А ведь действительно… Вот это я наблюдательный. — Сочтешь меня теперь недостойным общения? — Ты разве не слышал, что я на той паре отвечал придурку Киму? — Так ты не стебал? — я искренне удивился. Ёль помотал головой, заливаясь хохотом. — Вот это поворот. Как так вышло? Сосед пожал плечами, а затем выдал: — Знаешь, какое самое главное правило натурала? — я заинтересовано прищурился. — Не представлять лучшего друга в своей постели. Я засмеялся громче, чем следовало. Знакомый прокол. Я как-то раз так с Бэкхёном облажался. А он тогда еще за девчонками бегал. А потом я уехал. А потом он нашел Кёнсу. Так что, да, это главное правило. Но все равно это крайне забавно. Думаю, теперь Ёль знает, что, когда я рассказывал о безответной любви, то имел ввиду чувства к Бэку. Сложно было это еще в первый вечер, когда я проговорился, не сделать, а уж теперь так точно. Мне почему-то очень хочется, чтобы он догадался, что меня уже отпустило. Но я не знаю, как на это намекнуть. — Ориентация как-то совершенно не имеет значения, когда тебе никто не симпатичен, — на большее меня не хватило. Ёль приподнял бровь и внимательно посмотрел мне в глаза. Мы друг друга, кажется, поняли. Он снова откинулся на спинку дивана. — Я бы не сказал, что она не имеет значения. Варианты, в кого можно влюбиться все-таки разные. К тому же некоторые персонажи могут нравиться иначе. Немного подумав, я согласно кивнул. — Только я вас умоляю, не влюбитесь в меня, уважаемый пансексуал. Он засмеялся и замялся, очевидно, придумывая достойный ответ. — Сначала хотел припугнуть тебя, сказав, что уже поздно о таком просить, но потом передумал. От друзей, поверь мне, отвязаться сложнее, чем от любовников. Эх, если бы, Ёль. Если бы. Бэк вот мне даже на Новый год не позвонил. Хотя клянется, что друга лучше и ближе меня у него нет. Ну и фиг с ним. Сам ему позвоню. Но завтра. Сегодня я с Бешеным. Кстати, завтра Бэкки об этом и расскажу. Вот он орать будет. Внезапно вырубают свет. Как будто бы это когда-то бывает ожидаемо. Теперь мы сидим в полной темноте, если не считать света с улицы. Достаточно уютно. На часах почти полночь. - Поняш, хочешь, я тебе заупокойным голосом Сартра с фонариком почитаю? — громкий шепот прямо в ухо. — Я хочу, чтобы ты звал меня Хунни, — говорю и поворачиваю голову к нему. Мой нос задевает нос Ёля. От грохота фейерверков за окном остаются только цветные блики на стекле шкафа с фигурками. Дышать я, кажется, тоже забываю.
