На крыше гаражей

       Белый дым затянул все вокруг, такой сладкий и удушающий, щекочущий горло своими воздушными руками. В глазах присущая после обморочному состоянию чернота и та самая дымка. Питер Паркер, известный более как Человек-Паук, сидит, прислоненный спиной к бетонной стене какой-то зелёной куполообразной постройки на крыше дома и пытается прогнать ту самую черноту в глазах. Взгляд лихорадочно бегает под белыми пятнами на маске и ищет сквозь дым знакомую фигуру, из-за которой городской герой здесь и оказался.               — С тобой все в порядке, Паучок. Просто слегка парализован, — шипящий голос ползет по бетону, смешивается с дымом и бьет по барабанным перепонкам. Питер медленно поднимает голову, и зрачки улавливают, как дым расступается перед черной фигурой, как он прячется за ней, отступает на задний план, выдвигая высокое очертание человека вперед.               Зеленый Гоблин смотрит снизу-вверх, щурится под желтыми глазами маски, оценивающе приглядывается к заломленным за спину рукам и одобрительно кивает. Он чувствует, как его враг невольно напрягся, незаметно вжался задницей и спиной в холодный бетон, как неуловимо сбилось его дыхание. Как бы не хотел Питер спрятать свой страх — злодеи всегда его почувствуют. Такова классика.               — Ты удивительное существо, Человек-Паук, мы с тобой не такие-то уж и разные.               — Я не такой как ты. Ты — убийца, — все хорошие парни так говорят — на другой ответ Гоблин даже и не рассчитывал.               — Ну, не каждому дано, — злодей чуть пожимает плечами, — я выбрал свою стезю, ты выбрал стезю героя… — Гоблин продолжает свои речи, пуская в ход жестикуляцию и внимательнее вглядываясь в скрытое под маской лицо Паркера. — …но есть кое-что важнее подвигов героя, — он выдерживает небольшую интригующую паузу, — промахи героя. Несмотря на то, что ты сделал, они тебя возненавидят за одну-единственную оплошность. Так зачем надрываться?               — Затем, что так правильно, - мужчина неслышно усмехается: насколько же Паучок предсказуем.                      Но он также знает, что слова никак не тронут Паучка — оставят какой-то незаметный след в памяти, но не высекут в душе и царапины.               Гоблин безразлично смотрит в затянутое тучами ночное небо и поднимает желтые затворки в маске, являя той самой небесной черни голубые глаза. Рядом с ним — заклятый враг, и, казалось бы, перерезать парализованному телу глотку, и все — жизнь удалась. Но заканчивать игру так скучно совсем не хотелось. Хотелось продолжить эту вражду, драки, сражения, которые — Гоблин не сомневался — однажды сведут его в могилу, заиграйся он чуть дольше положенного. Но даже его собственная смерть была бы интереснее и веселее — в последнее время ничего иного, кроме как наполнить стакан отменным виски, не хотелось. Как они вообще посмели? Грязные, мелкие люди, неспособные ни на что. Как они посмели? Гоблин сжимает пальцами мелкую железную сетку и выдыхает, пытаясь не показать Пауку слабости.               — Ты и я, — Зеленый легонько пихает Питера в плечо, — люди выдающиеся. Я мог бы прихлопнуть тебя сейчас как букашку, — зрачок неожиданно даже для самого себя отмечает, насколько же блядский у Человека-Паука костюм: слишком уж сильно он обтягивает, так сильно, что сквозь ткань четко прорисовываются рельефы мускул, эластичный материал обтягивает мускулистые руки, ноги, задницу, в конце концов. Гоблин берет Паркера за подбородок и тянет голову к себе лицом, — но знаешь, я дам тебе выбор. Стань моим союзником. Вообрази, чего мы могли бы добиться вместе, что мы могли бы создать. Или наоборот — разрушить, — последнее предложение мужчина почти прорычал, опускаясь на самые корточки перед парнем, но все оставаясь на голову выше. Мозг генерировал различные идеи по «нажиму» на Человека-Паука, но действительно действенной была только одна, которой послужил именно этот беззащитно-блядский образ Питера.               Он ведь сейчас не гениальный ученый, потерявший долю репутации после альтернативного увольнения, он ведь не Норман Осборн, а Зеленый Гоблин — плохой парень, главный злодей города. Двойная жизнь — это что-то на подобии второго шанса — можно попробовать то, на что за всю свою долгую жизнь никогда бы не решился.               Мужчина перемещает крепкие пальцы на лоб Паркера и надавливает, запрокидывая голову врага назад и вжимая ту затылком в железную сетку. Слышится неприятный лязг, когда парень невольно дергает головой, на что Гоблин отвечает большим напором. Второй рукой он оттягивает «воротник» паучьей маски и тянет вверх, закатывая несколько раз и оголяя чужие шею, губы, нос, но не больше. Незачем видеть лицо врага так, чтобы после можно было его признать. Зачем кончать игру так быстро? Это как случайно подглядеть карты противника в какой-нибудь азартной игре. Понимаешь, что все подсчитал, что выигрыш в твоих руках, но вот закончить хочется побыстрее — смысл играть, если победа предначертана? Весь запал пропадает и руки слабеют, стремясь выронить карты, сдаться, начать все сначала и заново подпалить потухший фитилек азарта.               Завернутая несколько раз маска плотно ложилась на глаза темно-красной темнотой, хороня за собой яркие огни ночного Нью-Йорка. Осборн на мгновение задумался, не решаясь, но потом, отмахнувшись от того самого Нормана, перешагнул через парализованное тело и опустился на колени, фиксируя рукой положение головы Паука. Гоблин стянул с себя устрашающую маску и отбросил куда-то в сторону — Питер мало что видит, какая разница, скрыто лицо или нет? — и та с тихим грохотом откатилась куда-то в бок. Гоблин резко выдыхает и чуть неуверенно проходится языком по напряженной шее, вызывая у Паркера недоуменный выдох. Мокрая дорожка, задетая ветром, морозит кожу и в следующий раз движения языка увереннее, напористей, и Осборн понимает, как должна выглядеть фраза «Попробовать двойную жизнь на вкус». Именно, что попробовать. И привкус у этой самой жизни освежающий, чуть солоноватый, влажный, горячий.               — Что… — Питера грубо затыкают поцелуем, которым Норман, видно, пытается дать Пауку понять, что тому лучше заткнуться. Мужчина пользуется замешательством и шоком парня, запуская в чужой рот язык и проводя им по гландам. Его язык длинный и чем-то смахивает на язык ящера, только, правда, не раздвоенный и не такой узкий. Питеру одновременно и щекотно, и больно, когда бывший ученый кусает его губы до крови, и противно от одного осознания того, что сейчас происходит. Он пытается поднять голову, отпихнуть от себя Гоблина, но парализованное тело отказывается слушаться, и парню остается лишь протестующе мычать, безуспешно пытаясь что-то сказать.               Зеленый Злодей постепенно начинает входить во вкус, вцепляясь свободными пальцами во вражескую глотку и сжимая, чувствуя губами паучий хрип. Пальцы вжимаются в кожу сильнее, удушая и заставляя Паркера шире открыть рот, давая языку мужчины больше места. Норман чуть приподнимается, давит коленом на чужой живот, и ощущает собственное возбуждение, которое твердым стояком жмет на не подготовленные к таким выходкам штаны костюма. И Осборн понимает, что запустил себя действительно до такой степени, что называется «непозволительно», но еще рано, слишком рано кончать игру.               — С-стой, — Питер сипит и требует воздуха, дергая головой и слабо пытаясь отстранится. Сил хватило лишь на выдох, на вдох — нет.               Мужчина отрывается от парня, нехотя разрывает поцелуй, убирает пальцы с глотки, бросая безразличный взгляд на сине-красные отметины на глотке, которые скоро перерастут в черные синяки, и вновь всматривается в молодое тело. Наблюдает, как дрожат окровавленные губы, как дергается кадык, когда Питер нервно сглатывает, и как напрягается шея. Осборн выжидает несколько секунд, а затем хватает Человека-Паука за грудки и, приподняв, сильно впечатывает его спиной в железную решетку, которая отзывается противным скрипом и лязгом. Норман топит хрип своего врага в очередном поцелуе, вжимая Паука в решетку и впиваясь ногтями в кожу сквозь красный костюм. Паркер шипит и чувствует, как ржавое железо оставляет решетчатый красный след на спине. Гоблин вновь отстраняется, позволяя парню ощутить языки пламени во рту, на губах, на языках, прочувствовать, как ночная прохлада смешивается с адреналином в крови и разгоняется по венам с двойной скоростью. Тьма напрягает — как бы не хотелось это признавать городскому герою, но она напрягает, заставляет мышцы непроизвольно сжаться и к чему-то приготовится. Паучок вцепился пальцами в узкую сетку и ждал. Запястья плотно обмотаны веревкой — вероятно, до красно-синих следов — до следов того же оттенка, что и на шее, правда там они не от удавки, а от вражеских рук.               — Какого… — молодой герой пытается совладать с дрожащим голосом и сказать хоть что-то, но покусанный язык чувствует лишь огонь, и губы ощущают терновые колючки, впивающиеся безостановочно с неким ритмом.               Ладонь ложится на тонкие губы и глушит неудавшиеся слова. Осборн еще раз проходится по солоноватой и одновременно сладкой коже и борется с желанием содрать с вражеского лица маску и наконец увидеть того, кто под ней скрывается, но мужчина сдерживается и вместо это кусает нежную кожу на шее, отчего парень дергается шумно выдыхает. Вероятно, больно — Гоблин слизывает струйку крови и касается губами более аккуратно. Но довольно, у них еще будет много времени.               Нью-Йоркские огни меркнут и кровь бьет в голову Нормана, разогнанная сердцем до непозволительной скорости. Огни вспыхивают у него в голове, и он наваливается на Паука, расставляя руки на сетку по сторонам от головы Питера, вглядывается в оголенную часть лица и подмечает до боли знакомые черты. Но все смахивает на наваждение и отбрасывает его в сторону также быстро, как оно и пришло.               Мужчина покрепче зажимает чужой рот и раздвигает коленом плотно сжатые ноги, что особо-то и не составляет труда из-за слабости Паука и практически не способности контролировать свои движения. Питер рвано дышит, напрягается, и в мозг подобно паразиту проскальзывает липкая, пугающая догадка, вдыхающая в подсознание страх и боль раньше положенного.               — Не бойся, — насмешливый шепот слишком вжившегося в роль плохого парня Осборна разгуливает по асфальту, лязгом слышится на сетке и впитывается в самый мозг. Не хочется этого признавать, но ему страшно. Страшно так, как не было еще никогда в жизни. Питер вжимается в решетку еще сильнее, чем давит на него уже одной рукой Норман, и замирает, прислушивается, пытаясь разбудить шестое чувство и убедить себя, что это не то, к чему все клонится.               Гоблин подхватывает парня под бедра, крепко сжимает, слышит, как Паук давится воздухом, и вжимает в сетку своего врага, пальцами сжимает обтягивающую ткань и с тихим треском разрывает — прочностью материал не отличается. Осборн стягивает чужие боксеры и без предупреждения пропихивает в задний проход Паркера палец. Тот давится воздухом, запрокидывает голову и пытается восстановить в миг сбившееся дыхание и вообще его вернуть. Палец вошел туго, чудом не разорвав узкое колечко мышц, обтянутый плотной тканью перчатки, которая делала его раза в два толще и грубее, чем он был на самом деле.               Мужчина закидывает чужие ноги себе на плечи для удобства и почти сразу же пропихивает второй палец, отчего Паркер вскрикивает и чувствует навернувшиеся на глаза слезы. Острая боль пронзает спину и вбивается в мозг, стискивая виски тисками. Больно, слишком больно.               Осборн вытаскивает пальцы, давая Пауку мгновенную передышку, которая отозвалась резкой болью уже от отсутствия посторонних предметов там, где их быть не должно. Мужчина приспускает темно-зеленый штаны костюма и входит резко, также без предупреждение, глубоко и почти по самое основание, не растягивая начало на части и вынуждая своего врага сжать сетку до побелевших костяшек и выгнуться, запрокинуть назад голову, впиться зубами в и без того искусанные губы. Крик застрял где-то в горле, вырываясь наружу хрипом и скулежом. Норман шумно выдыхает, подается вперед из-за внезапной черноты в глазах, словившая его из-за этой сумасшедшей узости и горячей крушащей волны.               Тоненькая струйка собирается на колечке мышц и с тихим хлюпаньем падает на землю, разбивается каплей об асфальт. Гоблин двигается в теле, пытаясь дать себе больше места и прогнать эту сладкую черноту, которая мешает, какой бы приятной она не была. Чуть выждав, мужчина толкается еще раз — так же глубоко, но крику Питера уже ничего не мешает, и вопль разливается по барабанным перепонкам подобно меду. Норману внезапно становится жарко, несмотря на ночную прохладу, и он касается губами холодной шеи героя, проводит языком по набухшей жилке и делает еще один мощный толчок. Паркер постепенно начинает сдерживаться от криков, в мясо кусая губы. Мужчина с каждым толчком набирает темп, вполне себе привыкнув к отличной от женского тела узости, и получает действительное удовольствие от микса болезненных стонов и незабываемых, таких новых ощущений.               Человек-Паук кривится, морщится, кричит и пытается проглотить вопли, что получается через раз. Низ живота постепенно тяжелеет и начинает жечь, а острая боль пульсацией распространяется по нервам, впиваясь в голову цепкими когтями и завязываясь в тугой узел где-то в солнечном сплетении. Паркер чувствует, как кровь тоненькой горячей струйкой бежит по пояснице от порванного анального прохода и впитывается в разорванный костюм.               — Хватит, — парень задыхается, слова даются с трудом, и не проходящая чернота давит на мозг, — стой.               Гоблин решает, что действительно пора заканчивать — для первого раза достаточно, не стоит же убивать врага раньше время, хотя Паук не умрет так просто — герои живучие твари, как бы не хотелось этого признавать. Он получил влажную от слез вражескую маску и сорванный голос Паркера — для первого раза вполне себе достаточно. Питер не дергается, не вырывается, будто затаившись или смирившись, и Осборн кончает, делая привычный глубокий толчок в конце — будто завершает, выкладывается на все сто и прощается, хотя это далеко не последнее их свидание.               Гоблин натягивает резким движением штаны и бросает заинтересованный взгляд на скорчившегося и поджавшего к груди ноги врага. Питер дрожит — то ли от холода, то ли от мешанины боли и унижения, ведь герои не должны валятся на железной решетке и кусать губы.               — Подумай о моем предложении на досуге, — Норман вспоминает, на чем оборвался их изначальный разговор, а затем вскакивает на свой «транспорт» и отлетает, злобно оскалившись и не забыв натянуть на голову собственную маску.