Забытые воспоминания

      Орфорд всегда гордился своим происхождением. Ну еще бы, чистокровный волшебник, одному лишь Мерлину известно, в каком поколении, неприлично богат да и, к тому же, любимец девушек. Определенно, ему было не о чем жалеть, он ни в чем не нуждался.              По крайней мере, так Орфорд думал до тех пор, пока не встретил Ее.              Таинственная незнакомка впервые встретилась ему в парке, когда Орфорд прогуливался со своей очередной пассией, убеждая бедняжку в своей искренней и непоколебимой любви. Блондиночка слушала его внимательно, ни на секунду не сомневаясь в правдивости его слов, а он лишь скучающе оглядывался по сторонам, раздумывая, как бы поскорее избавиться от этой назойливой девицы… а потом он заметил Ее.              Темные вьющиеся волосы, огромные карие глаза, слегка полноватое телосложение — но, молодой человек готов был поклясться, это лишь придавало Ей шарма! А какая у Нее была улыбка — такая притягательная, завораживающая… о, он готов был часами сидеть в парке и просто наблюдать за тем, как Она рисовала, забыв про все свои дела, да обо всем на свете! До чего же милейшим созданием была эта девушка.              Он долго не решался подойти. Не мог подобрать нужных слов, не знал, как выразить свои чувства — ведь, в самом деле, такое с ним действительно происходило впервые! — а может… может, он просто боялся отказа, как знать.              Спустя неделю с их первой «встречи», Она заговорила сама. Вот так просто — подошла и сказала «Привет», улыбнулась так, как только Она умела улыбаться, а Орфорд продолжал сидеть на скамейке, глядя на нее снизу, хлопая глазами и просто-напросто не зная, что ответить. А что он мог Ей сказать?              Их встречи стали более частыми. Каждое утро Она, проходя мимо, улыбалась и начинала о чем-то увлеченно рассказывать, а он так и молчал — благо, хоть иногда додумывался кивать в такт Ее словам, чтобы его не сочли сумасшедшим. Но Ей, кажется, поведение Орфорда не казалось странным — напротив, это Ее и привлекало, о чем девушка также неустанно напоминала своему необычному — во всех отношениях — кавалеру.              Но в одно утро их сценарий дал сбой — брюнетка не пришла. Юноша решил, что Она, вероятно, просто задерживается, но…              Но Она не пришла и на следующий день. Не появилась его таинственная незнакомка и через три дня, отчего Орфорд сильно запаниковал. А что, если Она все же решила от него избавиться, стереть его из своей жизни. И что тогда делать ему?              Он пошел на хитрость и, стащив у старшего братца кое-какие сбережения, направился прямиком на поиски своей ненаглядной — ну не мог же он упустить такую девушку! И не важно, что он ничего о Ней не знает, что искать придется под проливным дождем, совершенно не важно.              Пара часов, сотни потраченных фунтов и неминуемая ангина — и вот он уже стоит на пороге дома такой милой сердцу художницы. Глубокий вдох. Несмелый стук в дверь. Шаг назад. И снова вдох. Он сможет, ОН и не с таким справлялся.              — Привет, — так странно, кажется, Она вовсе не удивилась, увидев его. — А я все думала, когда ты придешь, — брюнетка улыбалась — о, как она улыбалась… сердце Орфорда бешено стучало, и все, чего он хотел — задать один единственный вопрос, такой важный — вопрос, который, возможно, решит всю его дальнейшую судьбу.              Он смущенно почесал макушку, смахнул капли дождя — он действительно так сильно вымок? — и поднял неуверенный взгляд на девушку, нервно усмехнувшись:              — Как тебя зовут?              

***

             26 августа 1964 года в деревушке Билбери, той, что в графстве Глостершир, на свет появилось самое очаровательное создание, по мнению молодых супругов — их дочь, их маленький ангелочек, единогласно названный прекрасным именем — Долорес Джейн Амбридж.              Долорес росла спокойным ребенком и с самого раннего детства начала понимать, что к чему. Ей не нужно было объяснять, почему бабушка с дедушкой наотрез отказываются с ними общаться, так же, как и не требовалось ей говорить, почему мама и папа стали так часто ссориться, сначала шепотом, затем все чаще, громче, резче.              Эллен Амбридж, в девичестве Кракнелл, была, вопреки всеобщим ожиданиям, самой простой маглой. И, несмотря на безграничную любовь мужа и дочь-волшебницу, отношения с новыми родственниками у художницы, увы, не сложились. А ей это было и не нужно. Ради любви она согласилась поселиться вдали от привычного мира, в этом промежуточном пространстве между двумя реальностями, где ни одна из них не хотела принимать ее как свою. Магический мир презирал ее «низкое» происхождение, мир маглов смотрел с настороженностью на мужа, о котором ходили странные слухи. Но все это было абсолютно не важно. Главное — рядом двое самых родных для нее людей.              И юной мисс Амбридж даже казалось, что мать в чем-то права. Главное — что все они были вместе. По крайней мере, девочка так думала до некоторого времени.              

***

             Джонатан Орфорд Амбридж — так супруги назвали своего второго (и последнего) ребенка. Он появился на свет морозным февральским утром 1973 года. Отец был донельзя горд — наконец-то, у него появился сын, наследник. Теперь-то он поистине мог считать, что преуспел в жизни.              Однако, сын, как оказалось, был точной копией матери — те же темные волосы, те же огромные карие глаза. Также никаких способностей к магии. Наследник Амбриджей — сквиб.              Орфорд поверить не мог, что жена, любимая — а любимая ли после такого… — жена могла так над ним издеваться. А что скажут люди, что напишут в газетах? Их же засмеют, да и только!              Эллен эта ситуация не казалась из ряда вон выходящей. Ведь ребенок был здоров, любил родителей и сестру, старался, правда старался всеми способами, доступные пятилетнему малышу, добиться расположения отца. Это же должно было что-то да значить для Орфорда? Это же делает ее маленького Джонни таким же особенным, как и милая Долорес? Это разве было настолько сложно?              Дочь ее спокойствия также не разделяла. Она, как, впрочем, и Орфорд, наотрез отказывалась принимать братца-сквиба. Это же такое пятно на репутации семьи! Да и кто будет с ними строить какие бы то ни было отношения, когда узнают о таком ужасном известии. А что скажут в Хогвартсе? Нет-нет, все это нельзя было так оставлять! И девочка решила действовать.              

***

             Ей было девять, когда родился Джонатан — достаточно взрослая, чтобы понимать, как устроен мир, но еще слишком юная, чтобы скрывать свои эмоции за вуалью приличий. С первого взгляда она поняла: брат стал ошибкой. Ошибкой матери. Позором отца. И, главное, угрозой ее собственному будущему.              Маленький Джонни казался не таким, как она. Слишком мягкий, слишком чувствительный, слишком… магловатый. Он любил слушать мамины сказки, часами сидел с альбомами и карандашами, рисуя странные узоры, говорил с животными, будто те понимали его, и обожал обнимать людей. Все это вызывало у Долорес неприязнь, граничащую с отвращением. Она не могла объяснить, почему, но одна лишь его улыбка, обращенная к отцу, казалась ей насмешкой. Кривой, жалкой попыткой понравиться тому, кому не следовало бы пытаться понравиться. Не имея магии, Джонатан, по мнению Долорес, не имел и права называться Амбриджем.              Поначалу она просто игнорировала его. Не играла, не разговаривала, не смотрела в глаза. Но вскоре поняла — игнорирования было недостаточно. Он оставался, жил, дышал и все еще называл ее сестрой с наивной надеждой в голосе. Так что Долорес начала маленькую войну — тихую, аккуратную, незаметную для взрослых. То подменит любимую игрушку Джонни на сломанную, то обвинит в проказах, которых тот не совершал. Словно намекая: ты чужой. Тебе здесь не место.              Отец наблюдал молча. Поначалу просто сторонился мальчика, после начал раздражаться, шипеть на него за любое неловкое слово, одно неосторожное движение. А затем и вовсе перестал говорить, кроме как коротко, жестко. Словно сын был чем-то постыдным, что пришлось прятать в чулане. Однажды Орфорд даже выскользнул из дома, когда Эллен с Джонатаном вышли на прогулку, и исчез на несколько дней — никто не знал, где он был. Вернулся он хмурый, пахнущий перегаром и сигарами, и с тех пор в доме что-то надломилось окончательно.              Эллен все еще верила, что сможет удержать семью. Она обнимала обоих детей, прятала слезы в ванной, пыталась говорить с мужем, умоляя его увидеть в мальчике то, что видела она. Но ее голос звучал все тише. А Долорес все чаще уходила к себе в комнату, закрывала дверь и с тревожным наслаждением перечитывала книги о славной истории магии и законах, защищающих «волшебное наследие». Там, среди строк, где говорилось о важности чистоты, порядка и правильности, девочка ощущала покой. Она начинала понимать: закон важнее чувств. Порядок важнее семьи.              Время шло. Джонатан взрослел — неловко, робко, постоянно ощущая себя лишним в этом доме. Но он все еще тянулся к сестре, надеялся. А она? Она все четче формулировала для себя цель: очистить свой мир от слабости. От неправильности. От таких, как он.              

***

             Долорес отказалась приезжать на Рождественские каникулы. «В школе куда лучше, чем с неполноценным братцем» говорила она. Затем она не приехала домой на лето: «А зачем, если здесь одни крики, ссоры и насмешливые взгляды соседей?»              — Ты неправа, — говорила Оливия Мэнсфилд, слизеринка, наверное, единственная подруга Амбридж за время обучения в Хогвартсе. — Они твоя семья, и ты должна как-то исправить ситуацию.              — Ты не понимаешь! — девушка вскинула руками, огляделась по сторонам и продолжила уже тише. — Он же… неполноценный, — совсем шепотом добавила она.              — Он — твой брат, — возразила шатенка, качая головой. — Волшебник он или нет, ты и ваш отец должны принять его, и не важно, абсолютно не важно, что скажут другие.              — Ты рассуждаешь совершенно не как слизеринка, Лив, — закатила глаза Амбридж, однако, беря слова подруги на заметку.              

***

             Она приехала домой на Хэллоуин. Идти туда совершенно не хотелось — девушка прекрасно знала, что там ее не ждет ничего, кроме ссор родителей и слез младшего братца. Долорес поморщилась. Он был таким слабым, этот Джон, таким же, как и их отец, а еще капризным, как противная мамаша-магла. Зачем она вообще идет туда…              Девушка вошла в дом как раз вовремя, чтобы увидеть мать, тащащую за собой увесистый чемодан. Орфорд стоял у лестницы, сложив руки на груди, и наблюдал за ее действиями с холодным, не выражающим никаких эмоций выражением лица. (Однако, пара свежих царапин на лице и взъерошенные волосы говорили о том, что совсем недавно в доме Амбриджей все было не так спокойно, как сейчас.)              — Ма, а как же папа и Долли? — мальчонка, вяло плетующийся за Эллен, ткнул пальчиком в сторону старшей сестры. — Пускай они пойдут с нами.              Женщина взглянула в сторону дочери, но в глазах Долорес не было ничего, кроме презрения.              — Они с нами не идут.              — Нет, пускай пойдут! — упрямо повторял Джонатан. — Я так хочу, пускай пойдут! Пускай…              Эллен схватила сына за руку и силой выволокла его за дверь. Еще раз оглянулась на мужа и дочь, качнула головой и вышла следом.              Долорес захлопнула дверь и обернулась к отцу, по его примеру складывая руки на груди.              — Ты ведь завтра работаешь? — вдруг спросила она, даже не собираясь комментировать произошедшую ситуацию. Орфорд нахмурил брови и кивнул.              Слизеринка как-то хитро прищурилась и ухмыльнулась, перебрасывая косу за спину.              — Устроишь экскурсию по Министерству?              

***

             Долорес исполнилось семнадцать, когда она покинула стены Хогвартса — не с овациями, не с лаврами лучших оценок, но с не менее ценным грузом: пониманием того, как работает власть. За семь лет учебы она усвоила главное — в этом мире побеждают не самые талантливые, а самые настойчивые. Самые точные. Самые беспринципные.              Погода в тот день выдалась пасмурной — мраморные стены Министерства Магии, скрытого глубоко под улицами Лондона, казались особенно холодными и чужими, когда девушка спустилась туда, крепко сжимая в руках выцветшую папку с документами и рекомендациями от нескольких преподавателей, чье расположение она заполучила благодаря бдительности, «нужным» доносам и безупречно выполненным заданиям.              Она начала с самого низа — в отделе магических канцелярий, между шкафами с пыльными свитками, переполненными пергаментами и чернилами. Работа была скучна и рутинна: сортировка переписки, ведение реестров, подготовка протоколов для вышестоящих клерков. Многие считали бы такую должность обидной — но не Долорес. Она видела в ней отправную точку. Шаг вверх. Входной билет в настоящий мир власти.              Каждое утро она приходила в Министерство раньше всех. Сквозь блестящие коридоры, отражающие свет заколдованных ламп, она шла с прямой спиной и выверенной походкой, а мантия на ней была тщательно выглажена и украшена единственной скромной брошью с изображением стилизованного магического пера. Ни одной лишней детали. Ни одного шанса ошибиться.              Она выбирала свой облик с осторожной точностью: строгие пастельные цвета, аккуратно собранные волосы, ровная осанка, доброжелательная, но всегда сдержанная улыбка. В её взгляде читалась терпеливая решимость, будто бы она всегда знала, куда идет, и никто не сможет свернуть ее с этого пути. Она ни с кем не сближалась. Держалась особняком. Коллегам казалась холодной, но вежливой. Начальству — полезной, безупречной подчиненной.              Про свое происхождение она не говорила вовсе. «Чистокровная, род из дальнего графства» — отвечала коротко и твердо, не позволяя в разговоре уместиться даже тени сомнения. Своего отца, Орфорда, она игнорировала демонстративно. Он мыл полы на нижних этажах Министерства и, как правило, исчезал из виду, едва замечал, как в коридоре появляется его дочь. Между ними стояла тишина, натянутая, как струна, и опасная, как проклятие. Орфорд знал, что не должен приближаться. В его взгляде мелькало понимание — она действительно могла уничтожить его, не моргнув глазом. Она уже, в каком-то смысле, это сделала.              Долорес работала с усердием фанатика. Подмечала слабости коллег, прислушивалась к разговорам в коридорах, следила за расписаниями совещаний и содержанием приказов, которые проходили через ее руки. Она запоминала все. Особенно кто кому кланяется, кто с кем спорит, кто с кем втайне смеется над кем-то третьим.              Через год она уже знала: в отделе исполнения магических законов есть слабое место. Пожилой клерк, мистер О'Мэлли, часто забывал заклинания классификации. Несколько «дружеских» разговоров, пара записей, случайно оказавшихся на столе нужного человека — и место освободилось. А вскоре, в результате «неожиданной» реорганизации, место предложили ей. Маленький шаг, но шаг вверх.              Долорес принимала повышение с тихой радостью. Без лишнего ликования. Без торопливых слов. Только глубокий, вежливый поклон и фраза:              — Благодарю за оказанное доверие. Я не подведу.              Она не лгала.              

***

             Ей едва исполнилось двадцать. Совсем еще юная, но уже уверенно шедшая вверх по служебной лестнице. Она была горда собой, хотя и не позволяла этой гордости выражаться вслух — только в чуть более прямой спине, чуть более уверенном голосе, в том, как задерживала взгляд на табличках начальников, мимо которых когда-то проходила с опущенными глазами.              Именно тогда, в этом хрупком возрасте, когда внутри неё только начинало зарождаться нечто большее, чем просто амбиции, она встретила его.              Реймонд Ханниган был совсем недавно принят в Министерство, в отдел международного магического сотрудничества — тот самый, что всегда казался Долорес почти несерьезным, наполненным болтунами и романтиками. Он был старше нее всего на два года, но производил впечатление зрелого, уверенного человека. Высокий, с копной темных волос, вечно с легкой тенью улыбки в уголках губ и бликами насмешки в глазах. Он знал, когда говорить, а когда слушать. Он умел быть остроумным, но не злым. И он — настоящее чудо — заметил ее.              Это случилось в архивной комнате, где они оба оказались по поручениям. Он обронил что-то нелепое — про то, как министерская бумага способна свести с ума даже тролля — и вдруг добавил:              — А Вы, Амбридж, совсем не похожи на тех, кто боится бумажного монстра. С такими, как Вы, он сам подпишет, где скажете.              Она удивленно подняла бровь. Потом усмехнулась, почти по-настоящему.              — С монстрами я, пожалуй, умею обращаться.              И через пару дней — первое свидание. Он был немного неловким, слегка взволнованным, а она — настороженной, собранной, как всегда. Но после второго свидания что-то в ней дрогнуло. После третьего она поймала себя на том, что ждет его письма с приглашением больше, чем еженедельные внутренние распоряжения департамента. Он умел делать что-то, чего она никогда раньше не испытывала: заставлял ее расслабиться.              Они гуляли по Косой Аллее, пили кофе в маленьких заколдованных кафе, которые невозможно было найти без подсказки. Он дарил ей шоколад в обертках с цитатами и читал ей стихи, перевод которых сам сочинил. Он слушал, когда она говорила о своем отделе, о законах, о важности порядка и иерархии, но никогда не спорил. Только мягко улыбался, а потом говорил, что ее голос похож на звук дождя по стеклу — строгий, но убаюкивающий.              И влюбленность… она была почти болезненной. Острой, новой. Долорес раньше не думала, что кто-то сможет увидеть ее. Ведь все ее детство было сплошным притворством, маской. А он… будто смотрел сквозь эту маску и все равно оставался рядом.              Она не забывалась. Нет, Долорес никогда не теряла бдительности. Она все так же приходила в Министерство на рассвете, знала, кто недавно получил выговор, кто метит на более высокую должность. Но теперь в ее расписании было место для чего-то… личного. Тайного. Она хранила его записки между протоколами. Ее мантия пахла его одеколоном. А на щеках иногда задерживался легкий, едва заметный румянец.              Она начинала мечтать. Осторожно, как будто проверяя, не сломается ли эта реальность, если прикоснуться к ней. Она представляла, как они вместе работают, растут, может быть даже нечто большее.              Но Долорес Джейн Амбридж не была девушкой, для которой мечты оставались просто мечтами. Она начинала строить планы. Хоть пока и осторожно.              

***

             Прошёл всего год, а в жизни Долорес изменилось почти все.              Теперь у нее был собственный кабинет — пусть и крохотный, с тусклым светом и чуть скрипучим креслом, но ее кабинет, с табличкой «Долорес Д. Амбридж» у двери и с миниатюрным чайным сервизом в розовый цветочек, аккуратно расставленным на полке. Она получила повышение — значительное, с непосредственным доступом к некоторым внутренним документам Законодательного Отдела. Ее имя впервые упомянули в речи самого Министра Магии, как пример «высокого профессионализма и самоотдачи». Она запомнила каждое слово. Повторяла их, когда ложилась спать.              Реймонд тоже не стоял на месте, его перевели в Управление международного контроля, и даже поговаривали, что его скоро направят в заграничную командировку. Он благодарил ее — не прямо, конечно, но она знала, что без нее его продвижение было бы куда медленнее. Она советовала, направляла, писала нужные письма от нужных людей. Потому что верила. Потому что любила.              А потом все рухнуло. Глупо. Почти банально.              Ее вызвали в отдел документации — совершенно по делу. Она шла по коридору, поднимая мантию, чтобы не задеть пыльные края. Дверь в архив была приоткрыта. И именно в этот момент она услышала приглушенный смех.              Смех Реймонда.              — …ты такая смешная, Кэсси. Как ты тут вообще продержалась полгода, не зная, что кофе можно варить заклинанием?              — А ты не сказал! — пропищал женский голос, звонкий, юный. — Ты нарочно ждал, пока я залью кипятком себе мантию?              Снова смех. А потом — тишина. Тот тип тишины, от которого по коже пробегает холодок.              Она заглянула внутрь.              Он стоял, прижав секретаршу к шкафу с бумагами, его рука — на ее талии. Губы — на ее шее. И Долорес… она не помнила, как захлопнула дверь. Не помнила, как дошла до своего кабинета.              

***

             Он пришел к ней сам. Через день.              — Долорес, — сказал он, стоя у нее в дверях, небрежно облокотившись о косяк. — Нам надо поговорить.              — Полагаю, ты хочешь извиниться, — голос ее был сух, как пергамент, сжатый в кулак.              Он хмыкнул.              — Ты ведь не думала, что все это всерьез?              Она медленно подняла на него взгляд.              — Ты… был частью моей жизни. Моих планов. Я тебя любила.              — Да брось, — молодой человек усмехнулся, как будто она сказала что-то по-детски наивное. — Долорес, ты не тот человек, который вообще способен любить. Ты — карьеристка, холодная и расчетливая. Ты разве не понимала, что все это было… удобно. Приятно. Но не более.              Ее пальцы дрожали. Она все еще держала в руках чашку с чаем. Тот самый сервиз с розовыми цветами. Она поставила чашку на блюдце. Медленно. Четко.              — Ты… использовал меня, — голос стал ниже. — Мы проводили вместе почти каждый вечер. Ты… ты говорил, что я — исключительная. Что таких, как я, больше нет. Неужели это все было ложью?              — Ты слышала то, что хотела, — перебил он, пожимая плечами. — Я ничего не обещал. Не говорил о будущем. Ты сама все придумала, поверила. А теперь… уж извини, что не вписываюсь в твою схему.              Она долго молчала. Ее лицо стало почти каменным. Только в уголке глаза дрогнула едва заметная мышца.              — Убирайся из моего кабинета.              — Не злись, Долли, — сказал он, снова усмехнувшись. — Это всего лишь жизнь. Не все можно проконтролировать. Даже тебе.              Слово «Долли» прозвучало, как оскорбление. Она вздрогнула, но молча.              Дверь захлопнулась за ним с таким звуком, будто обрушилась целая башня.              Она не плакала. Ни в тот день, ни позже.              Пришла домой, аккуратно сложила подарки, записки, кусочки их переписки в коробку. Затем, не колеблясь, подожгла ее. Пламя окрасило ее лицо в оранжево-красный оттенок, а сердце будто бы окаменело.              С тех пор в ее жизни не было больше личного. Не было романтики. Не было слабости.              Любовь — это хаос. Это уязвимость. Это ошибка.              Она поклялась себе: никто больше не сможет причинить ей такую боль.              

***

             На следующее утро она появилась в Министерстве в новой мантии — светло-розовой, безупречно отглаженной. Волосы собраны туго, лицо — безупречно гладкое, на щеках прослеживался легкий румянец. Она поздоровалась со всеми, как обычно, даже улыбнулась кому-то в лифте.              Но внутри все изменилось.              А главное — взгляд. Он стал другим. Твердым, стеклянным, как у тех, кто много видел и уже никогда не будет прежним. Это был взгляд человека, который больше не верит ни в кого. Ни в слова. Ни в обещания. Ни в прикосновения, за которыми скрываются острые углы предательства.              Она перестала произносить имя Реймонда вслух. В документах, где раньше стояли ее пометки в поддержку его продвижения, теперь появлялись тонкие, меткие замечания. Без прямых обвинений, но с достаточно ловко подчеркнутыми уязвимостями. Она знала его слабые стороны. И использовала их.              Когда его исключили из списка кандидатов на зарубежную стажировку, она просто кивнула, как будто это было решено звездами, а не ею.              С этого момента она перестала ошибаться.              

***

             Любовь обернулась для нее не только болью — она стала уроком. Слабость недопустима. Уязвимость — преступление. Чувства — шум, мешающий слышать главное: порядок, контроль. Все, что не вписывается в систему, должно быть либо подчинено, либо устранено.              Идея чистоты крови, раньше для нее скорее удобная политическая формулировка, теперь стала личным щитом. Она убеждала себя: ее мать — ошибка. Её брат — пятно. А Реймонд? Он был проявлением того хаоса, который приносит магловская сентиментальность. Продукт слабого, бесконтрольного мира.              Она больше не строила планов, связанных с другими людьми. Только с собой. Только вверх. Она научилась мастерски лавировать между отделами, быть незаменимой, угодной начальству — и при этом опасной для тех, кто вставал на ее пути. Улыбка сжалась до линии, тонкой, как лезвие. А голос стал орудием власти: мягкий, приторный, но с таким тоном, что даже взрослые волшебники чувствовали, как по спине пробегает холодок.              Теперь у нее была цель. Ясная, как проклятие: власть. Все остальное — лишь инструменты. Люди — переменные. Отношения — прикрытие.              Она начала собирать досье. Сначала мысленно, затем на бумаге. Каждое имя, каждый слух, каждый намек. Кто с кем общается, кто выпивает на работе, кто задерживается допоздна. Она изучала человеческие слабости так, как раньше изучала чары: с уважением и холодным интересом.              Слова, улыбки, взгляды теперь были лишь маской, а под ней — механизм.              Из девушки, мечтающей о любви, родилась женщина, строящая собственную империю.              

***

             Прошли годы.              Она больше не вспоминала ту осень. Не позволяла себе. Только иногда, в тихие вечера, когда весь отдел расходился, и кабинет затихал, как погасшая сцена, она смотрела в окно, где отражались магические огни Лондона. И тогда — на долю секунды — что-то внутри будто бы екало. Образ чьей-то руки на ее щеке. Тепло. Смеющийся голос. Обещание. Невысказанное «я люблю тебя».              Она тут же отворачивалась, гасила свет и уходила, оставляя за собой только запах чернил и розовой лаванды.              Долорес Амбридж больше не была девочкой с мечтой. Она стала женщиной с властью. А власть — не про чувства. Власть — про страх. Про контроль. Про порядок.