Te amo est verum

Целых семь дней есть у Эммы на то, чтобы научиться жить в тени Мулан, и это приятная, прохладная тень, в которой можно было бы и задержаться, но Эмма нетерпеливо стремится выбраться. Нет в ней уже никакой зависти – даже самой отдаленной: Лупа – не ее судьба, и поэтому нет смысла печалиться о том, что она выбрала для себя кого-то другого. Ведь Эмма хочет уйти, и будет справедливым позволить жизни течь своим чередом. В какой-то момент им с Мулан приходится столкнуться в одной постели, и Эмма удивляется тому, как туго и тесно внутри девушки с востока. Она, подчиняясь приказам Лупы, берет Мулан медленно и смотрит, пытаясь отыскать на невозмутимом лице хоть какие-то эмоции. Но либо Мулан слишком хорошо научилась скрывать истину, либо она ничего не чувствует. Внезапно Эмму разбирает азарт, и она прикладывает максимум усилий, чтобы добиться результата. Наградой ей становятся затрепетавшие ресницы Мулан и короткий резкий выдох, который почти мгновенно прячется меж тонких губ, сжатых в нить. Мулан кладет руку Эмме на плечо, и в раскосых глазах нет ничего, кроме вежливой и отстраненной благодарности. Эмма медленно вытягивает пальцы, сама не зная, что так завораживает ее в практически пустом взгляде рабыни. Она пристально всматривается в него все то время, что ей отведено, затем приподнимается, и Мулан дуновением ветерка выскальзывает из постели, бесстыдно-обнаженной уходя прочь, потому что никто не предлагает ей остаться. Почти сразу горячее тело Лупы прижимается к спине Эммы, и шепот вливается любовной влагой в правое ухо: – Что ты думаешь про нее, моя хорошая? Лупа ведет кончиками пальцев по плечу Эммы, вырисовывает какие-то знаки и мягко касается губами остывающей кожи. Эмма на мгновение прикрывает глаза. – Она… интересная. Она не знает, что сказать еще. Мулан не откроется ей – это совершенно понятно. Да и Эмме нет нужды забираться ей в сердце. Лупа садится так, чтобы заглянуть в глаза, и взгляд ее испытующий и пристальный. Наверное, такой же, каким Эмма смотрела на Мулан. И Эмма вздрагивает от удивления, когда слышит от хозяйки: – Если бы ты могла дать мне ребенка… Медленная дрожь пробегает по спине Эммы, когда она понимает значение сказанного. Лупа не хочет детей, но от нее захотела бы. Будь Эмма мужчиной… тогда она никогда не смогла бы уйти. Все, на что хватает Эмму, это взять руку римлянки в свою и прижаться к ее пальцам губами. Они сидят, голые, друг напротив друга и молчат довольно продолжительное время, словно нечего им больше делать, как разделять молчание. Затем Лупа усмехается: – Хочешь вернуться в лудус? Она склоняет голову к плечу, и Эмма вновь ловит внимательный, пристальный взгляд. Сердце не чувствует подвоха, однако разум так просто не успокоить. – Нет, – лжет Эмма и улыбается, вот только Лупа улыбку не возвращает и сетует будто бы безмятежно: – Ты все чаще лжешь мне, Эмма. Это плохо. Я думала, что хоть что-то значу для тебя. Холод пробирается внутрь, кусает за сердце, запускает свои клыки. Нельзя говорить правду, но и ложь Лупу не устраивает. Как же быть? Эмма предпочитает молчание. И снова и снова целует ладони Лупы, надеясь отвлечь ее. Вот только Лупа, кажется, настроена серьезно. Она забирает руки, кладет их Эмме на колени и выдыхает: – Я не просила у тебя любви, Эмма, но, может быть, ты все-таки что-то испытываешь ко мне? Приходит осознание того, что дальше лгать уже нельзя. И Эмма вскидывает голову. Если Лупа услышит от нее то, что хочет услышать, то никогда не отпустит. А никогда – это слишком долго. – Ты была добра ко мне, – голос непроизвольно содрогается, и приходится взять паузу, чтобы привести его в порядок. – Я никогда тебя не забуду. В глазах Лупы – сплошное понимание и совсем немного смеха. Ее губы изгибаются, этот изгиб выглядит слишком грустно, слишком тоскливо, чтобы ничего не перевернулось внутри – даже у того, кто любит и всегда будет любить другого. Эмма склоняется к Лупе и шепчет ей убежденно: – Ты – лучшая женщина. Но не моя. Она не знает, как сказать то, что чувствует, потому что боится обидеть, помня откровения Суллы. Лупа, впрочем, только вздыхает и трется лбом о ее щеку. – Я бы хотела остаться с тобой, – шепчет она. – Но мне не сделать тебя свободной. А рабыней я тебя больше не хочу… Сердце замирает, чтобы через мгновение пуститься в бег. И Лупа улыбается, услышав его. Кладет ладонь на грудь Эммы и слегка сжимает пальцы. – Ты – чудесная, – говорит она убежденно. – Может быть, в иной жизни… Она умолкает и дышит: глубоко и часто. Словно пытается удержаться от слез. И у Эммы тянет под ребрами – неумолимо и пакостно, так сильно, что она прикусывает язык, чтобы не сказать ничего такого, что помешает в будущем. То, что она чувствует сейчас к Лупе, лишь сиюминутно. У них нет любви и никогда не будет, все, что Эмма может предложить, это своевременное выполнение приказов. У таких отношений не бывает по-настоящему светлых моментов: Эмма никогда не сможет забыть, как на самом деле коротка ее цепь, за которую держится Лупа. Какое-то время они сидят, обнявшись, потом римлянка резко выпрямляется, и Эмма удивленно слышит ее восторженный голос. – Что ж, я думаю, мы хорошо с тобой развлеклись, а? Отчетливо видно, насколько преувеличен этот ее восторг. Глаза Лупы сверкают, однако Эмма не поставит и самую мелкую монетку на то, что это не слезы. И потому она тянется к римлянке всем своим сердцем, желая обнять, однако Лупа выставляет вперед руку. – Это лишнее, Эмма, – она хмурит брови. – Обойдемся без нежностей. Я ведь говорила тебе, помнишь? – Лупа смеется, и Эмме по-прежнему кажется, что это смех сквозь слезы. – Отделять сердечное от телесного. Пришла пора и мне последовать собственному совету. Это тяжелее, чем казалось. Эмма уже не помнит, как представляла себе этот момент – да и представляла ли? Все, о чем ей думалось, так это о том, что Аурус купит ее у Лупы, и она просто соберет вещи, чтобы вернуться в лудус. Но здесь и сейчас… это прощание. Самое настоящее. Эмме и самой хочется плакать. Она по-прежнему не умеет расставаться с хорошими людьми, будь они римлянами или кем-то еще. Лупа встает, небрежно накидывает на плечи тунику и склоняется к зеркалу, что-то напевая себе под нос. Совершенно случайно Эмма ловит в отражении ее лицо и тут же ощущает безудержную боль. Теперь Лупа лжет ей. А может, и самой себе – или только стремится к этому. И глаза у нее безумные и старые. Или свет так падает? Когда Лупа поворачивается к Эмме обратно, то на губах ее снова улыбка. И в помине нет того сумасшествия во взгляде, которым блеснул зеркальный двойник. Эмма осторожно улыбается в ответ, не зная, что лучше сделать или сказать. А Лупа подходит к ней и останавливается рядом, глядя сверху вниз. Волосы падают ей на лицо, делают его тоньше и строже. Она обнимает Эмму: очень быстро и очень крепко. – Я желаю, чтобы жизнь твоя сложилась хорошо, – слышит Эмма горячий шепот, а потом Лупа отпускает ее, едва ли не отталкивая от себя, разворачивается и стремительно уходит, не кинув через плечо ни единого взгляда. В глазах Эммы застыли непрошеные слезы, сквозь которые она смотрит римлянке вслед. И только много позже приходит понимание: все оказалось легче и проще. Ее просто отпустили. Мулан ли тому виной или же Лупа вдруг что-то поняла сама – неважно. Важно то, что теперь Эмма может вернуться туда, где ее ждут. Однако день идет за днем, а Аурус не присылает гонцов и не приходит сам. Эмма изнывает от нетерпения: она ведь не может поторопить кого бы то ни было, а значит, остается только ждать. В какой-то момент она, бродя по дому незримой тенью, обнаруживает себя возле покоев Мулан. Заглянув туда, Эмма видит, что рабыня заваривает чай – напиток, придуманный где-то далеко на востоке. Мулан привезла его с собой, как и множество мешочков с сухой травой, которую следует бросать в кипяток. Все в доме давно знают, что процесс этот доведен Мулан до какого-то сумасшедшего совершенства – так, во всяком случае, утверждает Роксана, но вряд ли можно верить ее восторженности. Она смотрит на Мулан как на настоящее божество: что бы та ни делала. Но Эмма не торопится называть это любовью. – Как ты делаешь это? – спрашивает Эмма, застывая на пороге. Зачем ей это? Чтобы скоротать время? Но как долго его придется коротать? Мулан, сидящая на полу за низеньким столиком, чуть поворачивает голову. На ней туника, в которую ее заставили переодеться, и смотрится она в ней странно. Должно быть, и чувствует себя тоже. – Чаепитие Гунфу-Ча* – процесс, который должен удовлетворять и насыщать душу человека. В речи Мулан слышится отчетливый акцент, но она говорит по-римски абсолютно правильно, будто бы очень долго жила здесь. Может, так и было? Эмма обходит столик и садится напротив рабыни, впиваясь взглядом в ее бледное, равнодушное лицо. В глубине раскосых темных глаз нежится вежливая отстраненность. Мулан смотрит на Эмму и одновременно сквозь нее. Эмме не по себе от того, что на эту женщину ей придется оставить Лупу. Поладят ли они? – Чай, – продолжает Мулан, обеими руками держась за странного вида чашу: крошечную, на два глотка, – должен обладать богатым, насыщенным вкусом и ароматом, чего невозможно добиться без правильно подобранной воды. Она опускает в свою чашу тонкую деревянную палочку – Эмма смутно помнит, что материал, из которого она изготовлена, зовется бамбук – и продолжает: – Вода с примесью посторонних запахов или обладающая плохим вкусом не подходит для использования в чаепитии. Слишком мягкая вода также отвергается — в ней слишком мало духа земли: природных минеральных солей, которые придают готовому напитку особую уверенность. Лучшей водой для приготовления чая считается родниковая вода, которая берет свои истоки из самого сердца земли, одухотворяя и оживляя чайный напиток. Голос Мулан звучит убаюкивающе, и Эмма вздрагивает, когда понимает, что голова ее накренилась, подбородком коснувшись груди. Встрепенувшись, Эмма выпрямляется и снова заглядывает рабыне в глаза. Что она хочет увидеть? Что ей позволят увидеть? – Береги ее, – хмуро говорит Эмма. – Она хорошая. Правда. Она откуда-то знает, что Мулан поймет, что не нужно ничего объяснять. Мулан по-прежнему вежливо улыбается, и в раскосых глазах ее нет ничего, кроме спокойствия. – Ступай с миром, – говорит она Эмме равнодушно и добавляет мгновение спустя: – Я ее сберегу. Голос ее вдруг едва уловимо меняется. Вот тогда Эмма удовлетворенно выдыхает. Теперь ей отчего-то кажется, что Мулан можно верить. Можно доверять. А еще через три дня Аурус, наконец, платит Сулле достаточно, чтобы тот согласился отпустить Эмму. Впрочем, возможно, все дело в Лупе, а не в деньгах. Эмма хотела бы напоследок увидеться с римлянкой, но та ей такого удовольствия не предоставляет и вовсе уезжает из города, демонстративно забирая с собой Мулан. Если сердце Эммы и сжимается, то лишь от того, что все заканчивается вот так. Но что если Лупе так легче? И Эмма заставляет себя поверить в это. Так легче. Им всем. Сулла говорит Эмме, что на этом их совместные дела не заканчиваются и что он продолжит давать деньги на нужды заговорщиков. Невесть от чего растрогавшись, Эмма рассказывает Лилит, сопровождающей ее в лудус, историю Суллы и рассчитывает на бурную реакцию, однако Лилит лишь пожимает плечами. – Война на всех действует по-разному, – немного отстраненно говорит она, глядя в сторону. Эмма хмурится. В последнее время Лилит мало общается с ней, предпочитая проводить время где-то на стороне. Они по-прежнему вдвоем ведут дела, работая над организацией побега, но в остальном Лилит то ли обижена, то ли разозлена – Эмма никак не может понять. И пользуется возможностью, чтобы, наконец, спросить, что происходит. Лилит косится на нее и явно не горит желанием отвечать, однако Эмма проявляет настойчивость и добивается неохотного ответа: – Ты уходишь. Почему это должно меня радовать? Внутри Эммы что-то застывает. Что-то, что вынуждает ее остановиться и преградить Лилит путь. – Ведь мы все выяснили, – утверждает она, пытливо заглядывая в зеленые глаза. – Что не так? Почему? Она хочет взять Лилит за руку, но не делает этого. Боится, что может своим жестом всколыхнуть ненужные воспоминания. А Лилит улыбается и подмигивает, на пару мгновений становясь прежней собой. – Не бери в голову, Эмма. Иногда у меня начинают болеть старые раны. Как у Суллы. Эмма непонимающе качает головой. – Расскажи. Лилит мягко подталкивает ее. – Идем. Тебя ждут. Да и мне хочется вернуться засветло. Эмма покорно возвращается на прежний путь, но повторяет: – Расскажи. – Нечего рассказывать, – слышится ворчание. – Это все о войне. Ты не станешь слушать. Эмма дергает плечом и зачем-то ускоряет шаг, почти сразу заставляя себя вернуться к прежнему. – О какой войне? – упрямится она, будто ей жизненно важно это знать. Лилит долго молчит, как если не желает, чтобы кто-то слушал их разговор, потом вздыхает, сдаваясь.

Раньше

…Ее раскусили быстро: в армии глаз у солдат наметан. Соскучившись по женскому телу, они видят его везде, а уж там, где оно и должно быть, и подавно. Лилит грубо хватают за волосы и швыряют на колени перед трибуном**, прямо в пыль и грязь, замешанные на недавнем дожде. Боль коротко пробивает ноги, Лилит стискивает зубы, но не издает ни звука. А когда поднимает голову, то видит, как пожилой, гладко выбритый, трибун устало смотрит на нее, и во взгляде его читается отчаянное желание прекратить все это. – Что ты забыла здесь, девица? – вздыхает он и жестом велит солдатам поднять ее. Лилит выпрямляется, борясь с желанием отряхнуть колени, и цедит: – Меня выкрали у хозяина, чтобы пользоваться по своему усмотрению. Мне удалось сбежать и прибиться к армии. Пришлось скрываться, чтобы не нашли. Это давно заученная ложь, придуманная ею сразу, как удалось сбежать от толстого господина, тоже жаждущего поставить Лилит на колени – но с другой целью. Хотелось бы никогда ее не класть на язык, но получилось как получилось. Лилит ощущает некое удовлетворение: несколько дней, прожитых в облике мужчины, не доставили ей ничего, кроме крайних неудобств. Она даже успела пожалеть о решении остаться в легионе, а не двигаться дальше: с тем же успехом она могла притворяться мужчиной и на римских дорогах. Трибун молча разглядывает ее. Лилит смотрит на него в ответ и готовится к любому исходу. Сопротивляться она не сможет – солдат слишком много, чтобы надеяться на что-то. Хочется только, чтобы все закончилось быстро. Лилит вздергивает подбородок и в тот же момент слышит по-прежнему усталое: – Накормить и отпустить – на все четыре стороны. В глазах Лилит вспыхивает удивление, а трибун отворачивается и уходит, позволяя смотреть себе в спину…

Теперь

– И тебе удалось просто уйти? – недоверчиво качает Эмма головой. Они с Лилит остановились возле фонтана, и капли воды барабанят по уставшей от солнца бронзовой коже. Лилит окунает в прохладу ладони и омывает лицо. – Как видишь. Стояла бы я рядом с тобой, если бы они оставили меня при себе? Она исподлобья посматривает на Эмму, а та пожимает плечами. – Пути богов неисповедимы. Лилит морщится, и Эмма тут же вспоминает, что и Сулла тоже сомневается в богах – правда, по-своему. – Почему ты не веришь в них? – тихо спрашивает она. Видимо, Лилит не ощущает ничего плохого в вопросе Эммы и поэтому осторожно улыбается одними глазами. – Я никогда с ними не встречалась. Почему я должна верить в них? Она уже говорила это, и Эмма нетерпеливо вздыхает. Лилит же смеется и показывает ей язык. – Смирись, Эмма, – мягко говорит она. – Я ведь не заставляю тебя взять и отказаться от своей веры. Почему же ты хочешь непременно, чтобы я была на твоей стороне в этом вопросе? Эмме хочется поспорить, хочется сказать, что боги управляют всей их жизнью, что опасно бросать им вызов, но… Но она говорит совершенно другое: – Твой народ всегда не верил? Лилит снова окунает руки в воду, на этот раз обмывая пыльные плечи. – Когда-то вера была с нами. Но потом… Она задумчиво разглядывает свои пальцы, с которых стекает вода, крупными каплями падая обратно в фонтан. – Потом нашлись люди, которые не пожелали верить ни в кого, кроме себя. И они ушли, чтобы никому не причинять хлопот. В новом племени родилась я. Ее умытое, чистое лицо выглядит благодушным. Эмма разглядывает его словно впервые и никак не может отыскать для себя прелесть отказа от богов. Зачем это? Что это дает? По ее мнению, это всего лишь пустота. Как если отрезать ногу или руку, а может, и голову. – А что потом? – меняет она тему, и Лилит хмурится, не понимая. – Потом? – переспрашивает она. Эмма кивает. – После того, как тебя отпустили из легиона. Что ты делала потом? Лилит внимательно смотрит на нее. Будто решает, стоит ли говорить. И Эмма невольно вздрагивает, когда слышит: – Я воевала. И убивала. Мне же нужно было как-то прожить. Лилит спокойно говорит о том, что нашлась в Риме воинская часть, солдатам в которой было все равно, что женщина сражается рядом. В те дни на границе совершалось множество набегов разбойников, и любая помощь была кстати. Лилит не умела убивать – но она быстро научилась. – Я просто приняла это для себя, – степенно рассказывает Лилит, видя в Эмме заинтересованного слушателя. – Если бы не я – то убили бы меня. А я не хотела умирать. И если для этого необходимо было сражаться… Она разводит руками, а Эмма думает, что раньше осудила бы ее, ведь наверняка должен был бы найтись другой путь – обязательно! Но теперь… Теперь она думает, что никто не вправе заставлять их искать те пути, что причинят им еще больше боли. Никто. Она осторожно берет Лилит под руку. – Расскажи мне, – просит она тихо, – кто был твоей первой? Ей зачем это? Зачем она тянет время вместо того, чтобы со всех ног бежать в лудус? К Регине? Но не так-то просто распрощаться с тем, кто был тебе близок. И Эмма видит, как изумление в глазах Лилит сменяется нежностью.

Раньше

…Солдаты располагаются на постой в отбитой у разбойников деревне, и командир расселяет их по домам. С шутками и прибаутками расходятся они в стороны, чтобы поесть, помыться и лечь спать: нужно выспаться, ведь завтра снова в путь. Жарко… Для Лилит дом находится на самой окраине, и навстречу ей, неловко остановившейся возле ограды, выходит хромающая молодая женщина со светлыми волосами, собранными в чуть растрепавшуюся косу. Солнце светит из-за спины Лилит, и женщина щурится, прикладывая руку ко лбу и хмуря тонкие, едва заметные, брови. Потом мотает головой, не понимая. – Меня зовут Лилит, – охрипшим после боя голосом отзывается Лилит. – Позволишь переночевать? Никто из солдат не спрашивает разрешения. Она – спрашивает. Не может иначе. Женщина медлит, но в итоге кивает и сторонится, подзывая Лилит подойти поближе. Та покорно подходит и улыбается, протягивая хозяйке дома сверток, в котором спрятан хлеб и сыр: остатки завтрака. – Как тебя зовут? – спрашивает Лилит, но женщина лишь мотает головой и пальцем указывает себе на горло. Лилит хмурится. – Не можешь говорить? – без труда догадывается она. – Таситой*** ее звать, – раздается из-за спины ворчливый старческий голос. – Родилась уж такая, что поделать. Так и живет. Сгорбленная бабка, опираясь на клюку, проползает мимо, продолжая что-то бубнить себе под нос. Лилит провожает ее благодарным взглядом и снова поворачивается к женщине – к Тасите. В глазах у той – сплошная печаль. Лилит знает, что нужно делать. – Ну и славно! – бодро кивает она. – Ненавижу женскую болтовню! Тасита смотрит на нее поначалу удивленно, а потом прыскает в ладошку от смеха. И уже совершенно ничего не боится, приглашая Лилит в дом. Горячая вода находится ровно в том количестве, чтобы помыть самые нужные места, пропотевшие насквозь. Тасита, смущенно отворачиваясь, подает Лилит полотенце, а потом манит к столу, который уже накрыт и ждет полуночниц: за окном ночь, не менее жаркая, чем день, и это плохо – сон будет тяжелым. Лилит качает головой и отказывается от еды, только закидывает в рот пару кусочков мяса да запивает их молоком. – Душно здесь, – поясняет она Тасите, и та разводит руками с таким выражением лица, будто ответственна за эту духоту. Лилит подмигивает ей и грозит пальцем. Тасита снова беззвучно смеется, зачем-то прикрывая рот ладонью. Затем ведет Лилит к узкой кровати, стоящей у дальнего окна. Лилит быстро понимает, что постель принадлежит хозяйке, и качает головой. – Я и на полу посплю! Вот еще! Не хватало честных людей сна лишать! Но Тасита не хочет и слушать. Сердито кривя губы, она силой толкает Лилит на кровать и встает напротив, скрещивая руки на груди, всем своим видом показывая, что уже решила уступить свое ложе и отказываться от этого решения не станет. Лилит пару раз пытается встать, но не будет же она всерьез бороться со слабой девушкой. Сдавшись, она предлагает: – Может, вдвоем поместимся? Тасита удивленно вскидывает брови и явно принимается раздумывать. На какой-то миг Лилит становится любопытно, задумалась бы хозяйка, предложи ей то же самое мужчина, но это дурная мысль, и нужно прогнать ее как можно скорее. Лилит стягивает тунику, оставшись в повязках – набедренной да нагрудной – и юркает под одеяло: тонкое и дырявое. – Ложись, – отодвигается она к стенке. – Места достаточно. Даже если это не так, то лишать хозяйку кровати она все равно не станет. Ночью можно будет и на полу устроиться, а уж утром никто не воротит вспять сделанного. Тасита, продолжая колебаться, кивает и жестами показывает, что только уберет со стола да погасит лампу. Лилит не торопит ее и старается не заснуть, потому что подозревает, что тогда уж хозяйка точно рядом не ляжет. Сон все же ненадолго похищает ее у яви, потому что когда Лилит в очередной раз прикрывает глаза, то видит, что дом погрузился в темноту, а к правому плечу прижалось теплое тело. – Вот и хорошо, – удовлетворенно шепчет Лилит, осторожно поворачиваясь на бок, чтобы дать больше места. – Никто в обиде не останется. Она не знает, слышит ли ее Тасита, и потому успокаивающе ведет ладонью по спине римлянки, чтобы через какое-то мгновение опешить от мягких губ, жадно прижавшихся к ее губам. Такого Лилит точно не ожидала, а потому не сразу приходит в себя и находит силы, чтобы отстраниться. – Ты что? – сипло спрашивает она, вжимаясь спиной в стенку. – Ты что удумала?! В ответ ее снова целуют, и нежные женские руки обвиваются вокруг шеи, и грудь прижимается к груди, и вот уже Лилит не знает, как поступить, потому что где-то внутри проскальзывает кольцами огненный змей желания. Лилит была с мужчиной – трудно остаться невинной, когда только мужчины тебя и окружают, – но временами, словно для того, чтобы не отставать от других солдат, она поглядывает на девушек, представляя, что могла бы сделать с ними. Никогда это не заходит дальше размышлений, никогда Лилит не думает, что встретит женщину, которая пожелает отдаться ей, но Таситу ее размышления ничуть не волнуют: она предлагает свои губы, свой язык и свое тело. Так что Лилит остается только взять все это. В конце концов, она сама так упорно предлагала Тасите лечь рядом. Неудивительно, что та все поняла определенным образом. И может быть, она только рада тому, что рядом не мужчина. В теории Лилит отлично знает, что нужно делать, и на практике оказывается, что нет ничего сложного в том, чтобы заставить женщину тяжело дышать. Никто не задается вопросом, почему они делают то, что делают. Они обе хотят – что здесь такого? Лилит вжимает Таситу в постель поцелуями, зажигает прикосновениями и, сглотнув, лезет осторожными пальцами между влажных бедер, потому что именно там хочется дотронуться больше всего. Тасита не стонет, она лишь тяжело дышит, и это заставляет Лилит жмуриться и дрожать. А когда она оказывается внутри тесного, горячего, мокрого, пульсирующего, то и вовсе мир теряет свое значение и опрокидывается куда-то в бездну. Следом за ним проваливается и Лилит, прижимающаяся губами к выгнутой шее Таситы, и содрогается в удовольствии, накатившем столь внезапно, что нет никакой возможности понять, что это было и почему именно так. На какое-то время Лилит теряет себя, а находит между ног Таситы, и язык ее совершает нечто невообразимое и, наверное, запретное, потому что не может быть ничего разрешенного в том пламени, что бушует в сердце. Тасита гладит ладонями влажные волосы Лилит, убирает их от лица и напрягает бедра, пока ее не подкидывает вверх запредельная дрожь, пробившая тело насквозь. Лилит держит Таситу в своих руках, позволяя ей успокоиться, затем поднимается выше и оставляет ей поцелуй, зачем-то позволяя попробовать себя, будто сейчас это – самое важное из всего. Они засыпают друг у друга в объятиях, а рано утром Лилит выскальзывает из постели и уходит, не оглядываясь. Ей не хочется знать, как сильно пожалеет Тасита о совершенном, когда проснется…

Теперь

До самого лудуса Эмма не тревожит больше Лилит вопросами. Узнала ли она больше, чем когда-либо хотела? Несомненно. Станет ли она об этом размышлять? Может быть. Но явно не сейчас. Это не ее история. И она не задевает душу так, как могла бы задеть. Наверное, это даже хорошо. Чувства Лилит пусть останутся лишь ее чувствами, как и чувства Суллы, и чувства Лупы, и чувства всех остальных. Эмма лишь сохранит их истории в памяти как доказательство того, насколько близки и далеки бывают люди – все, без исключений. Она берет Лилит за руку, когда до лудуса остается пара шагов. Никого, кроме Лилит, к ней не приставили. Возможно, она достигла определенного уровня доверия. Или же это проверка. В любом случае, Эмма знает, что прошла ее. – Я буду скучать, – говорит она Лилит, и та смеется. – Словно нам грозит разлука на века! Она склоняется к Эмме и оставляет поцелуй на ее виске. – Будь умницей, – шепчет она. – Помни, к чему мы идем. Не сбейся с пути. Эмма кивает на каждое слово и не хочет, но уже тоскует. Она прожила бок о бок с Лилит слишком долго, чтобы просто уйти. Так дела не делаются. И пусть они продолжат встречаться за общим занятием, больше той легкости, что существовала в их отношениях, не осталось: Эмма понимает это весьма отчетливо. Ей хочется, чтобы Лилит была счастлива, вот только как это сделать? И Лилит, и Лупа… – Ступай, – Эмма отталкивает Лилит, не желая долгих прощаний, а может, всему виной неясное пока предвкушение. Эмма помнит, кто встретит ее за воротами лудуса. А это значит, что следует поспешить. Нетерпение мало-помалу охватывает ее щекочущим огнем. Лилит усмехается и подмигивает. Напоминает о том, что нужно будет собрать людей в ближайшее время, и уходит, махнув рукой. Несколько вздохов подряд Эмма смотрит ей вслед, затем расправляет плечи и встряхивается. За спиной уже скрипят ворота, готовые впустить ее в прошлое, настоящее и будущее одновременно. Эмма разворачивается и делает пару шагов вперед, оказываясь там, куда так долго стремилась. И взгляд ее моментально находит того, кого нужно. – Здравствуй, – говорит Эмма, сердце сжимается в нетерпеливом ожидании. А потом становится безмерно легким и счастливым, потому что Регина улыбается, и улыбка ее светла. – Здравствуй, Эмма, – отвечает она мягко и протягивает руки. – Добро пожаловать домой.