Te amo est verum

Requiescat in pace мир праху твоему

Эмма просыпается, с досадой гоня от себя мысль, что Регины нет рядом. И изумлению и радости ее нет предела, когда она понимает, что до сих пор не одна. Регина спит, свернувшись под боком и подложив ладони под щеку. Покрывало сползло, оставив ее почти обнаженной, и Эмма, залюбовавшись было, спохватывается и торопливо накрывает ее, надеясь, что ночь была не слишком холодной. От этого движения Регина просыпается, и пару мгновений темный взгляд пытается сосредоточиться на Эмме. Когда это, наконец, получается, Эмма улыбается. – Привет. Она не колеблется перед тем, как склониться и поцеловать Регину в припухшие губы. В конце концов, время колебаний прошло. Обязано было пройти. Если Регина и чувствует что-то другое, то никак этого не показывает. Отвечая на поцелуй, она обвивает на мгновение плечи Эммы рукой, потом чуть отталкивает от себя, но это выходит по-доброму, и Эмма понимает. – Еще рано, – хриплым после сна голосом говорит Регина, снова закрывая глаза. – Мне сегодня некуда спешить. Да и не хочется. Она делает попытку отвернуться, но Эмма не позволяет. Уверенным движением она прижимает Регину к себе и шепчет на ухо: – Не уходи от меня. И это про все и сразу. И даже немножко про саму Эмму, которая еще ночью поймала себя в какой-то момент на мысли, что Регина – римская гражданка, пусть и бывшая, а Эмма – всего лишь рабыня. С другой стороны, она ведь тоже когда-то была свободной, так что они снова наравне. Регина расслабляется в объятиях. Эмма с наслаждением вдыхает запах ее волос, чуть жалея, что теперь они такие короткие. Ночью она проснулась и какое-то время лежала без сна, прислушиваясь к чужому мерному дыханию. А потом начала размышлять и прикидывать, раз уж выдалась возможность уложить все в голове. Регина – дочь Коры и падчерица Ауруса. Кора настолько больна и злобна, что сотворила из дочери рабыню только потому, что та не оправдала ее ожиданий. Аурус настолько слабохарактерен, что пошел на поводу у женушки и теперь всеми силами пытается искупить вину. Что у него получается плохо, стоит только вспомнить Калвуса. А подкладывание Регины под Эмму? Под Робина? Эмма и сейчас не понимает, в чем суть. Кем нужно быть, чтобы так измываться над дочерью – родной или приемной, все равно. Наказание? В чем суть такого наказания? Такого долгого наказания? Или Коре просто больше не нужна Регина, потому что она не наследница, однако и отослать она ее никуда не может, потому что потеряет возможность контроля? Должно быть, Регина сильно задела свою матушку: та, вероятно, распланировала жизнь дочери от и до и жутко разозлилась, когда ничего не вышло. Что ж она потом не решала ничего за Ласерту? Или там Аурус уже все-таки соизволил вмешаться и воспротивился? Эмма ловит себя на том, что снова погрузилась в тягостные размышления, и встряхивается, сильнее обнимая Регину. – Я люблю тебя, – бормочет она. – Ты слышишь? – Я слышу, – отзывается Регина и кладет ладонь на щеку Эммы. – Это хорошо. Ты ведь знаешь. Эмме хочется знать – и слышать, – что Регина тоже любит ее, но сегодня она готова довольствоваться и малым: тем, что не проснулась в постели одна. – Ты в порядке? – осторожнее, чем могла бы, спрашивает она и слышит смешок. – Я помню все, что рассказала тебе. И не жалею, если ты об этом. Внутри Эммы морем разливается великое облегчение. Не было бы для нее ничего хуже снова проходить то, что они уже проходили не раз. И она молча целует пальцы Регины – каждый по отдельности. Ей важно, что Регина доверилась. Важно, что теперь она знает все, что тревожило душу ее женщины. Важно, что теперь она все понимает. – Если ты хочешь задать мне какие-то вопросы, – вздыхает Регина, – то делай это сейчас. Я не уверена, что захочу обсуждать все это потом. Она чуть отодвигается и слегка улыбается, глядя на Эмму. А та прикусывает губу перед тем, как произнести: – Это правда? Что сказала вчера Кора… про твоего ребенка? Будто грозовая туча застилает и без того темные глаза Регины. – Не сомневайся. Моя мать не упустит возможности сделать мне еще больнее. Я удивлена, что она так долго выжидала. Эмма борется с желанием стиснуть Регину в объятиях, но тогда она не сможет видеть ее лица. – Почему она так ненавидит тебя? Неужели только из-за того, что ты не оправдала ее ожиданий? Эмма силится понять, что должно двигать матерью, чтобы причинять боль своему ребенку. Быть может, таким образом Кора мстила своему первому мужу? Быть может, Регина – нежеланный ребенок? Регина пожимает плечами, и это не выглядит небрежным жестом. Очевидно, что у нее есть подозрения, которые она не спешит озвучивать. А Эмма не торопит ее, мягкой ладонью гладя по волосам. – Кто еще знает обо всем этом? – шепчет она, покрывая лицо любимой нежными поцелуями. – Никто, – глухо отзывается Регина, и в первый момент радость поселяется в сердце, во второй уступая место сомнениям. – Даже Робин? Невольно приходит на ум Роланд, и приходится прогнать его: не время и не место. Регина утыкается носом в шею Эммы. – Только то, что уже выболтал тебе, – голос ее звучит еще глуше. Эмма вздыхает и молчит. Она не ощущает вины за то, как узнала обо всем. Регина все равно не рассказала бы, а так, возможно, все это привело их сюда, в этот день, в эту постель… Они лежат в обнимку еще довольно долго, пока не слышат голоса переговаривающихся рабов, проходящих мимо комнаты. Приходится подняться, и если Эмма недовольна подъемом почти всегда, то сегодня ей выпадает честь лицезреть такую же гримасу на лице Регины. – Тебе надо уходить? – удрученно спрашивает она, следя за тем, как Регина одевается. Та какое-то время размышляет, оправляя тунику, потом медленно качает головой. – Конечно, надо, – слова ее не соответствуют делам, и Эмма удивленно приподнимает брови. Регина изгибает уголки губ. – Я все еще рабыня, и мне нужно прислуживать господам. Но после того, что они мне вчера устроили… Она не договаривает, мрачнея. Ребенок. Конечно, она думает о своем ребенке. Эмма подходит ближе, цепляет двумя пальцами подбородок Регины и заставляет ее посмотреть на себя. – Я обещала, что найду его. И я найду. Сколько бы времени и сил это ни заняло. На губах Регины появляется не слишком доверчивая улыбка, но Эмме и этого достаточно. Она хочет сделать все, что только сможет. Потому что давно пора переходить от слов к делам, в самом-то деле. И пусть прошедшая ночь явится началом. Эмма берет Регину за руки и заводит их себе за спину. Где-то на краю сознания теплится воспоминание о том, что они все еще рабыни и ведут себя слишком неосторожно, но так хочется ощутить хоть немного свободы… Она хочет просыпаться так с Региной каждое утро. Хочет заниматься с ней любовью, хочет смеяться, много чего хочет… И, быть может, вместе с ними будет встречать новый день еще один человек… Стоит подумать, как найти ребенка. Возможно, Сулла что-то про это знает. Или Лупа. Вот и повод заглянуть в гости. – Ты сочтешь меня ужасным человеком, – вдруг говорит Регина и усиленно отводит взгляд. Заметно, что ей не по себе, и вздрогнувшая Эмма может только гадать, что там творится в голове у ее любимой. – Скажи мне, что такое? – настойчиво просит она и покрывает поцелуями щеки, веки, подбородок Регины, в какой-то момент добираясь до губ. Поцелуй, начавшийся вполне невинно, перерастает в горячую борьбу языков, и Эмма уже ведет открытыми ладонями по бедрам Регины, планируя задрать тунику, когда слышит: – Я не уверена, что хочу знать, кто он. Эмма замирает. Она правильно поняла? – Почему? – осторожно спрашивает она, не убирая, впрочем, рук. – Это ведь твой ребенок… Регина мотает головой так, что пряди хлещут Эмму по лицу. – Которого у меня отобрали и который воспитывался другими людьми, – ожесточение слышится в голосе. – Зачем ему мать-рабыня? И что я буду делать с ним? Я не умею обращаться с детьми! Эмма успокаивающе обнимает ее, думая, что пока слишком рано задаваться подобными вопросами. Очень сомнительно, что ребенок найдется к вечеру. Скорее всего, на это уйдет много времени. И, быть может, они даже покинут Тускул до того, как Эмма сдержит свое обещание. В таком случае ей придется вернуться. Вдвоем они идут в купальню. Обе молчат, и Эмма пользуется моментом, чтобы еще раз обдумать все то, что уже почти уложилось в голове. Безусловно, ни Аурус, ни Кора, ни кто-либо еще не узнает о том, что их тайна перестала быть тайной. Эмма ударит исподтишка – или ударит Алти, а она только пожнет плоды. Без разницы. Едва подумав про Алти, Эмма морщится, отгоняя от себя мысль о возможных осколках проклятия, ударивших по Регине. Все это – простое совпадение. Ничего больше. Кора была слишком разозлена поведением Давида, и ничего не помешало ей отыграться на той, кто заведомо слабее. Мерзкая старая сука… Они больше не разговаривают на эту тему, и лишь единожды, омывая Регине спину, Эмма негромко спрашивает: – И все-таки: почему Аурус ни разу не попробовал заступиться за тебя? Плечи ощутимо напрягаются под ее руками. Эмма уже жалеет, что спросила, и не ждет ответа, разве что какого-нибудь раздраженного, потому что время утренней нежности прошло, однако Регина, к ее удивлению, отвечает вполне развернуто: – Аурус слаб, – нехотя говорит она. – Мне жаль его. Он зависит от мнения окружающих. И от Коры. Очень сильно. А вот Эмма жалеть его не собирается. В чем проявилась бы слабость Ауруса, откажись он следовать за Корой? Разве не получился он, напротив, бесхарактерным мужем, задавленным пятой супруги? Эмма встряхивает головой так, что капли воды с волос разносятся в разные стороны, и, развернув Регину к себе, жадно целует ее в губы, обхватив ладонями щеки. Регина пытается сопротивляться, говорит, что не время и не место, что их увидят, что их накажут, но Эмма будто стремится к наказанию, забыв, что при случае накажут ее не одну. Она подсаживает Регину на бортик купальни, раздвигает ей ноги и без долгих прелюдий приступает к тому, что продолжает порождать бурю одновременно в сердце и в паху. Она хочет ее именно так – и она ее получает. Когда Регина кончает, вцепившись Эмме в волосы, когда слабо говорит ей, что она сошла с ума, когда благодарно целует в припухшие губы, Эмма начинает понимать. Сила правды – великая сила. Регина так боялась истины, что заставляла себя держаться от Эммы как можно дальше. Но что теперь? Теперь – хочется надеяться – меж ними не осталось никакой лжи, ничего утаенного. И Эмма, приподнявшись из воды, целует Регину перед тем, как отпустить ее. Теперь они вместе. На самом деле. И Эмма верит, что никто и ничего этого не изменит. Следующие несколько дней проходят на удивление спокойно. Ни Кора, ни Аурус не замечают изменений в поведении Регины, которые очевидны Эмме. Все идет своим чередом, и даже Давид, ожидающий наказания за свой поступок, все шире расправляет плечи, потому что никто не тянет его к позорному столбу, чтобы высечь. Мария медленно, но верно идет на поправку, Студий утверждает, что распространения лихорадки ждать не стоит. Среди рабов царит радостное ожидание следующих игр: поговаривают, что в честь дня рождения Ауруса кого-то обязательно освободят. Эмма пытается поговорить об этом с Региной, но быстро отбрасывает затею, когда видит, насколько тускл и безжизненен взгляд карих глаз. Потому что Регину совершенно точно никто не сделает свободной. Кора не допустит. Эмма ходит мимо хозяйки со все нарастающим желанием вцепиться ей в горло и выдрать его, а затем скормить вечно голодным дворовым псам. Очень много сил приходится ей прикладывать, чтобы держать себя в руках. Пожалуй, только то, что теперь она проводит с Региной все ночи, помогает ей справиться с одолевающими сердце и душу черными демонами. И, возможно, еще то, что Кора помалкивает, тоже играет свою роль. Раскрой она свой грязный рот, вылей она очередную порцию грязи на кого-то – и Эмма может не удержаться. Ей одновременно и хочется этого, и нет. Как бы там ни было, Кора остается матерью Регины. Родственные чувства могут взыграть в самый неподходящий момент. Эмма не хочет, чтобы Регина останавливала ее руку. Это обязательно воткнет меж ними кинжал, и нет никаких сомнений, что рано или поздно кто-то порежется об него. Ласерта, оправившись после родов, выглядит странно молчаливой, в то время как щеки ее горят нездоровым румянцем. Студий заверяет, что римлянка ничем не больна, но Эмма не раз и не два перехватывает взгляд Ласерты, устремленный на Робина. Нет в том взгляде ничего здорового, и Эмма готова поклясться всем, что имеет, что Ласерта задумала что-то нехорошее. Однако доказательств тому нет, и приходится ограничиться предупреждением Робина. Тот, впрочем, лишь отмахивается. – Ничего она не сделает, – мрачно заявляет он, когда Эмма докладывает ему о своих подозрениях. – Ей просто хочется, чтобы отец ребенка был рядом. Нормальное женское желание. Эмме очень хочется спросить, когда это Робин успел стать таким знатоком женских сердец, но вместо этого она говорит: – Тебе, может, и не сделает. А о Мэриан ты подумал? Не подумал. Это видно по заходившим на скулах желвакам. – Ничего она никому не сделает, – размеренно повторяет Робин. – Потому что знает, что… Тут он осекается и торопливо уходит, бросая на ходу о необходимости срочной тренировки. Эмма недоуменно хмурится ему вслед, ощущая, что не до конца выложилась. Ей не хочется, чтобы в лудусе еще кто-то умер, поэтому какое-то время она следит за Ласертой – вместе с Корой, так как последняя, судя по всему, тоже не испытывает желания позволить дочери сблизиться с рабом. Как вообще она позволила Ласерте родить этого ублюдка? И ублюдком Эмма называет ребенка вовсе не потому, что он ей не нравится: слишком уж часто это слово теперь звучит в домусе, срываясь с губ не только римлян, но и даже рабов. Когда Мэриан начинает мучиться желудком, Эмма ловит Робина за руку и настоятельно советует ему обратиться к Студию. – Ты понятия не имеешь, на что способны женщины, – убеждает она его, и Робин в итоге сдается. Стонущая от рези Мэриан позволяет Студию себя осмотреть, и тот приходит к выводу, что рабыню пытались отравить, но в силу неопытности отравителя доза вышла несмертельной. – Радуйся, – брюзжит Студий, поглядывая на перепуганную Мэриан. – Полежишь пару деньков, отдохнешь от работы. Робин молча сжимает кулаки, садясь у постели жены. Эмма пытается поговорить с ним, но после смерти сына Робина будто подменили. И ведь ничего тут не поделаешь… Тогда она берет дело в свои руки. – Твоя дочь пыталась отравить Фура, – говорит Эмма, придя к Аурусу без приглашения. Она останавливается возле стола, привычно заваленного свитками, а хозяин поднимает голову ей навстречу и устремляет потухший взгляд. В последнее время Аурус выглядит неважно. Может, и его тоже травят? После всего, что Эмма узнала, она ничему не удивится. – Я знаю, – внезапно кивает Аурус, и Эмма скрещивает руки на груди. – Знаешь, – повторяет она, не думая, что хочет подробностей. – И что намерен делать? Или ему плевать на своего лучшего гладиатора? В какой-то момент взгляд Ауруса озаряется гневом. – Уж не ждешь ли ты, что я стану отчитываться перед тобой, рабыня?! – восклицает он, однако Эмму не пугает эта вспышка. Аурус, понимая, снова скучнеет. Не осталось в нем прежней силы, прежнего огня, с которым он осматривал Эмму на корабле Науты. Да и новых гладиаторов он давно не покупает, будто бы устал от всего, что творится на арене и за ее пределами. Эмму пугает лишь то, что Паэтус, в отличие от отца, полон сил и идей, которые не спешит скрывать. Весь лудус в курсе его планов на будущее наследство. И, вполне вероятно, Паэтус, как и его сестра, поднаторел в вопросе ядов. Аурус растирает лицо ладонями и откидывается чуть назад, почти сразу же выпрямляя спину. – Ласерта будет наказана, – глухо сообщает он терпеливо ждущей Эмме. – Возможно, я отошлю ее из города во избежание повторения подобного. Вот это славная новость! Эмма даже не пытается скрыть свою радость. Увидев ее улыбку, Аурус грустно усмехается. – Не везет мне с детьми, да, Эмма? Безумно хочется сказать, что ребенок, с которым ему могло повезти, его же собственными руками опущен на самое дно, но Эмма лишь пожимает плечами. – Полагаю, ответственность за это стоит разделить с супругой. Ненавязчиво она подталкивает Ауруса к мысли о причастности Коры к тому, какими распущенными негодяями выросли милые детки, однако хозяин лудуса не замечает намека. Он качает головой и вздыхает. – Пригляди за лудусом, хорошо, Эмма? Только тебе я сейчас и могу доверять. За какие такие заслуги выпала ей эта сомнительная честь? Впрочем, Эмма уже давно общается с Аурусом если не на равных, то на полуравных. Ее это вполне устраивает. Да и Ауруса, кажется, тоже. – Пригляжу, – обещает Эмма и уходит, у порога все же обернувшись напоследок. – Ласерта – мстительное создание, – внушительно говорит она. – Как и Паэтус. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то из них стал моим новым хозяином. На этот раз Аурус понимает, что к чему. Улыбка, тронувшая губы, выглядит не такой уж грустной. – В самом деле, Эмма? – спрашивает он, блестя глазами. – После всего того, что я сделал с тобой? Он явно ждет определенного ответа, и Эмма могла бы дать ему его, но… Но она какое-то время разглядывает своего хозяина, а потом равнодушно говорит: – Из двух зол… И уходит, не желая продолжения разговора, спиной чувствуя, как сверлит ее взглядом напрягшийся Аурус. Дни медленно сменяют друг друга. С фронта нет практически никаких новостей, и Эмма смиряется с тем, что, скорее всего, зимовать снова придется в лудусе. Что ж… Они столько терпели, потерпят еще немного. К побегу все готово, дело за Завоевателем, а он, как назло, никак не может занять Рим. Вот уж Цезарь, наверное, хохочет в своем имении: он ждал жестокой кровопролитной войны, а получил сражение мечами на равных. Кроме того, римляне поговаривают, что императорская гвардия вот-вот отбросит войска Завоевателя максимально далеко от Рима – и что тогда? Сколько времени потребуется грекам, чтобы вернуть позиции? Эмма устала злиться, она просто ждет, убеждая себя, что все идет так, как нужно. В конце концов, в Тускуле у нее еще очень много дел. Визит Сулле и Лупе она наносит ближе к концу сентября, и ее встречают так радушно, что на мгновение становится стыдно за собственные корыстные интересы. Впрочем, ни Лупа, ни Сулла не удивляются заданному вопросу. – Мне неизвестно, что Аурус сделал с тем младенцем, – пожимает Сулла плечами, и Эмма видит, как Лупа невольным жестом обнимает свой живот. – Может быть, где-то похоронил, а может, выбросил в море. Лупа болезненно морщится и залпом осушает кубок с вином, тут же требовательно протягивая его рабыне для новой порции. Эмма вертит в руках кусок мяса, потом кладет его обратно на тарелку. Что ж… Стоило попытаться. Но не стоило надеяться. – Зачем тебе эта информация? – интересуется Лупа, когда они с Эммой остаются наедине: Сулле некогда рассиживаться, у него много дел. Эмма качает головой. – Регина хотела бы сходить на могилу своего сына. Она не думает, что стоит говорить правду, но полуправду… Неприятная улыбка искажает лицо Лупы. – Спустя столько лет? – ядовито и очень четко проговаривает она. – Не поздновато ли спохватилась? Эмма поджимает губы, и, видя этот жест, Лупа тут же машет рукой. – Не принимай близко к сердцу, милая. Я плоховато чувствую себя с утра. Она натужно смеется, вот только Эмме совершенно не смешно. Ревность Лупы может привести к чему-то плохому, и поэтому Эмма спешит откланяться. У самых ворот ее за руку ловит Лилит. – Будь бдительна, – шепчет она настороженно. – Завтра Аурус устраивает пир, и Калвус снова приглашен. Волна моментальной ярости захлестывает с головой. Эмма быстро благодарит Лилит и мчится в лудус. Поиски, которыми она начала заниматься, моментально отходят на второй план. Регина предупреждена и, к радости Эммы, серьезно относится к этому предупреждению. К вечеру она сказывается больной, и Аурус, хоть и выглядит недовольным, но все же велит ей отлежаться, потому что вокруг в последнее время слишком много заболевших. Эмме кажется, что ланиста и сам рад внезапному недомоганию рабыни – Эмма заставляет себя помнить, что Регина ему не просто рабыня, – но проверять она не будет. Ей самой придется присутствовать на ужине, где, по крайней мере, не придется волноваться за Регину. На следующий день домус оживляется с самого утра. Рабыня, заменяющая Регину, слишком медлительна, в итоге все носятся вокруг, пытаясь успеть подготовиться. Хозяева закрылись в своих покоях и не выходят. Гладиаторы обсуждают предстоящие игры и мало озабочены предстоящим пиром. Не озаботилась бы им и Эмма, но при виде Калвуса кровь вскипает в жилах и сжимаются кулаки. Увлеченная своей ненавистью, Эмма пропускает приход Диса и видит его уже на ужине среди других гостей. Дис салютует ей кубком с вином и усмехается так, будто что-то знает. Эмма отводит от него взгляд и то и дело поглядывает в сторону выхода: ей не терпится вернуться к Регине, которая непременно ждет ее с хорошими новостями. Но все идет не по плану, когда Калвус, напившись, шатаясь, покидает атриум. И Эмма, презрев все на свете, чувствуя беду, бросается за ним, благо, римлянам уже нет никакого дела до гладиаторов. Калвус будто бы не знает, куда идти. Он петляет по домусу, и Эмма петляет следом за ним, стараясь держаться на достаточном расстоянии. В какой-то момент ей становится совершенно ясно, что Калвус не так уж и пьян и что он отлично знает, кого ищет. Она тут же ошибается и шаркает подошвой сандалии. Римлянин живо оборачивается. На лице его настороженность сменяется гнусной ухмылкой. – А, девушка с севера, – тянет он, в его голосе нет ни капли страха. – Зачем следишь за мной? Он щурится, вскидывая подбородок. В правом уголке губ у него виднеется присохшая крошка хлеба. Эмма смотрит на нее, затем заглядывает Калвусу в глаза. – Хотела убедиться, что с тобой ничего не случится, господин. Она умеет играть, когда необходимо. Даже может обуздать свою ненависть к этому человеку. Вот только Калвус, судя по всему, не спешит доверяться обманчивой покорности. Он подходит ближе, хмыкает и, склонившись вперед, вкрадчиво шепчет: – Думаешь, я не знаю, чего ты рванула за мной, рабыня? Он похотливо облизывает тонкие губы, рождая этим движением очередную бурю ярости внутри Эммы. – Ты еще в прошлый раз была готова лечь под меня вместо той, темненькой. Эмма уверена, что он прекрасно помнит имя Регины. И крепче сжимает кулаки. Калвус продолжает усмехаться. – Будешь хорошо себя вести, позволю поучаствовать, – бросает он. – А то и посмотрю, как ты готовишь ее к моему члену. Кровь принимается пульсировать в висках слишком сильно. Эмме хватает пары мгновений, чтобы понять, как поступить. И это единственно правильно. У Калвуса кинжал за поясом: римлянам позволяется ходить по домусу с оружием. Они не догадываются, что это может их сгубить. Они стоят достаточно близко, и Эмма, не отрывая взгляда от наглых смеющихся глаз, одним движением выхватывает кинжал и вонзает его точно в сердце. В чужое, рьяно бьющееся сердце. В светлых глазах мгновенно взрывается удивление. Обеими руками римлянин хватается за Эмму, за ее плечи, за лицо, за волосы, но смертельная боль уже растеклась по телу и сковала прочными цепями. Эмма сжимает губы и стоит, не отпуская его взгляд. Она поступила правильно. Так, как должна была. И не иначе. В какой-то момент ей безмерно жаль, что это не Кора или не Аурус. Но ничего, настанет и их черед. Она не помогает Калвусу опуститься на пол – он грузно падает, и кинжал с тихим чавканьем возвращает себе лезвие. Эмма становится на одно колено, внимательно прислушиваясь к хрипам умирающего. А потом мстительно говорит ему: – Ты подох, как скотина. Потому что ты скотина и есть! Она плюет прямо ему в глаза и чувствует ошеломительное удовлетворение. Он изнасиловал ее женщину. И он ответил за это. Наконец-то ответил. Чьи-то шаги слышатся неподалеку. Кажется, Калвус тоже слышит их, Эмме чудится, что он принимается хрипеть громче, и тогда она зажимает ему рот ладонью: так крепко, как только может. Кожа чувствует чужое последнее дыхание, что-то волнуется под сердцем и сушит горло. Эмма закрывает глаза, замирая и надеясь, что тот, кто идет по галерее, свернет раньше, чем обнаружит их. По привычке она почти что возносит молитву Одину, но не успевает сложить на языке и пару слов, когда шаги затихают в отдалении. Вместе с ними затихает и Калвус: окровавленная грудь его опадает в последнем выдохе, который словно обжигает ладонь Эммы своим ядом. Надо что-то делать. И поскорее. Эмма позволяет себе пару вдохов тишины, чтобы решить, как поступить дальше. Оглядывается, видит нишу и уже знает, что следует сделать. Она затыкает кинжал за пояс, с усилием затаскивает в нишу Калвуса и выпрямляется над ним, задумчиво глядя на остывающий труп. Нет ни страха, ни угрызений совести, ничего. Потому что Эмма не собирается бояться за себя. Все указывает на Регину – Калвус изнасиловал ее. И ее не было на пиру, а Калвус очень вовремя решил отлучиться. Никто не поверит, что это не ее рук дело. И власть не оставит выбор наказания Аурусу: слишком высок чин погибшего. Эмма резко выдыхает, когда в голову приходит отличная мысль. Ей есть, кого подставить. Нужно только… – Так-так, – слышится насмешливое. – Что это тут у нас? Эмма оборачивается так резко, что в глазах на мгновение мутнеет. Дис стоит, заложив руки за спину, и глядит очень внимательно: то на труп, то на Эмму, то снова на труп. – Не зря я решил прогуляться, когда увидел, как быстро ты покинула атриум, – смеется он, и глаза его тоже смеются. Он расслаблен. Он не готовится побежать и тут же донести властям. Эмма медленно убирает руку с рукояти кинжала. Что ж… Возможно, так будет даже лучше. В любом случае, убить и его тоже она не может. Да и не хочет. Дис выжидающе умолкает, всем своим видом показывая, что надо что-то делать. И Эмма делает. – Ты просил, чтобы я посвятила тебе свою первую жертву, – говорит она, подавляя вздох и не думая о том, что лжет в глаза. Одина больше нет. А если и есть, то слишком далеко. Дис же – сумасшедший или нет – близко. Он может помочь. И только поэтому Эмма молча смотрит, как сладкая ухмылка преображает его лицо.