Te amo est verum

– Как ты узнала? Эмма и Регина все еще сидят на ступеньках в молельне, воздух в которой потихоньку становится все прозрачнее: курильницы неспешно угасают. Тихо. Слишком отчетливо слышны собственные мысли. Регина вытягивает одну ногу и размеренно гладит себя ладонью по бедру. – Один из домашних рабов подслушал их разговор в дальнем крыле. Эмма вздыхает. Чутье не подвело. Ей бы радоваться, но ничего, кроме тягостной горечи, она не ощущает. То ли она стала слишком хорошо разбираться в людях, то ли люди стали такие… Регина вдруг прижимается к ней плечом, и Эмма, спохватившись, обнимает ее, прислоняясь головой к голове, позволяя волосам смешаться. – Что ты сделаешь с ним? – слышит она и отвечает сквозь зубы: – Я – ничего. Робин. – Что сделает с ним Робин? – послушно повторяет Регина. В ее голосе нет страха или негодования, нет осуждения. Эмма слышит лишь легкое любопытство. Да, Регина Августа никогда особо не любила. Можно сказать, не замечала. Ей ли теперь из-за него переживать? Эмма крепче обнимает ее. – Не знаю. Это ее ошибка. Она не должна была давать Робину право выбора. Как не должна была и просить его о чем-то подобном. Она – лидер, это ее работа. С другой стороны… С другой стороны, Робин даже не пытался возражать. Быть может, для него это – своеобразная месть Паэтусу за Роланда? Как ни силится, Эмма не может вспомнить, кто из гладиаторов дружит с Августом. По всему выходит так, что он – всего лишь наставник. Не раб и не свободный гражданин, тот, кто никогда не станет своим ни в одном из двух лагерей. Внезапный порыв оставить Августа в покое Эмма давит в зародыше. Такое должно наказываться: простишь одного – получишь удар в спину от другого. Да и Август ведь никак не озаботился тем, какую опасность он протащил собственными руками в лудус. Ему главное было помочь Паэтусу. Что уж он там за это получил… Эмма представлять не хочет. – Он убьет его, – задумчиво произносит Регина. Она успела отстраниться от Эммы и сидит, глядя куда-то в дальний угол. Эмма чуть поворачивает к ней голову. – Хочешь, чтобы он жил? Это так странно: помнить, что Регина теперь свободна, но общаться с ней на равных. Эмму лишь слегка колет эта мысль, затем она ее прогоняет: не время и не место. Регина отрицательно качает головой, и это движение одновременно наполняет легкостью и давит на плечи. Эмма успевает подумать, что по просьбе Регины может пощадить Августа, однако в следующий момент эта идея ей категорически перестает нравиться. Предатель должен быть наказан. – Я хочу, чтобы Паэтус никогда больше не появлялся в лудусе, – наконец, отвечает Регина, и Эмма согласно кивает. Именно так она и обставляет ситуацию Лилит, когда приходит в дом Суллы – надземным путем, благо, никто не чинит ей препятствий, и разница лишь в том, что теперь ее сопровождают два соглядатая, держащиеся гораздо ближе обычного. Лилит встречает Эмму у себя в комнате и пораженно опускается на кровать, когда слышит подробности. – Не хочу верить, – мрачно говорит она. Эмма согласно кивает и садится рядом. – Я тоже. Но, так или иначе, а Паэтус как-то пробрался в лудус. И раб, который подслушал их разговор с Августом… Лилит вздыхает: – Да, на Августа точно никто зуб не точит. По крайней мере, до этого момента не точил. Рабы бы не стали на него наговаривать. В помещении повисает тягостное молчание. За окном кто-то повелительно покрикивает на кого-то, потом тоже умолкает. Эмма уныло разглядывает свои руки, будто уже видит, как очередная кровь обагряет их. – Все так не вовремя, – бормочет она, готовясь рассказать Лилит о Габриэль, но ее опережают. – Я знаю о Габриэль. Сулла поставил в известность. Он уверен, что никакого вранья тут нет, говорит, его ребята все проверили. Эмма не знает, кто такие эти ребята Суллы, но ей кажется, что они взяты не с улицы и свое дело знают. В любом случае, даже Регина, когда Эмма спросила ее сегодня, без особой неохоты сказала, что да, Габриэль, судя по всему, можно доверять. А Эмма доверяет Регине, так что… Лилит розданы все указания, обговорено все, что можно. Напоследок речь заходит о Белле, и Эмма, дуя на воду, предлагает как-то ограничить ей на время свободу передвижения, боясь, что та выдаст все Аурусу: да, она вместе с повстанцами, но если посчитает, что ланисте угрожает опасность? Если захочет помочь ему так же, как Август захотел помочь Паэтусу? Ведь спасать Ауруса никто не собирается, он останется здесь, в Тускуле – в городе, который займет Завоеватель. А что он захочет сделать с пленными римлянами, могло бы быть известно только богам, существуй они. Однако понимания Эмма не находит. Лилит качает головой и очень укоризненно произносит: – Знаешь, если так рассуждать, то и тебя надо бы где-то запереть до дня солнцестояния. Она щурится, а Эмма, опешив, собирается спросить, с чего такие выводы, как вдруг понимает и багровеет. Регина. Теперь – госпожа Регина. Посрамленная, Эмма ретируется как можно быстрее и долго приходит в себя на заднем дворе дома Суллы. Прохладный ветер остужает пылающие щеки, пробирается под паллу, щиплет голые ноги. Эмма на мгновение прикрывает глаза. Она увлеклась. Белла ни разу не дала понять, что может предать. Собственно, с нее ведь все это и началось для Эммы, и вот как она собралась отплатить за добро. Стыдно. Только-только пришедшее в норму лицо окунается в жар опять. Эмма прижимает к щекам ладони и едва слышно стонет, вздрагивая, когда слышит мальчишеское обеспокоенное: – Эмма! Эмма, ты что? Тебе плохо? Похудевший и обросший Неро выныривает из ближайших кустов и кидается к Эмме, пританцовывая возле нее и с тревогой заглядывая в глаза. Эмма через силу улыбается ему. – Все хорошо, парень, – она протягивает руку и треплет его по голове. – Как ты? Скучал по мне? Она не спрашивает, как он без Руфии. Сулла и Лупа не должны были бы запустить его, но выглядит Неро не так уж хорошо. Наверное, тоскует. Мальчик насупливается и большим пальцем ноги ковыряет землю, глядя в сторону. – Ты забыла про меня, – обвиняющее выдает он и уворачивается от очередной попытки к себе прикоснуться. Эмма вздыхает. – Очень много дел, малыш. Она не старается оправдаться, но и отмалчиваться не хочет. Неро фыркает, давая понять, что ни капельки не верит. Воспользовавшись тем, что он продолжает смотреть в другую сторону, Эмма улучает момент и крепко обнимает его, смеясь над попытками вырваться. – А я вот по тебе скучала! Неро еще какое-то время сопротивляется, потом затихает, и Эмма с внезапной нежностью чувствует, как к ее телу доверчиво прижимается тощее и угловатое мальчишеское. Она помнит, что хотела забрать его – и обязательно заберет. Особенно теперь. Неро позволяет его обнимать недолго, выворачивается и вновь скрывается в кустах, даже не попрощавшись: будто дикий зверек, отвыкший от ласки. Эмма с грустью смотрит ему вслед, не слишком успешно давя поднявшийся к горлу ком. Ничего. Уже скоро. Совсем скоро… Вернувшись в лудус, Эмма застает во дворе перед воротами весь цвет семейства. Аурус, Ласерта, Регина… К тому, что последняя – тоже наследница, еще придется долго привыкать. Все трое стоят перед повозкой, из которой выглядывает Габриэль. Ланиста что-то усиленно говорит ей, пока сестры, держащиеся друг от друга на отдалении, стараются сделать вид, что незнакомы. Заметив Эмму, Габриэль широко улыбается ей и, чуть привстав, приветливо машет рукой. Аурус недовольно оборачивается: ему явно не нравится, что знатная гостья вдруг перестала уделять ему внимание. Эмма не слишком охотно машет в ответ. В сердце поднимается такое же недовольство, какое продолжает цвести на лице ланисты. А чего она ждала? Что Габриэль останется в Тускуле, дабы распахнуть перед Завоевателем ворота? О, нет, это должны сделать рабы и гладиаторы! Им отведена эта почетная обязанность! Эмма знает, что ей не следует злиться. Застрявшая в болоте телега наконец-то сдвинулась с мертвой точки – и это благодаря Габриэль. Осталось совсем немного времени перед тем, как… – Она – бывшая рабыня Завоевателя, – слышит дрогнувшая Эмма тихий шепот и, оборачиваясь, видит Марию, прячущуюся среди подступающих вечерних теней. – И это она убедила его в том, что рабство следует искоренить повсеместно. Даже обычная рабыня знает в этом лудусе больше, чем Эмма! И снова злость вскипает в венах. Стремительно отвернувшись, Эмма покидает двор, по-детски надеясь больше никогда не столкнуться с Габриэль. Эта женщина исподволь показала ей, насколько дешевой может быть жизнь лидера повстанцев – что уж там говорить о простых рабах! Расходный материал во имя будущих побед! Разозленная Эмма до самой ночи самостоятельно тренируется так, что под конец не чует от усталости ног. Все тело дрожит, хочется упасть лицом в пыль и проспать сотню лет до зари, которая ознаменует приход справедливости в этот мир. Эмма осторожно убирает мечи, зачем-то вспоминая, как совсем недавно тренировалась здесь с Августом. Кто бы мог подумать, что… Она с досадой встряхивает головой и садится прямо на землю, неловко подвернув ноги. В голове пусто, и это только радует. Эмма бездумно смотрит на темное небо, на россыпь звезд, на половину луны, спрятавшуюся за одинокой тучей. Жаль, что подобной пустотой не заполнить также сердце и душу. Эмма морщится и ладонью потирает под левой грудью, где что-то покалывает. Слишком много людей еще уйдет, она чувствует. Плохие – пусть, им Эмма счет не ведет. Но почему она должна терять тех, кто ей дорог? Конечно, все возвращается к Августу. Крутится вокруг него, цепляется за его бороду, за его плечи, пальцы, ноги. Эмма подтягивает ноги, пытаясь усесться поудобнее, но не получается. Тогда она просто раскидывает так и сидит – долго, начиная мерзнуть, уставая от неловкого поворота шеи. А затем слышит шаги, и к ночи помянутый Август, хромая, выходит из тени, медленно приближаясь. – Стой, – хрипло велит ему Эмма, когда до нее остается пара шагов. – Стой, где стоишь. Но Август не слушает и с трудом садится рядом, ерзая слишком долго. Какое-то время напряженная Эмма следит за ним, потом срывается на раздраженный шепот: – Что ты здесь забыл? Я не звала тебя! Она не может говорить громко, потому что лудус все еще полнится соглядатаями, надеющимися, что Паэтус вернется. Август поворачивается к ней и выдыхает без долгих разговоров: – Прости меня. Он не уточняет, за что, словно уверен, что Эмма и так знает. Так ведь она и знает. И прикрывает глаза, чувствуя, как тяжесть наваливается на плечи. Прости… Она, может, и простит. Но как сумеет вновь поверить? – Нет, – камнем срывается с ее губ, и Август – она чует – вздрагивает, как от удара. Съеживается и молчит угрюмо. Шел он сюда за другим ответом, но если хотел ласки и улыбки, то не стоило спускать с языка предательских слов. А Эмма вдруг понимает, что нужно сказать. И говорит – торопливо, захлебываясь, словно боится не успеть: – Уходи из лудуса. Уходи из города. Беги как можно быстрее и никогда не возвращайся. Ты же знаешь, проход в лес открыт. Никто не выдаст тебя. Август смотрит на нее расширенными глазами так, словно не может поверить в то, что слышит. По лицу его бегают тени от пляшущих факелов, и не понять, плачет он или радуется. – Уходи, – повторяет Эмма требовательно. – Прямо сейчас. Я не хочу тебя видеть. Она не хочет видеть его смерть. Август склоняет голову, сидит так какое-то время, потом грузно поднимается – и Эмма не подает ему руки – и ковыляет прочь. Эмма следит: пристально, внимательно. Знает откуда-то, что он сделает так, как она ему велела. Потому что сердце его что-то почуяло, оттого он и пришел сегодня сюда и покаялся с надеждой на понимание. Эмма понимает. Только принять не может. Не может позволить предателю расхаживать среди тех людей, что станут ему доверять. Зато он будет жить. И понимание этого снимает с плеч огромный камень, что взгромоздился туда с самого утра. Эмма легко встает, не ощущая больше усталости, и идет в домус, но не к себе. Регина не спит. Она лежит на боку и смотрит на догорающий светильник, а потом устремляет взгляд на вошедшую Эмму. И, привставая, тянется навстречу поцелую, который выходит совсем не нежным. Не медля, не обронив ни единого лишнего вздоха, Эмма ложится рядом с Региной, не прекращая ее целовать, и пробирается верной рукой под неснятую тунику. Ведет открытой ладонью по бедру и пальцами прижимается там, где ее с нетерпением ждут. – Ты такая влажная… – шепчет она, и шепот горячим проливается Регине в рот. – Мне это нравится. Ей и впрямь нравится. Всякий раз, трогая Регину и чувствуя доказательство того, как сильно она хочет, Эмма возбуждается больше, чем может себе представить. А Регина шире раскидывает ноги и прижимается к напористой ладони. – Возьми меня, – говорит она так просто, что у Эммы перехватывает дыхание. Она рвется вперед и захватывает Регину в объятия, покрывает поцелуями ее лицо, щеки, скулы, губы, пьет ее дыхание и не может напиться. А потом берет ее, потому что нет никакого другого желания, могущего затмить это. Их соитие отчего-то напоминает поединок, в котором каждая хочет удержать себя от проигрыша. Словно они боятся ошибиться, боятся наказания – или же того, что раскроются больше, чем можно показать. Но в какой-то момент Эмма чувствует, что Регина сдается, и врывается глубже, берет грубее, целует жестче. Наградой ей становится влага, пролившаяся на ладонь, утопившая в себе пальцы. Эмма не хочет останавливаться и спускается ниже, губами продолжая то, что начала верная рука. Регина цепляется за ее волосы и стонет где-то наверху, в сумраке комнаты, а под зажмуренными веками Эммы пляшут-извиваются огненные сполохи, ярче разжигающие пламя между ног. Когда Регина кончает второй раз – и это отнимает не так уж много усилий, – Эмма, вытерев тыльной стороной ладони рот, поднимается, уверенно седлая ее бедро. Пленяя уставшую, оглушенную Регину выматывающим поцелуем, в бешеной скачке она доводит себя до пика, на котором взрывается и улетает куда-то ввысь, к тем звездам, на которые сегодня смотрела, а потом обессиленно падает рядом, не слыша ничего, кроме собственного тяжелого дыхания. Регина засыпает быстро. Обняв ее, пристроившуюся на плече, Эмма пытается отправиться следом в мир грез, но вместо этого думает, что они все еще в той комнате, где жила Регина-рабыня. Почему она не попросила себе другую? Разве не терзают ее воспоминания при взгляде на эти стены, на эту занавесь? Эмма скользит затуманенным от подкрадывающейся дремы взглядом по столу, на котором виднеются живые цветы: пожалуй, единственное отличие. Регина чуть вскрикивает во сне и сжимается, словно видит кошмар. Эмма легонько дует ей на лоб, как делала ее мама в детстве. Она обнимает ее, осторожно целуя, и, убирая с щеки темный локон, вдруг с опасливой дрожью понимает – очень отчетливо, будто напел кто-то на ухо. Это скоро закончится. Все это. И нет никакой возможности прогнать страх прочь.