Te amo est verum

Лесная деревня не выглядит деревней: скорее, это похоже на маленький, очень маленький городок. Дома тут – все десять – сложены из камня, а потому ничуть не покосились, хотя, судя по окружающей обстановке, люди их оставили очень давно. Эмма молча оглядывает покрытые мхом и влагой стены, окна и двери, прикидывая, на сколько беглецам придется здесь задержаться. – Пятьдесят шесть, включая детей, – тихо говорит Робин. Он все еще держит на руках малышку Ласерты, греет ее на груди. Эмма поворачивается к нему. – Что? – Пятьдесят шесть людей, – повторяет Робин. – Я посчитал всех. Эмма не может сдержать потрясенный вздох. Так мало?! Ведь их было… Впрочем, какое это сейчас имеет значение? Абсолютно никакого. И не так уж это и мало! Пятьдесят шесть… Всех их надо накормить и обогреть. И оставить в живых. – По крайней мере, домов хватит, – бурчит Август. Он остановился в паре шагов от Эммы и посматривает на нее очень внимательно, но первым разговор не начинает. Ждет. Эмма вздыхает и качает головой. Потом делает Робину знак удалиться и обращается к Августу: – Как ты… – А куда мне было деваться? – мгновенно понимает все тот. – Бежать? Я давно уж не бегун, – со смешком он указывает на деревянную ногу. – Собирался, конечно, со временем двинуться дальше, а пока перезимовал бы здесь, благо спать есть где, да и с едой все в порядке. Пусть не слишком разнообразно, зато мясо. Эмма не спешит уточнять, что за мясо водится в здешних местах, но это уже само по себе радует: запасы, взятые из Тускула, рано или поздно подойдут к концу, а в здешних погребах и кладовых – если таковые имеются, конечно – вряд ли что-то сохранилось. – Так вот я тут и жил, – продолжает меж тем Август, – пока сегодня ночью, встав по нужде, не увидел вдали огни. Сразу сообразил, что к чему, и понял, что надо помочь. Эмма хотела бы вознести хвалу богам за то, что все сложилось именно так, а не иначе, но кого ей благодарить, если небеса пусты? – Что это за деревня? – снова оглядывается она, не будучи уверена, что получит ответ, но Август знает, что к чему. – Первые поселенцы обосновались здесь. Тогда еще не было Тускула, да и сам подступ к морю был не слишком-то удачен, насколько я знаю. Лес тоже еще не разросся до нынешнего состояния, так что люди какое-то время жили в этих домах, а после начали спускаться вниз, к воде. Здесь же все оставили, и теперь нам это пригодилось, смею полагать. Август снова хмыкает, приглаживает отросшую бороду, медлит, а потом все же спрашивает: – Почему так рано? Вроде же должно было все произойти на солнцестояние. Что Эмма может на это ответить? Она пожимает плечами, следя за тем, как беглецы разбредаются по домам, выбирая себе ночлег: еще самый разгар дня, но устали все без исключений. Регина и Лилит сталкиваются у входа в крайний дом, топчутся пару мгновений друг перед другом, потом вместе заходят внутрь. – Завоеватель решил выдвинуться раньше. Причины мне неизвестны. Это должно злить, но отчего-то не злит совершенно. Возможно, Эмма просто сильно устала. Возможно, полноценный гнев нахлынет приливной волной завтра. Все возможно… А сегодня есть заботы поважнее, чем поносить от души Завоевателя и его решения. Август издается непонятный звук, потом прочищает горло. – Мало людей, – озвучивает он то, что Эмма оставила под сердцем. – Где остальные? Струсили в последний момент? Или проспали все веселье? Эмма морщится и машет рукой. – Если бы знать… Она умолкает, гадая, что же будет теперь с теми, кто остался в Тускуле. Первое время их никто не тронет, не до того, но потом… Если у Завоевателя ничего не получится, если его армию вышибут из города… тогда римляне двинутся на поиски сбежавших, а тех, кто не сбежал, будут пытать, чтобы вытащить сведения. А понять, что за неимением корабля рабы двинулись в лес, не так уж и сложно. Как и догадаться, кому удобнее отомстить. – Сколько у нас времени, как ты думаешь? – порывисто спрашивает Эмма, не глядя на Августа. Она все еще следит за тем, как деревня наполняется звуками и жизнью. Вот кто-то уже тащит в дом деревяшки, пусть и промокшие от снега и дождей: внутри наверняка есть печи или камины, а если и нет, то ничего не помешает развести костер прямо посреди дома, ведь нужно будет как-то греться. Эмма по-прежнему опасается, что дым будет заметен издалека, но надеется, что по первости он будет принят за костры армии Завоевателя. А уж потом… потом они пойдут дальше. Август мычит что-то нечленораздельное, потом выдыхает: – Дня три, не больше. Во всяком случае, я бы не стал так рисковать и оставаться тут. Эмма сокрушенно мотает головой. – Наута приведет корабль только к солнцестоянию, а это неделя. Все она понимает. И со всем согласна. Вот только… Куда им идти-то? Римляне везде. А на них – все еще рабские метки. Никто не выпустит их, единожды поймав. Путь есть только в порт, но без корабля там делать нечего… Август грустнеет вместе с Эммой, потом выпаливает: – Ладно, поглядим, что там впереди. Пока надо эту ночь пережить. Дозорных назначь. Хотя я сам, я этих шалопаев лучше знаю. Тон его становится ворчливым, и благодаря этому натянутая тетива внутри Эммы рвется, и становится легче дышать. – Я рада, – твердо и уверенно сжимает она ему предплечье, без сомнений заглядывая в глаза, – что ты здесь. Очень рада. Это нужно было сказать. Она не хотела прощаться с ним так, как все же простилась. И вот ей дан шанс все исправить. Август хмыкает. – Еще бы ты была не рада, – отшучивается он и продолжает уже серьезно: – Я не держу на тебя зла, Эмма. Я сделал то, что должен был. Как и ты. И мы оба получили по заслугам. Он кивает и уходит, говоря, что принесет добытое мясо, чтобы состряпать суп на обед. Эмма смотрит ему вслед, удивляясь, как он, с его-то ногой, еще может охотиться. Впрочем, чтобы сплести силки, много сил не требуется. А у них ведь и оружие есть… Внезапно дают о себе знать ноги. С непроизвольным стоном Эмма поджимает сначала одну, затем вторую, затем, не выдержав, садится прямо на землю и стаскивает обувь. Подошвы красные, стертые, кое-где сочится кровь. Эмма осторожно трогает вздувшуюся горячую кожу пальцем и кривится, понимая, что завтра все будет гораздо хуже. Как же не вовремя! За спиной раздаются шаги. Эмма оборачивается и искренне улыбается, сразу забывая о своей проблеме. – Ты нашла нам уютную комнатку? – играет она бровями, но Регина, присаживаясь рядом на корточки, не торопится отвечать шуткой на шутку. Она смотрит на ноги Эммы, которые та смущенно пытается спрятать, и говорит: – Надо промыть и перевязать. Сегодня уже никуда не пойдешь, а завтра видно будет. Вставай. Она встает первая и подает руку. Эмма морщится, но делать нечего, да и Регина права: ноги запускать нельзя. Особенно, если учесть, сколько еще им, возможно, предстоит пройти. С помощью Регины Эмма кое-как добирается до дома и, войдя внутрь, вздрагивает от леденящего холода, тут же прилипнувшего к ней со всех сторон. Здание промозглое и сырое, ничего удивительного в этом, конечно же, нет, однако теперь уже хочется какого-никакого тепла. Едва Эмма успевает попечалиться по этому поводу, как следом за ними входит Лилит с целой охапкой дров, а за ней торопливо подскакивает Роксана, таща хворост. – К ночи прогреется, – уверенно обещает Лилит и, заметив взгляд Эммы, успокаивающе говорит: – Никто из них сегодня не побежит за нами. Там другие проблемы, уж поверь мне. Эмма верит – а что еще ей остается? Даже если она сейчас выйдет на улицу и призовет всех подняться и двигаться дальше, кто пойдет? Скорее всего, никто. Ну, может быть, Регина и Лилит с Роксаной. Робин. Август. А остальные предпочтут остаться, потому что усталость уже наверняка как следует навалилась на плечи и спину. Регина приносит воду в старой, потрескавшейся от времени деревянной миске. Оглядывается, не находит того, что ищет, и уверенно отрывает от подола туники лоскут ткани. Эмма, успевшая присесть у окна, пораженно ахает и выпрямляется. – Ты что?! – восклицает она. – Неужто взяла с собой сменную одежду? Регина поджимает губы и велит: – Ноги вытяни. Она садится рядом с Эммой и укладывает ее ноги себе на колени, затем принимается осторожно протирать их влажной тряпицей. Вода ледяная, Эмма корчится от неприятных ощущений, которые, впрочем, проходят очень быстро, и вот уже ступням становится полегче. Лилит, растапливающая камин, через плечо поглядывает на Эмму и о чем-то негромко переговаривается с Роксаной. Та, в конце концов, одобрительно кивает и уходит, прикрыв за собой дверь. Только тогда Лилит, убедившись, что огонь вроде держится и не собирается тухнуть, встает, потягиваясь, и говорит будто бы между прочим: – Что будем делать с Мэриан? Я не предлагаю размышлять по поводу погони, об этом подумаем завтра, но с этой надо решать сейчас. Эмма, которой только что стало так хорошо, обреченно прикрывает глаза. Мэриан, Мэриан… Да что с ней можно сделать?! Гул в ногах поднимается выше и обосновывается под сердцем, тревожит его, теребит и щиплет, не дает успокоиться. – Ее надо убить, – подает голос Регина, и совершенно не заметно, чтобы она переживала по поводу своего предложения. Эмма пораженно смотрит на нее и еще больше поражается, когда Лилит согласно кивает. – Это единственный выход, – будто бы принимается оправдываться та, едва замечает взгляд Эммы. – Ты же понимаешь, что изгнанием ничего не решить. Она либо вернется, либо отправится прямиком в Тускул и выдаст нас римлянам. Конечно, Лилит права. Конечно, Регина не обязана переживать, предлагая организовать чью-то смерть. Конечно, все они в таком положении, когда приходится думать и решать на несколько шагов вперед и распоряжаться чужими жизнями, чтобы сохранить все остальное. Но… Но Эмма все еще помнит, чья Мэриан жена, а потому не находит в себе сил, чтобы согласиться. Она качает головой. – Я уверена, что есть другой выход. Регина устремляет на нее взгляд. – То, что тебе так повезло с Августом, – вкрадчиво произносит она, – совершенно не означает, что так же случится с Мэриан. Я бы поставила все, что имею, на то, что она уже сегодня ночью попытается перерезать тебе горло. Эмма невольно сглатывает. Холод, обосновавшийся в голосе Регины, полосует по венам, едва-едва не взрезая их острыми льдинками. Видимо, она меняется в лице, потому что Регина склоняется к ней и, коснувшись ладонью плеча, шепчет: – Ты знаешь, что я права, Эмма. Даже не пытайся найти в себе ту милую и хорошую Эмму, которая, я точно знаю, еще живет в тебе. Она нам пригодится, но не сейчас. Растерянная Эмма получает длинный сладкий поцелуй, от которого кружится голова, и на выдохе признает, что Регина, конечно же, права: решительно и бесповоротно. Пожалеть сейчас безумицу, возможно, означает лишиться кого-то другого, более полезного и менее опасного. Да и сама Эмма не слишком-то хочет отправляться в загробный мир, тем более, при сомнениях в его существовании. – Я решу вопрос, – обещает Лилит и быстро выходит на улицу. Эмма провожает ее все еще сомневающимся взглядом и вздрагивает, когда холодные пальцы Регины касаются ее подбородка. – Посмотри на меня, – мягко просит Регина. Эмма смотрит и практически тонет в темной глубине карих глаз, так близко они от нее. – Я не хочу сегодня ночью постоянно просыпаться от любого шороха, – тихо говорит Регина, ресницы ее трепещут. Эмма сглатывает, с жадностью ловя брошенный намек. – От чего же ты хочешь просыпаться? – хрипло интересуется она, позволяя себе думать о чем-то другом, нежели о плачевном положении беглецов. Она может отвлечься ненадолго, ей просто нужно это сделать, нет никакой нужды в том, чтобы изводить себя тягостными мыслями из раза в раз. Лилит обо всем позаботится, хорошо, что есть Лилит, которая может… Когда Регина снова целует ее, Эмма забывает обо всем. Есть только они, только их губы, прижатые друг к другу, только их дыхание, сливающееся воедино. Ничего за пределами этого дома, за пределами продрогших стен и пустых окон. Эмма запускает руки в волосы Регины, сжимает их, пропускает пряди между пальцами и бормочет, улучив момент: – Я счастлива, что ты здесь, со мной. Она хочет сказать, что лишилась бы покоя вовек, останься Регина в пылающем Тускуле, но никто больше не разрешает ей говорить, и это самый сладостный запрет из тех, что когда-либо доставался Эмме. Мелькает мысль, что таким образом Регина отвлекает ее – и от зудящих ног, и от дурных мыслей, – но такой способ приятен, а потому отказываться от него Эмма не спешит и с превеликой радостью теряет себя в поцелуях. А потом утыкается Регине в шею и шепчет, едва не задыхаясь от нежности: – Я думала, ты всерьез хотела оставить меня… думала, что… – Тшшш, – доносится сверху голос Регины. – Я никогда не была уверена в том, что готова расстаться с тобой. Эмме, расслабленной и согревшейся, требуется время, чтобы понять, что к чему, и тогда сладкая дрожь пробегает по телу, и сердце замирает, чтобы моментально снова пуститься вскачь. – Так ты говоришь, – она очень старается, чтобы голос не дрожал, – что любишь меня? Она уже слышала эти слова от Регины, но для нее они по-прежнему звучат как впервые, и она готова слушать их снова и снова. Вот только никто не собирается выполнять это ее желание. – Так я говорю то, что говорю, Эмма с северных гор, не пытайся поймать меня на слове. Возможно, если бы их разговор продолжился, Эмма умудрилась бы разозлить Регину и испортить такое замечательное настроение, однако в этот момент дверь в дом открывается, и внутрь входят Роксана с Лилит, вместе смеющиеся над чем-то. – А вот и обед! – торжественно приподнимает дымящийся котелок Лилит, продолжая улыбаться. – Готова спорить, кто-то из вас зверски проголодался! Эмма усмехается, отстраняется от Регины и кивает, снова позволяя себе раствориться в чужом тепле. Пока она не выходит наружу, у нее все в порядке. У них. Пусть так будет как можно дольше.