Te amo est verum

Qui seminat mala, metet mala сеющий зло, зло пожнёт

Лес или не лес, но на лошадях двигаться вперед, видимо, все же проще, чем пешком. Во всяком случае, вот уже сколько времени прошло, а Эмма что-то не замечает, чтобы расстояние между ними и бандитами сократилось. Она снова стерла ноги до крови, и на самом деле это весьма мешает идти, однако она стискивает зубы и все равно идет. Лилит то и дело спрашивает, не пора ли сделать привал, но Эмма сердито мотает головой и даже не оглядывается. – Кто устал – пусть проваливает! – огрызается она на очередное предложение отдохнуть и много позже замечает, как поредела их некогда многочисленная группа. – Люди устали, – мрачно отзывается Робин, видя вопросительный взгляд. – Мы не можем заставлять их делать то, что они не хотят. Мы им не хозяева. И Эмма очень внезапно и очень остро сожалеет об этом. Возникшая в поле зрения Лилит внушительно говорит: – Эмма, надо перевести дух. Уже даже я устала. Если мы сейчас себя загоним, то никому от этого лучше не станет, уж поверь. Внутри Эмма еще хочет сопротивляться, внутри у нее все кричит о том, что она пройдет сколько угодно, лишь бы вытащить Регину из лап этого сумасшедшего, но голова сама клонится к груди в согласном кивке. Эмма садится на ствол поваленного дерева и вытягивает ноги, почти сразу же начиная чувствовать всю боль. Хочется кричать, но она позволяет себе лишь негромкий стон, который остальные, кажется, принимают за нечто другое. Робин и Лилит отводят глаза и на какое-то время оставляют Эмму в покое. Она сидит, не шевелясь, позволяя ветру остужать утомленное тело, и только пытается понять, было ли в ее силах как-то изменить ход событий. По большому счету – нет. Что бы она могла сделать? Броситься под стрелу? Закричать громче? Приманить бандитов деньгами? У Регины в одиночку действительно было больше шансов заманить тех ребят в ловушку – и это сейчас Эмма понимает, что рано или поздно они бы поняли, что их водят за нос. Впрочем, за это время Эмма наверняка разыскала бы беглецов и Регина вернулась бы к ней. Если бы не проклятый Паэтус… Эмма с силой жмурит глаза, пока под веками не принимаются прыгать оранжевые пятна. Все шло так хорошо! Надо же было ему появиться! У Эммы нет никаких сомнений, что при следующей встрече она убьет его. И за то, что он посмел поднять на Регину руку, в первую очередь. Она обещала ему это? Обещала. Что ж, вероятно, он позабыл. Набрался смелости, шастая по лесам в компании таких же отверженных героев, не принятых обществом. Ярости отчего-то нет. Только холодная уверенность в предстоящем. И все же Эмма вздрагивает, когда кто-то садится рядом с ней, и, поворачивая голову, видит Августа. – Я тут ни при чем, – бурчит он сходу, глядя в сторону, и нет нужды долго гадать, что именно он имеет в виду. – Охотно верю, – глухо отзывается Эмма. – После всего, что наворотил твой любовник… Она не продолжает, замечая гримасу боли и презрения на лице Августа. Бывший наставник проводит ладонью по щеке, яростно трет ее, пока она не становится красной. Потом говорит: – Веришь или нет, но сейчас я бы и сам его… Он умолкает, а Эмма давит кровожадную улыбку. Никого ей сейчас не жалко. Всех бы подставила, лишь бы вернуть Регину. И Август, как бы там ни было, свою лепту во все это внес. Кто тогда провел Паэтуса в дом? Кто защищал его и говорил, что он не так уж и плох? Кто был к нему ближе всех и не нашел в себе сил, чтобы предотвратить хоть что-то из того, что Паэтус натворил? И Роланд мог бы быть жив, и Мэриан, и Регине не пришлось бы обрезать свои волосы. Смутно Эмма понимает, что, окажись она в такой же ситуации, вряд ли бы смогла сделать больше, чем Август, но сердце требует мести, а в подобных желаниях мало смысла, зато много несвязностей, и лишь конечная цель мнится очень четкой и легкодоступной. – Думай, – велит она Августу. – Куда они могли поехать? Она понимает, что лес большой, но не может же здесь быть бесконечное количество дорог и тропок. Август снова трет лицо, будто пытается содрать с него кожу. – В Тускул они не вернутся, – хмуро произносит он. – Здесь осядут где-то. Да уже осели, наверняка, не могут же они столько времени просто по лесу на лошадях скакать туда-сюда. Он хмыкает, но Эмма ухмылку не поддерживает. Вместо этого она говорит спокойно и размеренно: – Он выстрелил в Регину. Ты ведь понимаешь, что я с ним за это сделаю? Она не смотрит на Августа. Не хочет видеть его лицо, не хочет заглядывать ему в глаза. Ей просто нужно, чтобы он понял. На этот раз Паэтус живым не уйдет. Ни при каких условиях. Август ничего не отвечает. Молчит, и молчание его тяжело оседает на плечах вместе с прерывистым дыханием. Эмма по-прежнему смотрит в сторону. Ответа особо и не ждет и совершенно не удивляется, когда Август, так и не сказав ни слова, поднимается и уходит, хромая сильнее обычного. Место его тут же занимает Лилит, и от ее тепла Эмма немного оттаивает – настолько, что позволяет себе сказать: – Все мы можем возвращаться в Тускул. Завоеватель навел там свои порядки. Рабов не тронут – ни бывших, ни настоящих. Лилит хмыкает – почти, как Август. – Выходит, зря убегали? Эмма косится на нее, не собираясь ничего отвечать. Ее дело – сообщить. А уж принимать решение каждый будет самостоятельно. Какое-то время они сидят молча, потом Лилит вздыхает и зачем-то начинает рассказывать, как уводила людей из деревни. Эмма слушает без особой охоты, поглощенная желанием прямо сейчас сорваться с места и побежать за Региной, но ноги продолжают болеть. И поэтому спокойный голос Лилит постепенно становится тем, за что можно уцепиться и немного отвлечься. – …почти никто не возражал. Робин рассказал про охотников, которых вы с ним убили в лесу, и мало кому захотелось проверять удачу и ждать кого-то нового, кто захочет проверить, что там, среди заброшенных домов. Вы с Региной ушли ночью, мы снялись с места утром. Неподалеку отсюда есть пещеры, там довольно узкий и опасный проход, но так даже лучше: никто чужой не пройдет незамеченным, даже если хорошо постарается. Лилит умолкает, переводя дыхание, и тонким прутом чертит какие-то символы на песке под ногами. В тех символах Эмма отчего-то угадывает смутные очертания северных рун и, невольно вздрогнув, спешит спросить: – Почему решили вернуться в деревню? Да еще таким количеством? – Робин будто почуял что-то. Сначала хотел ограничиться мной и парой гладиаторов, но вызвались очень многие. Робину доверяют, ты же знаешь. Да и римлян, думаю, хотелось проучить, так-то… Лилит со значением смотрит на Эмму, и обе они кивают друг другу, будто деля между собой какое-то тайное знание. – Что ж, – бормочет Эмма, наклоняясь и, наконец, освобождая правую ногу от гнета обуви, – вы пришли вовремя. Еще бы немного… Она умолкает, понимая, что на самом деле они опоздали. Чуть пораньше – и Регине не пришлось бы выходить. Чуть пораньше – и Паэтус бы развернул коня. Чуть пораньше – и… Наступает черед левой ноги. Эмма с поразительным спокойствием смотрит на кровавые мозоли: собственная физическая боль волнует ее сейчас меньше всего. Она и босиком дальше пойдет, и поползет, если придется. Зато Лилит с тревогой склоняется над ранами. – Попортишь так ноги, – качает она головой сокрушенно и, оборачиваясь, подзывает кого-то из тех, кто не успел уйти обратно в пещеры, устав от бесплодной погони. Невысокий коренастый мужчина подносит флягу с водой и, мельком бросив взгляд на беду Эммы, советует: – Мох* приложи. На болотах растет, такой красноватый или желтый цвет у него. Хорошо заживляет, все мои им пользуются. Эмма хмуро смотрит на мужчину, тот пожимает плечами и умолкает, уходя. Лилит же выглядит заинтересованной, передает флягу, а сама поднимается и бросает: – Скоро вернусь. Эмма смотрит ей вслед, не говоря ни слова, затем осторожно принимается обмывать ноги, зачем-то вспоминая, как не так давно это делала Регина. У нее это явно получалось лучше. Эмма морщится – от холодной воды и от вновь нагрянувшей боли – и тратит столько времени, что успевает вернуться Лилит с охапкой того самого мха, о котором говорил бывший раб: во всяком случае, по цвету похоже. – Ну и? – мрачно и без воодушевления произносит Эмма. – Чем ты мне его приматывать будешь? Или сам присохнет? Лилит поджимает губы и демонстрирует невесть откуда взявшиеся длинные полосы грязноватой материи. – Ногу вытяни, – командует она. – Правую давай. Эмма сомневается в успехе, но Лилит настроена решительно. Присев на корточки, она споро домывает кожу, покрытую лопнувшими пузырьками, встряхивает мох, избавляясь от веточек и грязи, и аккуратно прикладывает его, плотно заматывая тряпками. Эмма все еще не понимает, как с таким сооружением сможет сделать хотя бы шаг, но не противится: неприятные ощущения довольно быстро сменяются на противоположные, прохлада освежает и забирает боль – по крайней мере, на время. Лилит управляется с одной ногой и приступает ко второй, а закончив и полюбовавшись на дело своих рук, весело заявляет: – Вот теперь совсем все по-другому! – Спасибо, – бормочет Эмма, не рискуя подниматься. Ей кажется, что едва она пошевелится, как все тут же отвалится. Лилит, впрочем, и не торопит ее, снова садится рядом, отряхивая руки, и спрашивает: – Так что там с кораблем? Эмма косится на нее. – Он-то ведь и не нужен, по большому счету, – чуть удивленно отвечает она. – Если Тускул занят Завоевателем, то рабам можно остаться там. Никто их не выгонит. Лилит насмешливо смотрит на Эмму и качает головой. – Это все потому, что мысли твои бродят вокруг Регины, – вздыхает она. – Ну, сама-то подумай. Кто захочет жить там, где все напоминает о рабстве? Да и римляне никуда не уйдут. Каждый день сталкиваться с бывшими хозяевами? Помнить о клейме, которое станет жечь при встрече? Бояться, что придет Цезарь, и все вернется на круги своя? Она снова качает головой, а Эмма понимает, что действительно сказала глупость. Сама-то ведь она бы ни за что там не осталась. – С кораблем порядок, – глухо отзывается она, не обижаясь на прямоту Лилит. – Наута ждет, готов вывезти всех, кто пожелает. Безусловно, она утаивает часть правды о том, что Наута в городе, покуда его не выгнал Завоеватель. Но вот уж это от нее совершенно не зависит. Кто хочет – пусть возвращается прямо сейчас, она пойдет за Региной, и вряд ли кто должен этому удивиться. Лилит кивает. – Сообщу остальным. Она снова уходит, а Эмма, пользуясь моментом, воровато оглядывается и, немного помешкав, стремительно прячет свои драгоценности в пустой ствол, на котором сидит. Эта затея пришла ей в голову только что и не слишком-то нравится, но тащить их дальше с собой… Наверняка предстоит драка, а в пылу сражения никто не предскажет, что может случиться. Эмма планирует вернуться, она точно верит, что все получится, а значит, может немного облегчить себе дорогу. Она рискует? Безусловно. Но сейчас вся ее жизнь – один сплошной риск. И ничего с этим не поделаешь. Закончив со схроном, Эмма наблюдает, как и без того сильно поредевшая группа беглецов становится еще меньше: после тихой беседы с Лилит почти все уходят – кто-то быстрее, кто-то медленнее, кто-то оглядывается, кто-то сбегает, не чуя ног. Эмма только усмехается. Регина им не нужна, конечно же, кто бы спорил. Рабыня, ставшая госпожой… – Итак, осталось нас трое, – подводит итоги вернувшаяся Лилит, за плечом которой маячит угрюмый Робин. Эмма кивает, но сказать ничего не успевает, слыша: – Четверо. Август выходит с другой стороны, за ним следует Галл, гудящий: «Пятеро!», – а еще чуть поодаль держится встрепанный Лепидус, добавляющий: «Шестеро!». Эмма обходит их всех пристальным взглядом и пожимает плечами, усмехаясь. – Я пока без ног, – демонстрирует она свои обмотки. Галл подходит ближе, присаживается на корточки и деловито осматривает Эмму. – Я бы отдал тебе свои сапоги, – вздыхает он, – но ты же в них утонешь… Робин почесывает отросшую бороду. Август примеривается к своему единственному сапогу. Лилит молчит. Эмме ни от кого из них не нужно подачек, она просто предупредила о том, что не сможет идти быстро, но вот голос подает Лепидус: – Мои будут в самый раз! Он стягивает обувь чуть ли не на ходу и подает Эмме, призывая примерить. У той даже мысли не возникает отказаться, и, пробормотав: «Спасибо», – она с небольшим усилием и большой осторожностью, стараясь не потревожить обмотки больше необходимого, надевает сапоги. Те и впрямь оказываются впору – не исключено, что за счет прослойки мха, но нет абсолютно никакой разницы. Чуть морщась от по-прежнему малоприятных ощущений, Эмма поднимается и начинает расхаживать из стороны в сторону, прислушиваясь к отголоскам боли. Проклятые ноги, почему они так подводят ее?! Разве не хочет она бежать спасать Регину?! Разве не должно ее тело слушаться, а не своевольничать? – Сам-то как пойдешь? – любопытствует Август, впрочем, без особого сожаления. Лепидус скалится и демонстрирует давно загрубевшие пятки. – Я в лудусе постоянно босиком бегал, – хохочет он. – Что мне ваш лес! И, словно в подтверждение своих слов, он пускается в пляс прямо по острым камням и веткам, усеявшим тропу. Все наблюдают за ним какое-то время, потом Робин спрашивает: – Сколько их там? – Около десятка, – отлично понимает вопрос Эмма. – Чуть больше, чуть меньше. Если, конечно, в деревне они были все. Робин кивает. Снова почесывает подбородок. Опускает ладонь на гладиус, заткнутый за пояс, тем же движением отзывается и Галл, и Лилит. Остановившийся Лепидус поправляет на плече лук. Эмма внезапно очень остро осознает, что у нее-то оружия и нет: кинжал не столь удобен в бою со всадниками, разве что сухожилия коням подрезать на лету, так ведь это подобраться к ним надо. Ладно, с этим разберется потом. Сначала – догнать. – Двинулись, – командует Эмма, считая, что все успели отдохнуть. Бросает последний взгляд на поваленный ствол, отмечая детали, и первой уходит по тропе.