Спасение в гибели

Исповедь хулигана Одним словом можно вытрясти все дерьмо, которое прочно засело у тебя в голове. Слово может быть неизбежным приговором, который изменит всю твою жизнь. Но для меня слово не значит ничто. Я ничего не боюсь, ничего не жду, меня нечем пугать. Я пал ниже самой глубокой бездны, и больше меня ничего не ждёт. Как-то незаметно случилось то, чего боятся все родители — я стал прямым воплощением всего самого плохого. Я тот, про кого в детстве говорили каждому: мол, не становись таким. Я тот, про чьи качества за спиной говорят с придыханием так: сплошная дизморальщина, деградация, безнравственность и бездушие, даже жестокость. Порой мне и самому кажется, что нет во мне ничего человечного. Ничего, за что можно было бы зацепиться, как за прутик утопающему. Боюсь, что я уже утонул. Утонул в собственном океане жестокости, проиграв битву за честность самому себе. Когда-то мне поставили диагноз врачи: «Посттравматический синдром», а я тогда засмеялся им в лицо. Они дьявольски глупы, ведь пытаются навязать мне свои никчёмные медицинские термины, прилепить мне клеймо, несущее позор в виде лечения. А отец у меня — человек серьёзный, согласился на что угодно, лишь бы сын «стал нормальным». Помню свой первый приём у психолога. Он спросил, скучаю ли я по маме. Я закинул ноги на стол и уставился взглядом в потолок. Отвечать не хотелось, потому что мне было действительно безразлично. Психолог спросил: «Было ли у Вас желание ударить или унизить кого-то в отместку за маму?», а в ответ я показал ему средний палец. Не потому что был занозой в заднице или озабоченным. Он просто надоел мне. Выходя из кабинета, я уже знал: диагноз подтвердят, и все потому, что немного свалял дурака. Подыграл им. Сделал вид, что я действительно тяжело болен. По сути, вся медицинская система — сплошная фальшь, а доктора — идиоты, которые думают, что все знают о подростках. То, что они называют «юношеским максимализмом», не является таковым в принципе. Нет такого понятия. Я был убеждён в своих мыслях тогда, у меня были свои принципы и своя мораль, свои правила, по которым я учился жить. Некоторые коррективы в них вносил не в меру строгий отец — но я принимал их. Взрослея, я набивал шишки, а набивая шишки, учился жить. Познал все уловки: понял, например, что с отцом лучше не выяснять отношений. Отец — тот человек, который на тебе в случае чего живого места не оставит, но с другой стороны — он единственный, кому ты будешь нужен посреди ночи пьяным. Он единственный на свете человек, который придёт на помощь, когда все твои друзья, с которыми можно поговорить о девушках или встрять в дикую драку, отвернутся. Меня называли тяжёлым подростком, страдающим неспособностью отпускать прошлое. Может быть, так оно и есть. А может, весь мир ошибся насчёт меня. К черту. Переводили из школы в школу, и всякий Божий раз (ах да, я же не верю в Бога, но это не столь важно) по разным причинам. Причины все не особенно приятные: устроил драку на физкультуре, сорвал урок, курил в общественном месте. Я бросал вызов всему обществу: учителям, пытающимся перевоспитать меня, ровесникам, которые крутят пальцам у виска, девушкам, которых приходится часто менять, ведь ни одна не зацепила по-настоящему. Девчонки все одинаково красивые, глупые и наивные. Всем стоит только намекнуть о каких-то чувствах, и они уже твои. А батя... Батя тяжело вздыхает, пытается понять, что со мной не так. Зайдёт, бывало, вечером мне в комнату с негромким: «Сын...». Попытается мирно поговорить о наших тесно переплетённый жизнях. Потом обязательно скажет, что маме бы это не понравилось, на что я совершенно точно рассмеюсь. Смеюсь я часто. Даже если не к месту. Однажды отец сказал, что мы люди разных поколений, но он пытается понять меня. Но рано или поздно он теряет терпение и переходит от метода пряника к кнуту: то начнёт голосить что-нибудь занудное, то руку поднимет. Отец был моим примером для подражания, моим ориентиром по жизни. С детства я впитывал речи отца: «Мой сын не должен то... а должен это... не позорь свою фамилию...». Определённые правила въелись в мою кровь как нечто неотъемлемое: никогда не плачь, не показывай эмоции, будь мужчиной. Но было кое-что, за что я ненавидел отца. Яркое воспоминание ослепляет и не даёт адекватно мыслить. Громкие крики сгорбленной, сидящей на полу заплаканной матери и тихий, металлический голос отца: «Заткнись». Она просила его только об одном: не бить ее. Под глазами у неё залегли огромные круги, чёрная тушь размазана по раскрасневшимся щекам, волосы спутаны и рассыпаны по плечам. Она выглядит жалко, в ее отчаянных движениях и попытка защититься было что-то совсем далёкое от понятия чести. И вдруг мать тихо зовёт меня по имени. Всего одно слово — и я дергаюсь, как ушибленный током, в ее сторону. «Даня...». Даня. Мое собственное имя будет звучать в ушах ещё долго. Потому что я так и не дойду до матери, так и не смогу ей ничем помочь. Наверное, за свои семнадцать лет единственное, о чем я жалею, — что так и не подошёл тогда к этой несчастной женщине. Возможно, это бы многое поменяло. Возможно, тогда сейчас на меня из зеркала не смотрел бы уставший от жизни, жестокий и равнодушный ко всему парень. Но нет. Я не подошёл к ней, черт возьми. Потому что отец спокойно и твёрдо произнёс: «Даниил, иди в свою комнату. Она получила то, что заслужила». И я... боялся своего отца. Жгучий стыд прожигает мой мозг и по сей день, мешая нормально сосредоточиться. Думаю, тот момент из детства стал отправным пунктом в бездну, из которой не было выхода. Первый шаг к приближению дьявола. Десятилетний мальчишка смотрел на свою корячившуюся от безмерной боли мать и боялся подойти к ней. Боялся... чего? Гнева отца? Удара? Нет. Слишком просто. Ведь на боль мне чисто наплевать, я перестал чувствовать её лет в восемь. Всю жизнь я боялся только одного — отцовского презрения. Я боялся услышать, что он не одобряет мои поступки, что он недоволен своим единственным сыном. Он был самым дерьмовым мужчиной на свете, и он тянул в это дерьмо своего сына. А я поддался, потому что был так чертовски глуп. И всю жизнь я буду жалеть о том дне, когда единственный любящий меня человек ушёл из моей жизни навсегда. Это был последний раз, когда я видел свою мать. Мне хотелось бы запомнить ее другой, такой молодой и счастливой девушкой, какой она была в первые годы моей жизни. Я помню это прекрасное время: мама много улыбалась, гуляла со моей и соседскими детьми, по-моему, у нас даже был кот. Сейчас я с трудом помнил о его существовании, хотя когда-то это было центром моей вселенной. Отец выбил из меня все человеческое, что когда-либо было у меня. И, кажется, сейчас я не очень-то жалею об этом. Так ведь проще жить. Те же психологи говорят, что я драчлив, потому что перевёл свою боль в единственное, что можно — в физическое насилие. Я люблю доводить своими жёлчными комментариями парней, люблю, когда они бросаются на меня с кулаками. Все тело пронзает жгучая ярость, желание отомстить, ударить в ответ сильнее, разбить лицо противника в кровь. Что-то есть в этом — когда азарт захватывает тебя полностью, злость проникает во все клеточки твоего мозга, становится частью тебя самого. Я получаю самый настоящий кайф, когда бью того, кто заслужил это. Но при этом я никогда не бил тех, кто не заслужил это — много разных грязных слов можно сказать в мой адрес, но вот только не «подонок». Секрет счастья, говорят, в умении отпускать прошлое. Моё прошлое темно, и оно не станет отпускать меня. Едва только я подумаю о том, что живу будущим, как тут же появляется какая-то маленькая мелочь, вновь и вновь возвращающая меня туда. Я не хочу становиться лучше. Я тот, кем являюсь, и уже никогда не смогу обрести ничего из того, что так мечтают увидеть во мне окружающие. Я матерюсь, как сапожник, дерусь каждый раз, когда выпадает шанс, люблю пить, дуть и курить, и мне это нравится. Меня не ждёт светлое будущее, а оно мне и не нужно. И пускай все врачи мира пойдут на хер со своими диагнозами. Это не вызов, а простая концепция моей жизни обычного блудного парня, которого ничего не ждёт. Учителя тоже идут на хер, потому что мне не нужны их осточертелые нотации и оценки. Лишь цифра на бумажке, ничего не значащая и, главное, не гарантирующая уважения со стороны отца. А если даже и гарантирующая, пошёл отец тоже на хер. Мне не нужно уважение в его глазах, я давно вырос из возраста двенадцати лет. Сейчас мне никто и ничто не нужен, и я считаю, моя сила именно в этом. В том, что я абсолютно, максимально независим от всей этой гребенной, априори погибшей планеты. Пошёл весь мир на хер. За завесой идеальной жизни Жгучая несправедливость окатывает меня с ног до головы, проникая в мой мозг, переворачивая там все мысли и оставляя горькое послевкусие. Внутри меня все трепещет, хочется просто вырвать сердце и размазать его по стене, только бы не чувствовать эту сжигающую изнутри обиду. Так не может быть. Это же... неправильно. Слова мамы все ещё звучат у меня в голове, отдаваясь долгим звоном: «Ты просто полная неудачница. Такие, как ты, не добиваются успеха. Поменьше амбиций». Почему она никогда не верит в меня? Я — гордость этой сраной школы, меня уважают даже охранники за необыкновенную исполнительности и пунктуальность. Что ещё ей надо? Я практически никуда не хожу, только и делаю, что учусь. Тошнота подкатывает в горлу, и я вспоминаю, что опять ничего не ела. Желание иметь идеальную фигуру всегда было выше естественной потребности в пище. Я все время по жизни хочу всем что-то доказать. Надоело быть правильной девочкой, которая всегда всем помогает и спасает всех из дерьма. Это не может продолжаться вечно. Ещё немного — и у меня будет нервный срыв, потому что никто не знает, что творится у меня в душе. Никто не знает, чего мне стоят эти отличные оценки, замечательная репутация и образ идеальной девушки. Никто не знает, через какой внутренний ад я прохожу, чтобы улыбаться всем этим людям для поддержки репутации. Конечно-так-и-должна-вести-себя-девочка. У меня было все, чтобы быть счастливой: обеспеченная семья, громкая фамилия, перспективы на будущее, хорошие друзья. Но я была несчастна только оттого, что во всем этом была такая огромная фальшь, что меня тошнило. Меня, к черту, просто выворачивало, когда я думала о том, насколько моя жизнь ненастоящая. Иллюзия. Фокус-покус, совсем как в цирке. Я учу историю не потому, что с детства схожу по по ней с ума. А потому, что так сказала моя мама. Я ношу аккуратные, всегда гладко выглаженные белые рубашки и строгие чёрные юбки по колено исключительно потому, что ты-же-девочка. Меня любят все учителя, потому что я умею лизать им задницу, а моя мама всегда дарит им дорогие конфеты и настоянное вино. Мои друзья со мной не потому, что они в полном восторге от моих качеств. Они рядом, потому что быть со мной — это престижно, круто, элитарно, мать твою. И среди сотни одинаково разукрашенных подруг я не знаю ни одной, что бы по-настоящему поняла и поддержала меня. И в этом есть настоящая трагедия. Мне настолько претит лицемерие, что я готова блевануть в лицо каждому, кто ещё хоть раз слащаво улыбнётся мне со словами: «Как ты классно выглядишь». На всех этих сборищах, которые так любят устраивать мои родители, нет ничего, кроме наигранной святости и скрытого блядства. Ах да, я же не ругаюсь, потому что я интеллигентная и правильная девочка. Но это не мешает мне смотреть правде в лицо. Не мешает мне разоблачать прогнившее напрочь общество, в котором я живу. Потому что нет порока хуже, чем лже-добродетель. Где-то отдаленно я слышу визгливый, до тошноты противный тонкий голос матери: «Ты выучила домашнее задание? Или ты решила стать позором нашей семьи и пойти нищебродствовать?». Искусство. Слово, которое всегда много значило для меня и всегда будет значить. С детства я умела подмечать детали, которые не видят мои близкие. Как мило вспорхнула птичка, как удивительно распустилось первые, такие чистые и, казалось бы, даже скромные ландыши, как росинки скатываются по травинкам одна за другой, словно пытаются догнать друг друга. И тогда я впервые взялась за карандаш, потом акварель. Мне хотелось передать красоту природы на бумагу, потому что мимолётные впечатления быстро проходят, а я мечтала запечатлеть где-нибудь эти моменты. Чтобы потом, как-нибудь ночью или когда будет очень грустно, пересмотреть рисунки и снова мысленно перенестись в эти секунды, когда весь мой мир замирал на одной маленькой и незаметной для остальных детали, от этого не менее волшебной. К сожалению, моим родителям это не показалось прекрасным. Я отчетливо помню, как мой отец сердито посмотрел из-за своих старомодных очков и пробурчал ужасно пошлое слово: «Дребедень». С тех пор краски стали запретом в нашем тошнотворно-идеальном доме. Конечно, я ведь в шесть лет должна была интересоваться бизнесом и менеджментом, какое рисование? Назойливый голос мамы пробился сквозь мои мысли, прервав воспоминания: «Оль, иди помой посуду». Черт. Хочется сбежать отсюда. Мне до чёртиков надоел мой чистый и невинный образ, моя лживая и насквозь пропитанная фальшью жизнь, мое окружение. Друзья считают, что они элита этого мира, что деньги все решают и только из-за высокого социального статуса они могут называться людьми с большой буквы. И меня одну тянет блевать, когда я вижу плохо прикрытое лицемерие, смешанное с безличным пафосом. Всю свою жизнь я следовала идеологии, которая служит основой "элиты", но в один день проснулась в семнадцать лет и поняла, что деньги и статус — не счастье вовсе, а изощренный вид проклятья. Сам дьявол прислал на планету больших дяденек с их громкими фамилии, чтобы они искали длинноногих девственниц, женились на них, рождали от них заранее отмеченных значком «лучшие» детей и всю жизнь тратили на пустословие и звон на хер никому не нужных монет. Знаете, что в этой ситуации самое забавное? Что основная масса людей все ещё завидуют нам. Мне. Моей жизни. Они, мать твою, не понимают, что это — гнилая и напрочь пропащие десятки лет. У меня есть все, что сделало бы счастливыми миллионы людей. Но я несчастна. И это — моя исповедь. Крик девушки-с-идеальной-жизнью. Девушки, в которую не верит собственная мать, а на людях хвалит ее за усердие. Девушки, которая просто хочет вырваться из гнета идеальности. Потому что ее от этой иллюзорной абсолютности скоро начнёт выворачивать. Если ничего не изменится, то я просто сбегу в Мексику или Париж или, быть может, в такие российские трущобы, что даже Интерпол вместе с ФСБ не найдут. Пошёл весь мир на хер. Оба не знали, что с внезапно одинаковой мысли «Пошёл весь мир на хер» начнётся их похожесть друг на друга. И тут же закончится. Но это не помешает определённой цепочке событий, которая, наверное, должна была случиться. Так или иначе.