save me (from yourself)

Палата освещена мягким дневным светом, который проникает через приоткрытое окно. Запах лекарств, столь типичный для больничных помещений, переплетается с ароматом свежих зелёных яблок. Бэкхён вдыхает его и чувствует кратковременное спокойствие. Резкий запах сильнодействующих препаратов больше не ощущается так остро: Сонхо уже не нуждается в них. Это не может не радовать. Напряжение потихоньку освобождает его мышцы, позволяя расслабиться и хоть иногда не вспоминать день операции и последовавшие адовые деньки. — В последнее время тот мальчик ко мне почти не заходит, — задумчиво произносит мужчина, взглядом обводя комнату. — «Мальчик»? — спрашивает Чунмён отца, пока передаёт тому тарелку с нарезанными яблоками. Он не понимает, о ком говорит мужчина, а потому в равной степени удивлён и насторожен. И не просто так. — Пак Чанёль, да? Чунмён несколько холодеет, — это заметить несложно. Его лицо становится более жёстким, глаза теряют былую теплоту, словно одно упоминание этого имени пробуждает в нём старые, незажившие раны. От такого вида анестезиолог не сдерживает усмешки. Мён всегда был излишне эмпатичным. — Ты слишком добр к моим сотрудникам, знаешь? — Чунмён отводит взгляд. Его губы сжаты в тонкую линию, но он изо всех сил старается сохранить самообладание. — Боишься, что я подберу его, как Бэкхёна? — откровенно веселится Сонхо. — Папа, — неодобрительно смотрит он, пока ранее упомянутый пытается сдержать очередную усмешку. Чунмён глубоко вздыхает, стараясь подавить накатывающую волну тревоги. Бэкхён знает, что Чунмён просто-напросто обижен. За то, к чему он даже не имеет никакого отношения. За то, что никогда не ощущал на себе. Бэкхён знает, что Чунмён болеет вместо него. Впрочем, в очередной раз говорить об этом он не собирается. Только если шатен не выйдет за грань. (Он этого определённо не сделает.) — А что? Он весёлый малый, да и пора бы ему уже спасибо сказать. — За что? Ким-старший смотрит на сына с лёгкой улыбкой, но в глазах появляется тень разочарования. — За операцию, неблагодарный ты ребёнок. Нож едва не выпадает из рук заведующего хирурга. Он с ужасом смотрит на отца: его глаза расширены от шока, а руки начинают слегка дрожать. Бэкхён отстранённо думает, что живёт в цирке. Дамбо, Чунмён, Сонхо, Сехун — на самом деле, те ещё клоуны. — Хённи, как думаешь, какую главную ошибку совершил «великий» глава хирургического отделения Ким Чунмён? — вдруг спрашивает аджосси с лукавой улыбкой, решив немного разрядить обстановку. Его голос звучит легко и непринуждённо, словно он пытается вернуть разговор в более приятное русло. — Родился? — как будто бы незаинтересованно бросает он. — Как ты узнал, пап? — глухо спрашивает Мён. — Я что же, не знаю, как мой сын накладывает швы? И сколько человек из хирургов могли бы провести «Лабиринт»? — Ох, — только и может ответить Чунмён, поражённый внезапным откровением. Его голос звучит тихо и смущённо: он не ожидал, что его так легко раскроют. — Бэкхён, ты разве не должен был сказать ему покинуть свой пост? — с напускной серьёзностью произносит Сонхо. — Я что, его мамочка? — летит усталое из губ, — не ругай его уж слишком. Хотя…нет. Ругай, но не сейчас. Сначала полное спокойствие. Тебе нельзя нервничать. — Бэк! — протестует Чунмён, но в его голосе слышится лишь усталость и смирение. Он знает, что отец прав. Знает, но всё же… «Я не понимаю, как ты можешь оставаться таким спокойным» — брюнет кожей чувствует невысказанный вопрос. Бросает насмешливый взгляд на названного брата. Кто сказал, что он спокоен? *** Ближе к вечеру хирург нехотя покидает палату: работать всё ещё надо, а у него запланированная операция. Ему становится всё сложнее уходить из палаты отца: Бэкхён знает, что всему виной тревога. Паранойя во всей красе. Чунмён боится, что однажды он заглянет к отцу, а тот снова будет не способен двигаться и говорить. Будет заперт в собственном теле. Единственное, что приносит ему облегчение — это то, что Бэкхён с ним солидарен. Этот страх они делят пополам. Сидя на краю больничной койки, Сонхо наблюдает за выражением лица названного сына. Тишину тревожит мягкий голос: — И долго ты планируешь прятаться у меня? — вопрос внезапно вырывает анестезиолога из цепких лап его мыслей. Он вздрагивает и встречается взглядом с Сонхо, на лице которого играет слабая улыбка. — «Прятаться»? Чушь. Фраза отражается в голове насмешливым «какая гнусная ложь». — Хённи, ты выходишь только в операционные. И даже не ходишь в кабинет. А ты обожаешь свой кабинет. И «логово». — Мне просто нужна тишина, — пытается оправдаться он. Однако правда в том, что ему определённо нужна дистанция с Пак Чанёлем. Потому что эта образовавшаяся связь ему абсолютно не нравится. По какой-то причине последняя мысль вызывает дискомфорт. Так ли это? — В моей палате? — не отступает бывший хирург, приподнимая брови. Палата стала проходным двором, и это правда. Друзья и знакомые больного то и дело приходили, чтобы навести суету. Здесь нет спасения от хаоса. А от его воплощения — вполне. — Хочу наблюдать за тобой больше. — О, дорогой, ты же знаешь, что я быстро иду на поправку. Сонхо улыбается, замечая, как Бэкхён прикусывает губу и хмурится. Верно. Если поначалу восстановление аджосси было достаточно медленным (но нормальным для его состояния), то сейчас он явно ставит какие-то рекорды. Столько внимания ему точно не нужно. Весьма глупо оправдываться его болячками. Сонхо слегка склоняет голову, его глаза блестят любопытством. — Ты выглядишь так, словно злишься на что-то. — Потому что так и есть. Как бы это ни было смешно, в этот раз он злится на самого себя. *** С каких пор это всё началось? Вопрос висит в воздухе, тревожа Бэкхёна каждый раз, когда он остаётся наедине с мыслями. С тех ли, когда под аккомпанемент льющейся воды Бэкхён признал в новом хирурге — ЕГО? А, быть может, с тех, когда тот спасал того мальчика, так сильно (не)похожего на самого Бэкхёна? Или это произошло совсем недавно: когда они лежали на песке, и были близки, как никогда раньше? (Неужели с того треклятого дождливого дня?) У брюнета не было ответа. Как бы он ни искал его, как бы ни рыскал по своей памяти, легче не становилось. Вся его жизнь стала воплощением фразы «не знаю». И это беспокоит его куда меньше, чем тот факт, что Чёртов жар уже проник под кожу. Взвалив папки на свой рабочий стол, Бэкхён закрывает глаза, чтобы посчитать хотя бы до пяти. Он не может не думать. Не может отключить свой мозг хотя бы на минуту. Даже зарывшись с головой в работу, на задворках он слышит голос. «Я просто хочу, чтобы ты был здесь». Это проблема, которую нужно решить как можно скорее. Если он оставит всё как есть… (А что будет?) Эта мысль преследует его, не давая покоя. Бэкхён снова и снова пытается найти выход, но каждый раз в голову приходит лишь одно неутешительное предположение. Возможно, он сгорит. *** Обжигающе горячий кофе касается языка, что контрастирует с едва тёплыми стенками стакана. Чанёль медленно отпивает американо, вглядываясь в пустоту. Чувствует, как тепло медленно разливается по телу, будто пытаясь согреть его изнутри. Возможно, ему только кажется. Совсем немного кажется, но… Бён Бэкхён что, его избегает? Который день он работает с другими хирургами. Не появляется в общих помещениях. В своём, чёрт возьми, кабинете. Даже Сехун, который в больнице без году неделя (если считать его второй «срок»), со смехом поинтересовался, не стал ли он причиной раскола между ними двумя. Не расстались ли они! (Какой абсурд). И, как бы невзначай, упомянул, что видит местного гения довольно часто. Всё возвращается к началу, и Чанёля это не устраивает. На его лице проступает раздражение — он сжимает в руках бумажный стаканчик, пытаясь успокоиться. Разве у него есть право злиться? Он бросает более ненужный предмет в мусорку, отталкивается от стены рядом с кофейным автоматом и уже собирается направиться в ординаторскую. Работа, работа и ещё раз работа. Она-то и поможет ему отвлечься. (Кажется, трудоголизм Бэкхёна и вправду заразен.) — Господин Ким? — Пак не верит своим глазам, когда встречает того, выезжающего на коляске из лифта. Одного. Бывший хирург достаточно тепло одет: светло-серый свитер с высоким воротом, тёмные спортивные брюки и мягкие тапочки. На коленях лежит светлый уютный шерстяной плед. Мужчина замирает, словно нашкодивший ребёнок. Его глаза расширены, а пальцы нервно теребят край пледа. Взгляд полон беспокойства и смущения, словно его поймали на месте преступления. — Слава богу, это ты, — облегчённо выдыхает Сонхо, расслабляясь в кресле. Его плечи опускаются, и он чуть улыбается, — знаешь, как мне уже надоели те двое? Чанёль не сдерживает ответную улыбку. Состояние мужчины заметно улучшилось: лицо посветлело, в глазах появилась прежняя искра, и он выглядит гораздо бодрее, чем раньше. Лёгкий румянец на щеках и оживлённость в глазах придают ему почти юношеский вид. — Добрый вечер. Как вы себя чувствуете? — Добрый-добрый, — кивает он, — лучше. Гораздо лучше. Лечение помогает, ведь у Бэкхённи золотые руки. Но ты и сам знаешь. Занят? — Для вас всегда «нет». — Уу, вот поэтому ты мне нравишься. Манеры получше, чем у моих сыновей, — смеётся Ким. «Моих сыновей» звучит так тепло, что у Чанёля щемит сердце. — Вы куда-то собираетесь? — О да, я хочу на улицу. Составишь мне компанию? — глаза Сонхо блестят от предвкушения, как у ребёнка, получившего долгожданный подарок. — Как вам удалось сбежать из палаты? Он берётся за ручки коляски, выражая безмолвное согласие. Чувствует, как тепло его рук согревает прохладную резину. — Воспользовался случаем. Чунмённи слишком сильно переживает обо мне, а Бэкхён сказал, что улица — это слишком рано. Пак вздыхает. Нет, не рано. Эти двое явно злоупотребляют своей властью. Чанёль с Сонхо очень скоро покидают стены больницы. Перед их глазами открывается вид на небольшой сквер. Насколько шатену известно, его сделали, чтобы у пациентов была возможность отдохнуть и насладиться природой. Узкая, но ухоженная дорожка, выложенная брусчаткой, извивается между клумбами с яркими цветами и зелёными кустарниками. Вдоль неё стоят скамейки — некоторые из них заняты пациентами и их близкими. Сквер украшен цветущими деревьями — ещё пара дней, и цветение закончится. Особое внимание привлекают вишни: их ветви, усыпанные розовыми и белыми цветами, склоняются над дорожками, образуя своеобразные арки. Лепестки медленно опадают на землю, словно снежинки, и покрывают тропинки розоватым ковром. Аромат цветов наполняет воздух, принося чувство спокойствия и умиротворения. Чанёль старается сильно не торопиться и не отвлекает больного разговорами. Ким давно не был на улице и наверняка соскучился по свежему воздуху. Если прогулка быстро закончится, он, вероятно, расстроится. Лишь когда они оказываются достаточно далеко от людей, выезжают на небольшую смотровую площадку в конце сквера, Сонхо произносит: — Я должен сказать тебе «спасибо». За «Лабиринт». — Не думаю, что будет уместно сказать «не за что», — Пак неспеша толкает коляску, — но я рад, что всё прошло гладко. Сейчас шатен знает — это меньшее, что он мог сделать для Бэкхёна. Сонхо смотрит в сторону ближайшего моста, и его глаза задерживаются на знакомом пейзаже. В зрачках проблёскивает что-то ностальгическое. Мост в предзакатном свете выглядит удивительно живописно. Его металлические конструкции, обычно холодные и строгие, сейчас окрашены в тёплые золотисто-оранжевые оттенки заходящего солнца. Лучи играют на гладких поверхностях металла, отражаясь и создавая мягкие блики, словно мост покрыт драгоценным металлом. По нему непрерывным потоком движутся автомобили, их фары загораются, постепенно сливаясь с тёплыми красками предзакатного света. Шум моторов и гул шин создают ритмичную симфонию города, которая, несмотря на свою монотонность, придаёт мосту странное очарование. Сейчас он такой живой, но тогда… — Знаешь, примерно в это время, лет десять назад, я встретил Бэкхёна. Вон там, — проговаривает Сонхо, не отрывая взгляд от представшей картины. Ёль поворачивает голову в сторону дороги, на мост, что сотни раз проезжал на машине. — На мосту? — немного озадаченно произносит он. Мужчина грустно улыбается. Кто бы мог подумать, правда? Что они могли встретить друг друга именно там. — Верно. Я прогуливался перед ночной сменой в круглосуточный, пытался хоть как-то взбодриться. Думал, быстренько сбегаю в 7-Eleven и вернусь. Раньше я никогда не ходил так далеко – перебивался ближайшими супермаркетами, но в тот день что-то заставило меня пойти через мост. Тогда-то я и увидел его: скрюченного, продрогшего, такого…маленького. Опустив взгляд на свои руки, Пак сжимает их на ручках коляски. — Я был в ужасе, когда впервые заставил его посмотреть на меня. Хённи был больше похож на призрака. С точно таким же призрачным желанием жить в глазах. Из груди мужчины вырывается тяжёлый вздох. Воспоминания словно оживают в его мыслях. Он до сих пор помнит каждую деталь их первой встречи, как будто это было вчера. — Он был младше моего родного сына всего на пару лет, но ему не хватало всего. Роста, веса, мышц. Его губа не переставала кровоточить. Не сказать, что там была серьёзная рана, просто…все его ссадины выглядели так, будто они не заживают уже долгое время, — продолжает Ким, — если бы я оставил его там, он бы умер. О, он определённо собирался умереть в этот день. Что-то похожее на хрип слетает с губ мужчины. В нём сокрыта вся горечь ещё непроизнесённых слов. — А хуже всего, что он даже не был напуган. Чанёль прикусывает щёку. На его лице проявляется то ли сочувствие, то ли непонятная грусть и беспокойство. Он слушает внимательно, стараясь не пропустить ни единого слова. — Как вы…спасли его? На губах бывшего хирурга проявляется тяжёлая усмешка. — «Спас»? Вот уж точно не про меня. Я не знал, что мне с ним делать. Я просто отвёл его сюда, в Ёхан. Думал, что смогу помочь ему хотя бы физически. Подлатаю и отправлю домой…Кто же знал, что он влюбится в больницу. У него появился смысл, но… Но даже когда он нашёл причину жить, он оставался... мёртвым. Боже, я не знаю, как это объяснить. Он подпустил меня к себе. Подпустил Чунмёна. Но между нами всё равно всегда была стена. Войти в его крепость было никому не под силу. «Было»? Про себя отмечает шатен, и Сонхо поясняет: — До тебя. Как же я был рад, увидев его реакцию на тебя. Он смотрел на тебя, и... Чувствовал. Проживал. И даже сейчас... В его глазах я вижу жизнь. Ким прав. Если задуматься об их первой встрече после стольких лет и сравнить с тем Бэкхёном, которого он знает сейчас — это два разных человека. Он всё ещё не слишком вежлив, но хотя бы позволяет помогать себе. А ещё больше не источает безразличие или ледяную злость. По сравнению с прошлым, этот Бэкхён спокоен. Он достаточно эмоционален и относительно легко идёт на контакт. Всё ещё язва, но уже без корки льда. — Он никогда не говорил так много, как сейчас. Не злился по личным причинам, не улыбался, потому что был рад, не волновался, если дело не касалось чьего-то здоровья. Он всегда был одинаковым вне зависимости от ситуации. Меня это…беспокоило. Стены, что он выстроил вокруг себя, казались непробиваемыми. — Это моя вина. Вам стоит злиться на меня за это. Признание Сонхо — почему-то гораздо легче, чем себе. Возможно, именно поэтому Бэкхён подпустил к себе мужчину. В Киме было что-то такое…абсолютно родное. Даже для него. Пожилой мужчина усмехается. Он знает. Это осознание поражает Чанёля. Откуда? Ни один из его сыновей не мог об этом рассказать. Они бы не стали. Бэкхён бы… — Меня не беспокоят дела детей. Это ваши разборки, о которых я знаю только в общих чертах. — Но… — Пак в корне не согласен. Он чувствует, что хочет пережить гнев бывшего хирурга. Чувствует, что он его заслужил. Не может быть такого, чтобы столь любящий отец даже не злился на него. А если и может, то… Как? — Ты думаешь, что это только твоя вина, но взрослые всегда видят всё иначе, — качает головой Ким. «Взрослые». Что ж для него они и вправду дети. — Тогда Бэкхёну нужна была срочная помощь. Обычно в этом состоянии люди балансируют на грани. Боятся того, что с ними могут сделать. Боятся того, что они могут сделать с собой. Но Хённи смотрел тьме прямо в глаза. Знаешь, что сказал его отец, когда я пришёл, чтобы поговорить с ними? Объяснить ситуацию с Бэкхёном? Чанёль молчит. Почему они вдруг заговорили об этом? Сонхо кривит губы. — Он сказал, что у него нет сына. Больше нет. Чанёль шумно вдыхает. — А его мама? — Она пыталась возражать. Всё, чего я добился, – это письменной расписки от неё, что я могу быть его временным опекуном. Ничтожная бумажка, юридически ничего не стоящая… Уходя, Бэкхён не проронил и слезинки. Он даже не попрощался с ними, он просто…стоял и молчал. Признаюсь, я видел много безразличия к чужим жизням за годы работы, Чанёль. Но это было... — Дико,— шепчет Чанёль, чувствуя, как щиплет глаза, — от него отказались, — Судя по всему, задолго от этого. Чанёль отворачивается, чувствуя, что эта история для него слишком. Вот почему Бэкхён говорил, что не всем повезло, как ему. Вот почему Бэкхён говорил, что не похож на того мальчика. Но это… — Ничего бы не было, если бы его родители хоть раз встали на его сторону, — продолжает Ким, — всё решила бы одна протянутая рука от семьи. Всего одна... В итоге именно Сонхо стал такой «рукой». — Мой отец подкупал их, — хрипло произносит Пак, — чтобы они ничего не рассказывали. О том, что было в школе. Не подавали заявления в полицию и… — А ты мог бы представить, что ты оказался в такой ситуации? Согласился бы твой отец на подобное? Шатен мотает головой. Нет. Конечно, нет. — Он бы разорвал в клочья этих людей. Сонхо одобрительно кивает. Он бы поступил так же. Даже Чанёль бы поступил так же. — Простите, я… — он закрывает лицо руками. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Чёрт. — Всё хорошо. Я понимаю. Сонхо не лукавил, когда сказал, что это не его дело. Потому что знает ли Чанёль об этом или нет, но именно он тот, кто в итоге выдернул Бэкхёна из стазиса. Кто выдернул его в жизнь. Кто показал ему, что тот может чувствовать всё что угодно. Что он всё ещё не погребён под землёй, а впереди столько всего интересного. «Удивительный мир» — думается ему, пока он с лёгкой улыбкой делает вид, что не слышит тихих слёз врача, разменявшего третий десяток. Просто, не глядя, похлопывает его по руке. В мире есть столько двойственных вещей. Врач может как спасти, так и угробить пациента. Человек, который много лет разрушал другого, совершенно внезапно может его спасти.