Чаша терпения имеет свойство переполняться

Снова крики, маты и грохот раздавались из двухэтажного дома на самой окраине Сноудина. Хоть жестокость и была привычна в этом мире, а да и все уже привыкли к утреннему шуму из этого дома, монстры все равно обходили его десятой дорогой. Жили в этом доме братья-скелеты, реально скелеты, вот самые настоящие при настоящие, зуб даю. Жители прекрасно помнили как несколько лет назад эти двое появились в городе, сначала их отношения были довольно теплыми, на удивление монстров, но потом левую глазницу младшего пересек шрам и в нем как будто перемкнуло. Он стал грубым и злым, если и находились смельчаки попытавшиеся обидеть его, то они быстро перевелись. Когда младший скелет бросил вызов капитану королевский гвардии — Андайн, все подумали что он спятил, но когда спустя несколько лет изнуряющих тренировок и постоянных драк, Папайрус, именно так звали младшего, завалил эту рыбину и стал новым Капитаном, челюсти у всех отвисли знатно. Даже его старший брат некоторое время ходил в прострации, ведь и сам не очень то и верил, что у Папса это получится, да и больше считал это желание детской, а затем и подростковой блажью. Но видать тот просто послал общественное мнение нахуй и сделал это. Вот тогда его и начали по-настоящему побаиваться. Вернемся из далеких или не очень воспоминаний, к происходящему, а именно к орущему на своего брата Папайрусу. — Гадкая псина, ты меня уже конкретно так подзаебал! Ведешь себя как свинья! Сильный пинок и дверь со всего размаху впечатывается в стену. Именно так началось утро Санса, старшего из братьев. Он неохотно выплыл из своего сна, в котором он натягивает младшего братишку на свой хуй. Санс не знал откуда это взялось подобные желания, потому что натянуть Папса хотелось не только во снах, но и на яву. Он только предполагал с чем было это связано, толи с тем что Папайрус был единственный монстр-скелет на все подземелье, не считая самого старшего, толи с тем, младший так или иначе всегда находится рядом. Старший все хуже мог контролировать себя, когда рядом оказывались, покрытые многочисленными шрамами, косточки долговязого. Ему хотелось провести по всем этим шрамам острыми кончиками фаланг, чтоб глубоко, до крови, чтоб перекрыть все эти чужие отметины своими. Санс, приподняв голову, сонно посмотрел на Разрушителя своего бухого спокойствия. — Из-за твоей комнаты, уже весь дом бухлом, горчицей и грязными носками провонял! — И вам с добрым утром, Босс. — Пошел нахуй, мелкий пиздюк! Громко топая, долговязый подошёл к полулежащему скелету и схватил его за ошейник, вздергивая над кроватью, от чего старший придушенно матюгнулся и схватился руками за мерзкую полоску кожи, закрепленную на его шее. — Ты немедленно приберешься в своем свинарнике и причем в рекордно короткие сроки, так как от поста тебя никто не освобождал!! — Б-бл…лять…б-босс…да вы…издив-ваетесь… — Я объяснил на недоступном для тебя уровне, псина? — голос стал тихим и хриплым, что очень сильно испугало старшего и он почувствовал как по его спине ползут грехи. — Что ж…тогда я попытаюсь переобъяснить… Санс почувствовал резкую смену положения и в следующий момент оказался уткнут лицом в кучу своих грязных носков. Его переносица больно встретилась с какой-то бутылкой притаившейся в мусоре. Глазницы старшего шокировано распахнулись, его тыкали лицом в устроенный беспорядок, как напрудившего щенка. — Так тебе более понятно? Последовал кивок. — Отлично. У тебя полчаса. Младший отпустил ошейник и ушел из комнаты, не заметив как за ним проследили угрожающе горящие зрачки старшего. Тот мог стерпеть от Папайруса многое. Но чаша терпения переполнилась.