Не касаясь

Феликсу нравилось, когда мама гладила его по голове, перебирая пряди, путая идеально уложенную прическу семилетнего сына. Феликсу нравилось, когда мама дергала его за щечки, говоря, какой у нее красивый сын, а после, держа за запястья, говорила, что, когда он вырастет, девушки будут бегать за ним табуном и выбор будущей любви у него будет огромный. И смеялась под возмущения сына, что никого, кроме мамы, он любить не собирается. — Когда-нибудь ты полюбишь какую-то девушку больше, чем меня, и забудешь свою маму. Но он не слушал. Феликсу нравилось, когда мама широко улыбалась, хлопая в ладоши, когда он наизусть трактовал небольшие отрывки из обожаемой мамой «Двенадцатой ночи» Шекспира. Феликс любил дарить ей подарки. В любой день недели, даже на свой День рождения. И мама была счастлива, принимая его чуть неровную, помятую, но искренне сделанную фигурку оригами в виде лебедя. Феликс не знал ненависти. До определенного момента. До десяти лет он был не опорочен этими темными чувствами, но, смотря на то, как развевается белое платье матери, Феликс понял: он ее всегда ненавидел. Ведь только искренняя сука могла повеситься на десятый День рождения сына. И Феликсу стали отвратительны любые прикосновения, ему хотелось содрать с себя кожу, если кто-то к нему хоть чуть-чуть, но прикоснулся. И только психиатр удерживал его от этой манящей идеи. А Габриэль с ужасом наблюдал, как когда-то божьего одуванчика поглощает тьма. Габриэль не узнавал своего сына в этом шестнадцатилетнем парне, который был полностью в черном. И Габриэль возненавидел собственного сына, поняв, что тот просто жалок. И эта дрянь не имеет никаких прав. И Феликса отправляют в обычную школу. И Феликс молчит, ничего не говорит и гневно сияет глазами, залезая на заднее сиденье в машине. Ублюдок. Феликс возненавидел школу с первого момента. Ведь все пытались прикоснуться к нему, а он дрожал от ненависти.