По-родительски

      На могилу матери Ловино всегда приносит восемь маргариток. Маргаритки — потому что это были её любимые цветы, восемь — потому что столько было ему, когда она умерла. Через два дня маргаритки засыхают; «Мёртвым — мёртвое», — думает Ловино и тут же вспоминает о том, что дома снова увидит живое воплощение матери.       От этого никуда не сбежать. Каждый день перед глазами — её тёмные волосы, тонкие руки, широкие старомодные платья. Каждый день она спрашивает его, как у него дела, готовит ему пиццу или спагетти, треплет по непослушным волосам и — улыбается-улыбается-улыбается. Это его мать и не его одновременно. Внутри она, несмотря ни на что, остаётся всего лишь тётей Кармен, а тётя Кармен — совсем не мать Ловино.       Она натягивает на лицо слабую улыбку, меняет откровенные наряды на закрытые платья старого покроя, старательно осветляет кожу (потому что мать Ловино была бледнее её), убирает свои прекрасные волосы в строгую косу — и её почти не отличить от умершей сестры. Ловино знает: она делает это для него. Ему нужна мать — Кармен становится ею, учится говорить тихо, подавляет эмоции, влезает в её кожу, но изменения не касаются её внутри. Внутри она по-прежнему весёлая Кармен, человек-солнце; она не умеет грустить, не умеет задумчиво смотреть вдаль, опустив ресницы, не умеет относиться к Ловино с безразличием.       Он чувствует ложь, чувствует, что она целиком и полностью состоит из фальши, что она погрязла в ней и сама не помнит, кто же она. Кармен вплетает в волосы красную розу, а не светлые маргаритки, и последние сомнения Ловино без следа рассеиваются. Роза — страсть, всепоглощающий огонь («Кого она любит?»), маргаритки — нежная и искренняя любовь («Не ко мне», — горько усмехается Ловино, вспоминая своего близнеца Феличиано, живущего у других людей).       Он возвращается с кладбища домой, и навстречу ему выбегает тётя Кармен, тут же крепко прижимающая его к себе. Она выше его, и, когда он чуть сгибается в её объятиях, его лицо утыкается ей в грудь (а фигура у неё, как назло, отлично развита). К щекам позорно приливает кровь, он хватает ртом воздух и молится, чтобы Кармен ничего не заметила. Она всегда делает это, не понимая, что Ловино уже шестнадцать, что такие объятия вызывают только неловкость и смущение с его стороны.       Но ведь это так по-родительски.       — Ты в порядке? — Кармен отстраняет его от себя и внимательно всматривается в его красное лицо.       — В порядке, — бурчит Ловино. Он скрывает свои чувства за напускной грубостью, особенно отыгрываясь на тёте и — сердце при этой мысли начинает бешено стучать — дяде.       Дядя — вот кто истинное отражение его матери.       Антонио — близнец Кармен. С виду они практически одинаковые (если не учитывать то, что они всё-таки разнополые близнецы), но Ловино видит, что между ними огромная пропасть. Кармен притворяется, не снимает с себя маску другого человека и готова обнимать и целовать Ловино целый день; Антонио не строит из себя никого, кроме самого себя, и обращает на Ловино мало внимания — в этом он копия его матери, которую Ловино пытался догнать всю свою жизнь и которая так и осталась для него недосягаемой.       С самого прибытия к дяде и тёте он выпутывается из объятий Кармен и её липких, как паутина, поцелуев, тянется к Антонио (или к матери?), но он всегда остаётся на несколько шагов впереди племянника, и рука Ловино, протянутая к нему, каждый раз бессильно падает.       Антонио хранит в фотоальбоме засушенные маргаритки, и Ловино вспоминает: маргаритки — символ чистой любви (и снова не к нему — дяде больше нравится Феличиано; всем Феличиано нравится больше, кроме Кармен). Чувства Ловино к дяде — вовсе не чувства племянника; это отголосок далёкой любви к матери, на которой он хотел жениться в глубоком детстве, смешанный с любовью другого рода, от которой хочется отмыться или просто сбежать, спрятать пылающие уши, не выдать её неровным дыханием и учащённым сердцебиением. Ловино не какой-то извращенец, но в его душе красный смешивается с белым, сыновняя нежность — с дикой страстью.       Он падает, в панике стараясь зацепиться хоть за что-нибудь, и, кроме тёти, рядом никого не оказывается.       Кармен смотрит на него — не из-под опущенных ресниц, а так, открыто и прямо. Они вечно находятся друг от друга на расстоянии «всё в порядке», преодолеть которое оба не в состоянии. Она делает то, что делала уже много раз, — целует Ловино в губы. По-другому Кармен не умеет, но ведь это так по-родительски, что нет никакой причины сдерживать себя.       Вопреки этому, краснеет не только Ловино, но и она сама.       Он глядит исподлобья и в первый раз не вытирает губы после её поцелуя. И вдруг он всё-всё понимает: и розу в волосах, и объятия, и то, почему она копирует его мать. Вопрос «кого она любит?» теряет свой смысл, потому что Кармен любит его, и это сродни любви Ловино к дяде. Она играет в его мать, сама себя убеждает в том, что всё это так по-родительски, но       по-родительски ли?       Ловино тяжело вздыхает. Стоит лишь закрыть глаза, и сходство Кармен с Антонио станет поразительным даже сквозь маску, которую тётя упорно не желает снять. Ловино никогда не сможет быть с дядей, потому что слабый образ матери будет всегда появляться на его месте; если он поддастся другим, неправильным чувствам, это будет оскорблением её памяти — а она выше этого, выше страстей и красных роз. Но Кармен — нет. У неё губы Антонио, она влюблена в Ловино, и он должен решить, как ему поступить с её чувствами. Ловино делает свой выбор (потому что у неё губы Антонио).       «Мёртвым — мёртвое, — думает он, — живым — живое», — и маска Кармен разлетается засохшими маргаритками. Пусть мать живёт в Антонио, пусть щемит сердце, пусть красный мешается с белым — Ловино спасает Кармен, чтобы спасти хоть кого-то (спасать мать слишком поздно, себя — бесполезно, а Антонио это не нужно).       Если падать — то на самое дно.       На дне Ловино обнимает Кармен и целует её — в губы, но видит перед собой не её — Антонио. И это почему-то кажется ему нормальным.       (Ведь это так по-сыновьи, чёрт возьми).