Слуга двух господ

Хуан Борджиа смотрит на привязанного к кровати мужчину — Мигеля де Кореллу, наёмника, привезённого им из Испании и в Риме ставшего известным как дон Микелетто, — с глумливой, полной самодовольства ухмылкой. Один из лучших убийц, обманутый вероломной девкой, поверивший, что она привязывает его руки к спинке кровати, собираясь попрыгать на нём верхом! Что, сильно приятно лежать теперь перед своим бывшим господином с позорно спущенными штанами и торчащим из них членом? Хуан опускает золотой дукат в вырез платья ожидающей Фиаметты, прихватывает её пальцами за подбородок и награждает коротким, но крепким поцелуем. Нельзя сказать, чтобы он был так уж сильно очарован бывшей любовницей Чезаре, — но ему доставляет удовольствие думать, что она считает его привлекательнее младшего брата. Да, они расстались ещё в Пизе, и с момента приезда Фиаметты в Рим Чезаре не выказывает ей ничего, кроме равнодушия, и едва удостаивает взглядом, когда они случайно сталкиваются в трактире Ваноццы; но всегда можно убедить себя, что равнодушие Чезаре — лишь маска, и даже если Фиаметта ему наскучила, то всё равно ему неприятно, что теперь она стала любовницей Хуана. Пару раз Хуан задавался вопросом, для чего Фиаметта последовала за его братом в Вечный Город. Надеялась вернуть? Хотела, чтобы он признал их сына? А может, с самого начала рассчитывала назло бывшему любовнику забраться в постель к его брату? Впрочем, какая разница. В любом случае, Фиаметта оказалась не самым худшим дополнением к списку его любовниц — и к тому же сослужила хорошую службу, заманив в ловушку предателя де Кореллу, переметнувшегося от Хуана к Чезаре. Мигель всегда был осмотрителен — но, похоже, Фиаметте удалось ввести его в заблуждение своей кажущейся простотой. Оказывается, не так плохо, когда женщина, что состоит у тебя в сообщницах, не обладает внешностью дорогой шлюхи. Хуан кивает в сторону двери, и Фиаметта, поняв приказ, подхватывает юбки и поспешно выскальзывает из маленькой комнатки. На привязанного Мигеля она старается не смотреть — боится, что он запомнит её лицо и позже решит отомстить (хотя едва ли Мигель де Корелла опустится до мести женщине), или же испытывает угрызения совести? Что ж — он заплатил ей более чем достаточно, чтобы она быстро забыла о своём предательстве. Хуан снова переводит взгляд на Мигеля и чувствует прилив — не столько ярости, сколько обиды. Ему было бы плевать, будь де Корелла обычным наёмником, — да, он хорош в своём деле, но даже лучшему из убийц можно найти замену. Хочет служить не полководцу в сияющих доспехах, а клирику в рясе, — на здоровье. Может даже пойти в охранники к Лукреции, караулить её, пока она молится в часовне, и помогать держать пяльца для вышивания. Но обычным наёмником Мигель для Хуана не был — и Хуан сильно подозревает, что не стал он таковым и для Чезаре. В Испании всё было по-другому. В те времена де Корелла не задавался вопросом, насколько хороший из Хуана выйдет военачальник; он следовал за своим господином молчаливой тенью, когда тот отправлялся искать приключений на улицах ночной Барселоны, вызволял из оказавшихся опасными драк и утешал, если Хуан не чувствовал, что вышел из этих драк победителем… …и как любовник Хуан его тоже более чем устраивал. Нахлынувшие воспоминания едва не заставляют Хуана заскрипеть зубами от досады. Да, он считал их связь не более чем приятным развлечением, придававшим остроту обычным взаимоотношениям господина и слуги, — и вдвойне пикантным было то, что господин отдавался слуге. Хуан всегда предпочитал женщин, но в содомском грехе была своя прелесть; к тому же, Мигелю он мог доверять так, как никогда бы не доверился другому мужчине, — и знать, что де Корелла не из тех, кто будет хвастаться по кабакам, что допущен к хозяйскому заду. Держит ли он язык за зубами до сих пор? Или, как большинство наёмников, верен только тому господину, которому служит на данный момент, — и, быть может, уже растрепал Чезаре, что трахал его старшего брата? А Чезаре — злорадствует ли он, что слуга и любовник Хуана предпочёл его? Несомненно, злорадствует — раз уж сам Хуан злорадствует даже по поводу Фиаметты! А ведь он дорожил Мигелем не в пример больше, чем Чезаре — девкой из Пизы; и братцу-кардиналу об этом известно… Разумеется — о, разумеется, Мигель теперь трахает Чезаре, как прежде трахал его. Младший братец только с виду кажется примерным святошей… И он, бесспорно, красив — Хуан даже сам порой задумывался о красоте брата больше, чем следовало. Должно быть, де Корелле захотелось более юного любовника (пусть Чезаре и младше Хуана всего на год)… меньше похожего на мужчину. Потому он и сбежал к Чезаре — а вовсе не потому, что тот показался ему более талантливым политиком и командиром. Хуан не знает, какое предположение оскорбляет его больше — что Мигель счёл Чезаре более достойным или что он повёлся на более юное лицо и худощавое тело. Де Корелла смотрит на него, больше не пытаясь вырваться — верёвка крепкая, а узлы Фиаметта, как выяснилось, вязать умеет. Золотые глаза поблёскивают в прорезях плотной кожаной маски, которую он прежде снимал только наедине с Хуаном (снимает ли с Чезаре?..); возбуждённый член по-прежнему выглядывает из расшнурованных штанов. Ну надо же. Фиаметта ушла, а у него не упало… что, до сих пор стоит на Хуана?.. Даже после того, как распробовал Чезаре? — Что, не рад меня видеть? — Хуан ухмыляется шире, глядя в золотисто-карие глаза Мигеля. — Или, — его взгляд снова падает на набухшую красную головку члена, блестящую от смазки, — всё-таки рад? — Я… — Мигель тоже заставляет себя коротко усмехнуться, — немного не ожидал вас увидеть, ваша светлость. — Ваша светлость, — повторяет Хуан, и губы позорно вздрагивают от обиды. — Прежде ты звал меня по имени. — Времена изменились, ваша светлость. Не думаю, что смею звать по имени старшего брата своего нынешнего господина. Хуан с присвистом втягивает воздух сквозь зубы. Напоминание о Чезаре — всё ещё по-юношески худощавом Чезаре с прозрачно-серыми глазами, Чезаре, который, несмотря на то, что носит рясу, раз за разом выказывает себя более умелым командиром, — действует на него как красная тряпка на быка. — Нынешнего господина, значит, — он подходит к Мигелю, берёт его за плечи, нависает сверху. — А его — его ты зовёшь по имени? Чезаре — зовёшь? — Ваша светлость, кому бы из вас двоих я не служил, — на поставленный вопрос Мигель так и не отвечает, — я всё равно служу семье Борджиа. Вы оба — вы и ваш брат — одинаково подчиняетесь своему отцу, его святейшеству Папе, и исполняете его волю. — А в постели? — Хуан перебрасывает ногу через Мигеля, забирается на него верхом, как не раз и не два забирался до того, как между ними встал Чезаре; садится прямо на горячий возбуждённый член, который отчётливо чувствуется сквозь шёлковые панталоны. — В постели мы одинаково подчиняемся тебе? Кто из нас лучше — я или он? Он понравился тебе больше, да… — Хуан ёрзает на члене Мигеля, и теперь настаёт черёд того выдохнуть сквозь зубы, — мой младший братец? Но я… — он наклоняется к Мигелю совсем близко, так, что губы почти касаются губ, — я всё равно нравлюсь, верно? Девчонка ушла, а у тебя всё так же стоит… ведь не потому, что ты вспоминаешь её или Чезаре? На меня стоит, да? На меня? — Хуан… — хрипло произносит Мигель, и у Борджиа вырывается короткий смешок — всё-таки ему удалось заставить бывшего любовника забыть официальное «ваша светлость». — Можно ли сравнивать… — член, прижимающийся к ягодицам Хуана сквозь панталоны, становится, кажется, ещё твёрже, — двоих сыновей одного отца? Вы слишком разные… и в то же время — слишком схожи между собой… — Но ты выбрал его, — бормочет Хуан. Просовывает руку в распахнутый ворот простой чёрной рубахи Мигеля, начинает поглаживать покрытую густыми тёмными волосами грудь. — Он — моложе, не спорю… более юный, менее мужественный… но меня — всё равно хочешь, да? Всё равно? — Вас обоих нельзя не хотеть, — тихо говорит Мигель, и Хуан ему верит. Да, Мигель так и не сказал, почему предпочёл Чезаре, — но если быть честным, этого признания Хуан и не ожидал от него добиться. Гораздо важнее — Мигель не стал пытаться отрицать, что ложится с Чезаре, как прежде ложился с Хуаном. — И вас, — Хуан уже почти не отдаёт себя отчёта в своих словах; они льются неудержимым, слишком искренним потоком, пока он, приподнявшись на коленях, поспешно распутывает завязки собственных штанов и сдёргивает их на бёдра. — Тебя… и моего брата… Я даже могу тебя понять… он хорош, да… я бы его сам… — Хуан сплёвывает на ладонь, проводит рукой по члену Мигеля; ещё раз сплюнув, наспех мажет себе между ягодиц. — Но он — мой брат… потому и не решаюсь… до сих пор не решался… а зря… надо бы… Давай, — он снова вцепляется в плечи Мигеля, замирает над ним, чувствуя, как головка члена касается входа. — Давай, скажи ещё раз. Скажи моё имя. — Хуан, — повторяет де Корелла — и приподнимает бёдра, подаваясь навстречу Хуану, когда тот с коротким приглушённым стоном опускается на его член. — Горячий, — выдыхает Хуан, чувствуя, как болезненно пульсируют, растягиваясь, отвыкшие от проникновения мышцы заднего прохода. — Горячий… как и раньше… приятно… проклятье, как же приятно… Мигель… Он начинает двигаться, приподнимаясь и опускаясь, постепенно наращивая темп, постанывая от боли и удовольствия. Мигель время от времени выдыхает что-то на испанском — то ласковые слова, то проклятия, — как выдыхал всякий раз, когда Хуан отдавался ему прежде; и от этого сладкие волны, прокатывающиеся по телу, становятся ещё острее. В какой-то миг Хуан до боли крепко прижимается ртом ко рту Мигеля; дыхание смешивается, языки сплетаются, и два хриплых стона сливаются воедино. — Поласкаешь меня? — спрашивает Хуан, скользя губами по щетинистому подбородку Мигеля, касаясь края маски, которую в этот раз так и не снял. — Если отвяжу… одну руку… поласкаешь? Де Корелла быстро кивает, и Хуан, чертыхаясь, начинает сражаться с тщательно завязанными Фиаметтой узлами. Ладонь Мигеля — всё такая же жёсткая и шершавая от мозолей, какой он её помнит, — касается его паха, нащупывает ноющий от возбуждения член, обхватывает его, начинает ласкать, не всегда попадая в такт движениям Хуана. Борджиа стонет громче; член наёмника каждый раз почти полностью выскальзывает из его прохода, оставляя внутри только головку, и снова погружается по основание, вызывая в теле новый всплеск острого наслаждения. Очередная волна удовольствия оказывается особенно сильной, Хуан, не сдержавшись, стонет в голос — и выплёскивается в руку Мигеля, пряча лицо во влажной от пота выемке между его плечом и шеей, и заставляя себя снова опуститься на пульсирующий ствол. У Мигеля тоже вырывается полустон-полурычание, и Хуан крепче вжимается лицом в его плечо, чувствуя, как внутри становится горячо и мокро. Медленно, не слишком доверяя дрожащим ногам, он слезает с Мигеля, натягивает панталоны, начинает зашнуровывать их непослушными пальцами. Мигель, тоже молча, отвязывает свою вторую руку, поднимается с кровати, начинает оправлять одежду. — Это был не последний раз, — говорит Хуан, встретившись взглядом с де Кореллой, — и в голосе помимо воли слышится не столько приказ, сколько просьба. Мигель коротко усмехается. Подходит к Хуану вплотную, сжимает пальцами его загривок и крепко целует в губы. Видела бы Фиаметта. — Не последний, ваша светлость, — подтверждает Мигель, и титул больше не звучит обидно. Мигель отвешивает Хуану короткий поклон, берёт свою потрёпанную шляпу, с которой не желает расставаться, несмотря на то, что на заработанные у Борджиа дукаты мог бы одеться не хуже венецианского купца, и выходит из комнаты. Хуан проводит языком по припухшим от грубых поцелуев губам и усмехается. Интересно, как отреагирует Чезаре, если узнает, что так полюбившийся ему наёмник трахает не только его, но и его брата? Когда Хуан сказал ему про Фиаметту, Чезаре только равнодушно пожал плечами и бросил «Ты собираешься хвастаться мне каждой своей новой шлюхой, брат?»… но Мигель — не Фиаметта. До Фиаметты Чезаре, судя по всему, и впрямь больше нет дела — а вот к Мигелю он, похоже, привязался всерьёз. Чезаре. Заносчивый братец-кардинал. Слишком гордый… слишком красивый. Чезаре — и Мигель. Мигеля Хуан не потерял — пусть тот и состоит теперь на службе у его брата. Всё верно — кого бы де Корелла не называл господином, в конечном итоге он всё равно служит семье Борджиа. Их цели — это цели их отца; следовательно, едины. А хочет… хочет Мигель их обоих. И Хуан — Хуан тоже… — Я тебе всё расскажу, братишка, — бормочет Хуан, берясь за ручку двери. — Как на исповеди… ты же у нас церковник, верно? Всё расскажу… И посмотрим, что ты тогда скажешь.