За каждым вдохом

За каждым твоим вдохом, За каждым твоим движением, За каждым нарушенным тобою обещанием, За каждым твоим шагом Я буду наблюдать.

      Девочка под номером одиннадцать день за днём всё меньше верит в таинственное «скоро».       Хоппер говорит, что это настанет. Хоппер говорит, что оно придёт, и тогда они увидятся. Хоппер говорит: «Не будь глупой, следуй правилам, это всё ради твоей защиты». Девочка под номером одиннадцать ему верит, потому что больше делать нечего, и день за днём она проводит в тихом тёплом доме под надзором ламп и голосами телевизора. Девочка под номером одиннадцать знает только то, что никогда не сможет целиком доверять кому-либо, даже если это Хоппер, даже если это…       Нет. Майку она доверяет. Доверяла, во всяком случае, пока их не разлучили. Девочка под номером одиннадцать со вздохом закрывает глаза, но даже так перед взором встаёт его лицо. Улыбка. Тоска. Потерянное выражение тёмных глаз, тихий расстроенный голос — он зовёт её им каждый вечер, и она каждый вечер приходит его услышать.       Одиннадцать бесконечно далеко. Одиннадцать бесконечно близко.       Она садится напротив, так, чтобы видеть его до чёрточки, и в темноте и мраке собственного разума силуэт покинутого мальчика с рацией кажется настоящим символом спасения. Одиннадцать слушает, как он зовёт её, и не может сдержать дрожи в пальцах, когда пытается его коснуться.       Но — он рассыпается цветастым дымом, улетучивается, и она вновь остаётся одна.       Одиннадцать в молчаливой покорности принимает лекции Хоппера на тему того, как опасно тратить силы на короткие мгновения контакта. Одиннадцать склоняет голову, но думает она о другом. Она вновь и вновь вспоминает, что Майк говорит: она ему нужна. Майк по ней скучает.       Друзья не лгут. Он не лжёт, он никогда ей не лгал. Он обещал ей, что не расскажет взрослым, он пошёл ради этого на риск; он не выдал её папе, не выдал её плохим людям, он не предал её, даже когда потерял. Майк не лжёт, потому что он её друг.       Даже если считает, что она мертва.       Одиннадцать ночь за ночью крадётся в тихий угол свой, находит нужную волну, различимую ею лишь частоту, и вновь стягивает голову тугой чёрной повязкой. Она садится напротив Майка и смотрит на него — долго, горестно, внимательно. Она видит, как день за днём его меняют. Майк потерянный, Майк не выглядит счастливым.       Ему больше ничего не угрожает, но он всё равно не счастлив.       Одиннадцать зовёт его, но он не слышит, и она вновь открывает глаза со слезами на ресницах, кровь из носа утирает и выслушивает всё то же самое от своего вечного надзирателя Хоппера.       Они, наверно, увидятся совсем не скоро.       Майк вырастет. Он уже меняется: Оди наблюдает за этими изменениями с трепетом, любопытством и страхом. Он становится выше, крепче, у него меняются черты. Одиннадцать разглядывает это с удивлением и потом воспоминает: вообще-то это нормально, что люди растут.       В одной книжке, которую Хоппер читал ей на ночь, говорилось, что с возрастом люди забывают некоторые вещи.       При мысли о том, что её Майк тоже может забыть, Оди делается больно.       Но она всё же наблюдает. День за днём, неделя за неделей она приходит к тихому убежищу его подвала, где когда-то сворачивалась на одеялах, и слушает его меняющийся голос, и наблюдает за его меняющимися движениями, и ловит каждый вздох.       Майк никогда не нарушает обещаний. Майк никогда не лжёт. Майк её друг, и они никак не могут встретиться.       Одиннадцать зовёт его отчаянно, плачет в тишине одиночества и считает сутки, отмеряя с ним вместе каждый вдох, отмеряя с ним вместе каждый шаг, деля с ним всё — даже если он об этом не догадывается.

С тех пор как ты ушла, я потерян безвозвратно. Я каждую ночь мечтаю лишь о том, чтобы снова увидеть твое лицо. Я ищу повсюду, но замену тебе не найти.

      Мальчик с неколебимой верой отказывается от каждого заявления, что девочка под номером одиннадцать никогда к нему не вернётся.       Ему часто снится Оди. Мягкий голос, короткие тихие фразы, пытливый, внимательный, печальный взгляд человека, которому человеком быть не позволяли. Майк засыпает, и каждый раз перед глазами как живое встаёт лицо девочки, которую он безвозвратно потерял, которую не может отыскать, с которой не может связаться.       Это, наверное, глупо, но он по вечерам ищет ту самую частоту и говорит в рацию, представляя, что где-то там, на другом конце, она может его услышать. Майк говорит, что скучает. Майк просит послать ему весточку. Майк утверждает, что она всё ещё ему нужна, и что ему нужен всего лишь знак. Но — ничего. Вновь молчание.       Порой ему кажется, что он слышит чьё-то дыхание, порой — даже далёкий, потерянный в лабиринтах то ли Изнанки, то ли мира совсем иного голос, тонко и трепетно зовущий его по имени. Однако это ощущение быстро проходит, и Майк снова остаётся наедине с тяжким грузом печальных воспоминаний о пыли, монстре и девочке, которая не умела смеяться.       Всё идёт по-старому. Они с друзьями играют в настольные игры, плавно склоняясь в сторону автоматов. Уилл в порядке и почти пришёл в себя. Об Одиннадцать они говорят лишь изредка, когда атмосфера пронизывается кратким мгновением грусти. Ребята слова выдают медленно, неохотно, как что-то тоскливое, что больно вспоминать. Уилл говорит о ней, как о чём-то святом.       Майк говорит о ней, как о той, кого никогда и ни за что не хотел потерять, но потерял всё-таки.       Они допустили её исчезновение, но винить некого, только себя. И Майк с товарищами на эту тему не распространяется, предпочитая одинокие вечера с рацией на постеленных одеялах. Всё равно в пустые фразы не облечь того, что он чувствует. Всё равно никто из них не сожалеет о пропаже Оди так, как сожалеет Майк.       Он зовёт её каждую ночь, почти год уже, но находит лишь тишину.       Майку давно пора сдаться, но он вспоминает её лицо, глаза и улыбку — и понимает, что, возможно, не остановится никогда. Он будет искать её, даже если это его уничтожит. Он будет искать её, пока не найдёт, даже если это затянется на всю жизнь.       Он слушает шумы в рации и представляет, что она совсем близко, рядом, где-то дразнящее улыбается ему и, может, что-то говорит. Он представляет это и понимает, что лишь зря тревожит и без того израненную душу, но всё-таки представляет. Он вспоминает Оди — и не может не мечтать о встрече с ней.       Майк верит, что Одиннадцать жива. Эта вера даёт ему сил двигаться, даже если для всех она осталась лишь призраком минувшего года.       Он будет звать её, пока она не отзовётся.       Но пока что остаётся лишь фантомное ощущение её присутствия, которого быть не может. Майк отчаивается, но продолжает звать. Однажды она услышит.       Однажды…

Мне так холодно, я жажду твоих объятий. И продолжаю умолять: "Детка, детка, пожалуйста..."

      Они будут искать друг друга, даже если всё потеряют.       Когда торжествует победа, а Врата закрываются надёжно, Хоппер приносит её на руках – слабую, едва шевелящуюся, судорожно дышащую. У неё кровь по лицу размазана и копоть; у неё вид едва терпимый, потрёпанный, уставший.       Майк никогда не видел её такой прекрасной.       Её умывают, её более-менее приводят в себя, и тогда Одиннадцать понемногу, потихоньку начинает отвечать на многочисленные вопросы собравшихся товарищей. О том, что случилось после победы над Демогоргоном. О том, как она не околела в лесу. О том, как её подобрал Хоппер. О том, как она нашла семью.       Она всё ещё говорит кратко, но её голос — лучшее, что Майк когда-либо слышал. Он наслаждается каждым звуком, каждой нотой, каждым её вздохом. Он сидит так близко, что ощущает её тепло. Оди слабо наклоняет голову, её пальцы касаются неловко, застенчиво его ладони, и вот они уже держатся за руки, и тепло заставляет Майка трепетать.       Одиннадцать жива.       Одиннадцать с ним.       Всё в порядке.       Когда ребят разгоняют по домам, когда всех развозит новоявленный папочка Стив, когда Уилла, слабого и раскрасневшегося, укладывают в кровать, Хоппер всё ещё на кухне Джойс, а потому Оди и Майк наконец-то остаются вдвоём. Смотрят друг на друга — им не хватает и мгновения.       Она совсем истощена, но обнимает его так крепко, что отзывается касание почти болью. Майк прижимает её к себе так сильно, словно старается передать всё скопившееся за год. Он утыкается ей в плечо; от Оди пахнет кровью, грязью, пылью. От Оди пахнет жизнью. Одиннадцать льнёт к нему, утопая в тепле и надёжности, и они усаживаются так на пол, не разжимая рук, друг к другу отчаянно прижимаясь, не в силах даже заговорить.       Одиннадцать по имени Джейн улыбается и вздыхает с облегчением, со счастьем, которое так ждала. Она чувствует его руки — материальные — на своих плечах, его дыхание на своей шее, его безудержное тепло.       Майк закрывает глаза, целиком отдаваясь долгожданному ощущению близости, вновь и вновь напоминая ошеломлённому сердцу, что она на самом деле вернулась. Что она рядом. Что она никуда не исчезнет.       — Триста пятьдесят три, — говорит Оди.       — Триста пятьдесят три, — повторяет Майк. — Я ждал.       — Я тоже.       Они обнимают друг друга, деля на двоих одну надежду, одно счастье и одно волнительное, захватывающее головы и сердца чувство, которому оба название знают, даже если не проговаривают вслух.       Они наконец-то нашли друг друга.