Подработка

      Декабрь в этом году выдался холодным. И без того кусающий за щеки и нос морозный воздух рано утром или поздно вечером становился и вовсе невыносимым, а потому даже самые лютые мамкины гангстеры затягивали потуже шарфы. И ни насмешки корешей, ни хихиканье уличных цыпочек, которые даже в такой мороз умудрялись носить капрон, не могло поколебать их решения сохранить свои носы в тепле.       Ну, или так только казалось.       - Блять, Мирон. - Слава, в толстовке, с накинутой на плечи теплой курткой, курил около черного хода еще не открывшейся среднестатистической "Пятерочки". Но, заметив издалека приближающуюся фигуру, фыркнул так, что сигарета чуть не полетела в сугроб. - Сними нахуй этот шарф, а то ты на залупу похож.       Подошедший к веселящемуся Карелину Мирон все же стянул с носа шарф, хотя сделал он это совершенно не из-за тупой, как и все, шутки Славы.       - Холодно же, - Наверное, никогда тридцатилетний ментальный разрыватель анальных колец не звучал так по-детский обиженно.       Слава, кинув докуренную сигарету в снег, нежно похлопал Мирона по голове ладонью. Он находил в том, что Фёдоров был его ниже что-то извращенно-милое.       - Ну ладно, шарф не сильно меняет дело. На залупу ты похож всегда. - И он поскреб бритый череп ногтями, словно ища дырочку уретры. Её, что удивительно, не обнаружилось.       - Если решишь пробить мне голову для большего сходства, я тебе нахуй жопу пробью.       Мирон как-то спокойно улыбнулся, не имея ничего против прикосновений.       - Мне кажется, ты забыл, что ты это уже сделал. Глаз за глаз. - И Слава, развернувшись, исчез в черном ходе магазина. Его последнее время тянуло на черные ходы, и даже ночью он иногда рвался в них сверх меры.       Мирон же, постояв еще с минуту, вновь натянул шарф на нос и зашагал сквозь светлеющую промозглость обратно в квартиру.       В квартиру, которая за три месяца стала почти родной. Да и район, тихий и спальный, стал окутывать его своим шармом. Когда ты пашешь на работе по двенадцать часов в сутки, возвращаться сюда тошно - ведь даже название намекает что приходишь ты домой только поспать перед следующим кругом твоего личного изощренного Ада. Но, так как Мирон работал в свободном графике творца, тихие улочки и закутки ему приходились по душе. Пожалуй, летом тут будет еще великолепнее - зеленые шапки берез и ясеней, сочная трава и греющее солнце на балконе. Но до лета еще надо было дожить, а со Славой под боком это было сложно.       В середине дня он снова придет в магазин - уже без шарфа. Декабрьское солнце будет радостно отражаться в лужах подтаявшего буроватого снега и заставлять людей обниматься на покрытом коркой льда афальте.       Он придет, потому что ему скучно. Потому что он не понимает, на кой черт вроде бы исполнителю упёрлось работать в ёбанной "Пятерке". А еще чтобы, словно любящая мамочка с продленки, забрать Славу домой, ведь тот работает с шести до четырех. Но он точно не приходит туда стоять над душой и ловить на себе косые взгляды покупателей, кассиров и видеокамер, потому что скучает. И он совершенно не надеялся, что Слава тоже скучал.       - Ну вот скажи мне - нахуя? - Прошедшая мимо Мирона старушка сморщилась и смачно матернула бескультурного молодого человека. Слава, расставляющий по полкам содержимое ванных комнат, лишь покосился на Фёдорова и сморщился - то ли вопрос, повторенный не одну чертову дюжину раз достал, то ли запах химикатов резал нос.       - А нахуя ты у меня над душой постоянно стоишь?       - Ну как же, - Мирон улыбнулся своей улыбкой, которая всегда граничила с оскалом. - ты же без меня ничего не можешь. Все валится, ручки-то длинные, слушаются плохо.       Слава бы и хотел сказать что обычно Мирон, вроде как, по поводу длины его рук ничего против не имел, а на длинные пальцы так даже пару раз молился - очень скомкано, задыхаясь, и все же - но не успел. Фёдоров, словно припизднутый на голову домашний кот, опрокинул с полки только что поставленный туда Славой брикет мыла. И, как уже упомянутый кот, смотрел в паре с Карелиным, чуть склонив голову на бок, на разлетевшийся в стороны товар. Да с таким интересом смотрел, будто сейчас все эти куски мыла подскочат на ноги и пойду на него толпой с желанием попиздиться.       - Кто бы блять про руки говорил, членовек. - Но, нагнувшись, чтобы подобрать с пола товар, Слава почувствовал знакомое ощущение прижимающегося сзади тела. Резко выпрямившись, Карелин услышал за спиной болезненный стон и почувствовал перекрывающуюся внутренним удовлетворением боль в затылке - оставалось надеяться, что статный нос Фёдорова сильно не пострадал.       Весь день Карелина был наполнен такого рода домогательствами. Что удивительно, как только Слава уходил в пол пятого с работы, снимая с себя бейдж и тупую красную фирменную безрукавку, Мирон вновь становился собой - немного заботливым, немного припизднутым тридцатилетним стариком. И пусть разница в пять лет перестает ощущаться как что-то серьезное после двадцати пяти, Славе все равно нравилось подкалывать Мирона стаканами воды и одной ногой в могиле. Потому что обычно тот затыкал его поцелуями, а при таких обстоятельствах ты уже перед гетеросексуальной частью своей совести был, вроде, чист - не ты же был инициатором.       Слава не знал чем обусловлено это странное, возбужденно-веселое состояние Мирона, которое накатывало на него в магазине. Такое поведение пошло бы больше перевозбужденным тринадцатилетним соплякам. Все из-за обилия красного цвета? Или Славы в красной одежде? Мысленно он сделал себе пометку почаще ходить в красных футболках дома - так, чисто в целях эксперимента.       - Эй, Марин, там Даша просит мелочи, у неё вся вышла. - Кассирши тут были неплохие. Уставшие девушки, сводившие концы с концами; в меру злые но, посмотрев на толпы покупателей, что обращались с ними как с мусором, ты не удивлялся этому.       - Да, у меня пакетик с мелочью есть, под кассой. - Девушка посторонилась, и Карелин нагнулся, желая лишь быстрее найти чертов клад и не мешать девушке, ведь хмурые, вечно недовольные Петербуржцы шли нескончаемым потоком. Послышался громкий хлопок - и Слава, резко дернувшись назад, чуть не приложился затылком о кассу.       Удар шел явно от души и был наполнен любовью и обожанием, так как кожа на ягодицах загорелась даже несмотря на самоотверженную защиту джинсовой ткани, а хлопок произвел эффект разорвавшейся петарды - все вдруг замолчали, и лишь легкий, совершенно не подходящий такому месту джаз лился из похрипывающих колонок.       Таких выходящих за все рамки случаев было не перечесть. А Мирон неизменно делал это все с раздражающе-довольной ухмылочкой и хитрым прищуром, совершенно не обращая внимания на произведенный эффект. Хотя и так было понятно, что каждый раз этот ходячий Чарльз Ксавьер был собой очень доволен.       Ебанный эксгибиционист.       Хотя, отбрасывая теорию с возбуждением на красный цвет, можно было предполагать что Мирон просто вредничал. Это было в его натуре - мелкие тычки, когда он не мог изменить что-то по крупному. Тактика детей и особенно упрямых котов. Так что, получается, Слава мог избежать всей этой головной боли со вставанием в шесть утра и магазинным сумасшествием так вот легко - просто не устраиваясь на работу? Но Карелин тоже был упрям, а в некоторых вопросах железно стоял за свои принципы, идеи и убеждения (шоу-бизнес не в счет), а потому не слушал никаких возражений и уговоров, а так же не поддавался провокациям и саботажу.       Еще с четверть года назад они снимали целых три квартиры в центральном районе города. Затратно? Да, но зато почти исключало вероятность их нахождения. Одна квартира снималась исключительно Славой, другая - Мироном, и третья, маленькая квартирка на окраине центрального района, с подъездом в небольшом темном дворике, принадлежала им двоим. Там были слышны и жаркая полемика, и не менее жаркие стоны; громкие крики и громкая ругань; а звон разбивающейся в запале посуды обычно становился предупреждающей аккомпанировкой перед приглушенной возней и звуками влажных, слишком агрессивных и враждебных поцелуев. Хорошо, что стены у них были из настоящего камня и, хоть от них частенько сквозило холодом, зато все звуки всегда принадлежали только им.       Слава, и правда, был упрям. И в некоторых вопросах, несмотря на всю железность его воли, он был упрям по-детски, наперекор всему здравому смыслу с притопыванием ножкой. На одной жилой площади словно жили два великовозрастных ребенка с регулярным желанием потрахаться.       И, как Слава топал ножками, ставя ультиматум в переезде на новую квартиру в жопу города с обрыванием всяческих контактов с друзьями (он назвал это "отпуском от славы", хотя лично Мирон ну никак этого не чувствовал), точно так же он топал ногами, принося домой кота.       Типичнейшая картина, не правда ли? Когда маленький ребятенок тащит в квартиру уличного, ободранного блоховоза, а на отказ заливается слезами и соплями и грозится что убежит из дома с новым другом. Слава слезами не заливался, но взглядом буравил так, что еще немного - и Мирон будет заливаться собственной кровью. Но Фёдоров, знающий этот взгляд, твердо стоял на своем, стараясь не обращать внимание на завернутое в край серой толстовки мяукающее существо.       Пытаясь вразумить Славу, он припомнил с какой неохотой пускала их хозяйка квартиры. Пожилая дама точно не ожидала увидеть на пороге детину под два метра в компании со скинхедом явно еврейской национальности. Она долго хмыкала и кряхтела, осматривая их с головы до ног - для того лишь, наверняка, чтобы потом дать как можно более точный фоторобот. Много расспрашивала о личной жизни, планах на будущее и выборе именно ее квартиры. Ключи же отдавала с такой неохотой, будто под обоями у неё были спрятаны нычки - с наркотой или же с деньгами. Мирон не знал точно - лично пока не успел проверить.       И вот он стоял, напоминая Славе о нескольких заповедях, что словно в локальной Библии были прописаны большим размашистым почерком на листочке на их холодильнике:       Не арендовать другую квартиру, пока проживаете в этой.       Портрет Сталина со стены на кухне не снимать.       Не звонить на сотовый хозяйке без острой необходимости.       Каждую субботу - проверки.       Требовалось поздравлять хозяйку с каждым более-менее значимым праздником.       Вписки не устраивать.       Баб не водить.       Сервиз из шкафа не вынимать.       Если сделал что-то не так или сломал - говорить правду и готовиться к выселению.       И даже не думать о том что бы тащить в дом каких-либо животных.       Но даже после того как Мирон, не поленившийся принести с кухни этот листок, зачитал его Славе, Карелин продолжал стоять, не делая попыток выпустить животное или же развернуться и уйти. Маленькая бестия, пригревшись под укрытием толстовки, громко посапывала, и ее дыхание откликалось еле слышным урчанием. И даже грозный голос Мирона её не тревожил - она словно знала что этот долговязый парень будет стоять за неё до конца.       - Да кому какая разница что старая карга там наплела? Мы с тобой кто, сопляки какие, что б правилам следовать? И нахуй её, даже если выселит. Что, пойти некуда?       - А нахуя мы тогда вообще переезжали? - Мирон, потерявшийся в Славином отношении ко всему этому, привалился плечом к стене. Для него переезд не был чем-то тяжелым - он взял только личные вещи и не планировал много вылезать из дома, решив потратить все время в почти-одиночестве с огромной пользой. Но интерес, почему нужно было так резко подорваться, остался, и с каждым днем разгорался все сильнее.       - Надо, вот и переехали. Потом все узнаешь, - Что ж, это интриговало. А Мирон ценил интригу. Он любил её наводить, и так же любил когда её наводили вокруг него. Он, под твердым взглядом Славы, посмотрел в мутные со сна, зеленые глаза этого дитя улицы. Хоть многие и называли его скинхедом, совсем бессердечным он не был.       Отлепившись от стены, Мирон подошел к Славе и, протянув руку, закрыл за ним дверь в квартиру. А потом прошелся кончиками пальцев по грязной голове кошки.       Гуляку было решено тут же отмыть. Ну, почти тут же. Славе, как инициатору всей пиздопляски, срочно пришлось бежать в ближайший зоомаркет. Вернулся он спустя сорок минут, запыхавшийся, но довольный - как раз успел до закрытия и, кроме шампуня от блох, еще притащил две миски, чесалку, кошачий корм, лоток и даже лежанку.       - Ты ведь понимаешь что они никогда не спят в этих штуках? - Спросил Мирон с порога, без тени брезгливости прижимая грязное создание к себе и кивая на синюю в белую рыбку кошачью постель.       Мытье кота было, поистине, увлекательным действом. Бедное животное в один миг потеряло всякие крохи доверия к человеческому роду, когда его в четыре руки держали, полоскали водой, намыливали вонючим шампунем и пальцами пытались распутать колтуны и скопления блошиных яиц. Спустя час борьбы, когда соседи снизу наверняка уже были затоплены, но просто боялись соваться к двум (судя по крику бедной кошки) отчаянным живодерам, существо наконец-то было почти чистым.       Укутанная в полотенце, дрожащая кошечка представляла из себя трехцветное, зеленоглазое создание с пушистой шерстью, и Слава, исцарапанный, мокрый, но довольный, смотрел на неё с искренним детским обожанием. Матери, бывает, так не смотрят на своих новорожденных детей.       А Мирон смотрел на Славу. И думал что ради такого зрелища можно было впустить в чужую квартиру блоховоза. При том что кошка уже, по сути, блоховозом и не являлась.       Когда шерсть немного подсохла, кошку решено было вычесать. И, спустя еще полчаса, бедное животное, с независимым видом устроившись на спинке старого двуспального дивана, уснуло крепким сном. Парни, что удивительно, ограничившись лишь, в сущности, невинными потискиваниями, тоже быстро уснули.       И только Мирон, прежде чем окончательно отключиться, хмыкнул:       - И все же нахуя надо было брать лежанку. Да еще и кошачью мяту хватать.       По субботним ревизиям один из них уносил кошку из квартиры и выгуливал либо на улице за пазухой, спрятав, будто Аркенстоун, либо этажом выше квартиры. Они проветривали помещение, засовывали лоток в самый дальний угол под ванной, а кошачий корм прятали среди мешков с удобрениями на балконе. Лишь один раз они чуть не прокололись, когда старуха наступила на маленький мячик с колокольчиками внутри. Пришлось придумывать историю про нервное расстройство и как звон колокольчиков в шарике напоминает церковный набат, отчего нервы сразу приходят в норму. Ей это объяснение, кажется, понравилось.       Имя у животного было самое незамысловатое, но зато очень меткое - Кошка. Кошка была кошкой, и тут уж никто никогда не перепутает как в случае с "Мусями" и "Масями".       Несмотря на довольно красивую внешность, Кошка ничем не отличалась от своих сородичей. Она любила спать на солнышке, а в пасмурные дни - на Славином солнечном сплетении; играть с игрушками и врезаться в углы во время пробежек; орать без причины и пялиться в стены; а так же она очень любила не спать в купленной для неё лежанке. Более того, как и все кошки, она любила пялиться.       Когда Мирон, уставший за день от мозгового штурма доставлял домой не менее уставшего от быдла Славу, после чая (или чего покрепче) и быстрого ужина они как-то сами собой переходили к смелым, ни от кого не скрывающимся прикосновениям, влажным поцелуям и сталкивающимся носам.       Это не было частью их рутинной жизни. Наоборот, это было что-то, заставляющее их проживать скучную часть дня. Ради таких моментов. Ради сильных, на грани злобы, укусов, и раздраженных зализываний; ради каждодневной борьбы, когда исход всегда был предрешен - 50 на 50; ради тихих и громких стонов, мата, проклятий и множества собственнических прикосновений.       Но с появлением Кошки эти моменты стали... до одури неловкими и смешными. И, пожалуй, приобрели еще большую ценность.       - Она пялится. - Мирон шепчет это куда-то в шею распластавшемуся по дивану Славе, чуть прикусывая кожу.       - Ну и пускай. Может, ей интересно. - Слава прикусывает ухо Мирона и ведет влажную дорожку вниз, насколько позволяет его положение.       - Ты, блять, не понимаешь. Я чувствую ее взгляд. - Мирон ставит колено между ног Славы, и сжимает одной рукой чужой член, проходясь по тому несколько раз скользящими движениями.       - Я... - Карелин проходится тупыми ногтями по основанию шеи Фёдорова, плавно двигая тазом, явно желая большего - после сегодняшних склок с покупателями даже не хотелось просить и бороться за лидерство. Пускай Мирон сделает ему приятно. - Я не думаю что сейчас подходящий момент говорить о Кошке.       Кажется, это замечание сработало. Мирон поцеловал его в губы - неаккуратно и жадно, как любил и умел, - а потом, по подбородку, перешел к поцелуям на шее.       - Давай же, ну, - Торопил Карелин, уже практически весь превращаясь в одну голодную волну. - Иначе я сам тебя трахну.       И эти угрозы не были пустыми.       Он уже чувствовал у своего ануса член Короля Русского рэпа. Хотя здесь и сейчас он для него был просто Мироном Яновичем, тридцатилетней занозой в заднице, которая любит и умеет трахаться на обеих позициях, но сейчас, почему-то, как последняя сука, медлил.       - Нет, блять, я не могу! - Мирон рывком слетает с кровати и пялится в полутьму на шкафу, откуда на него поблескивают два зеленых болотных огонька. Блеск этот неживой, словно от камня, но кошка от резкого движения человека дергается в сторону, и уже становятся видны ее нос и кончики передних лап. - Слав, сними её оттуда нахуй.       Карелин, закрыв лицо ладонями, издает истерический то ли вопль, то ли смех. Мирон в тайне боится, что Слава пошлет его сейчас нахуй. В прямом или в переносном смысле - он не знает. Скажет, что хуйня это все, а Мирон просто даун. Но не может он трахаться на глазах у Кошки. Как бы он показушно не морщился, когда она заскакивала ему на колени или решала, что его голова - неплохая, но немного жесткая подушка, он воспринимал её как... ребенка. И все же, несмотря на все свои аморальные достижения, трахаться на глазах детей он был не готов.       - Ну ладно, ладно блять, - Слава, все еще посмеиваясь, с полувставшим членом, как ебанный (еще нет) укротитель котов выходит из комнаты и в кухне слышатся зваканье железной тарелки и грохот сухого питания. Кошка молнией слетает с насиженного места, и позже они могут почти спокойно продолжить уже за закрытой дверью, как настоящая, мать его, супружеская пара.       После, конечно, Слава откроет дверь, впуская Кошку внутрь и позволяя ей устроиться между его шеей и плечом, но Мирон был рад что этот странный парень с женским псевдонимом иногда входил в его положение и вообще редко, но поддавался уговорам.       Но, почему-то, не в случае с тупой, блядской работой в "Пятерке".       - Смотри какое красивое ожерелье я принес моей Сонечке! Не одну старуху за него убил! Может, оно стоит того что бы ты сейчас послал всю эту галиматью нахуй и мы пошли домой?       Карелин поднял глаза от расставляемых им продуктов и увидел донельзя довольного Фёдорова со связкой сарделек, обмотанных вокруг шеи. Иногда он чувствовал себя, как мать, взявшая на работу ребенка потому что его не с кем было оставить.       - Сегодня какой-то особенный день? Новый Год? День святого Патрика? - Слава тяжело, устало вздохнул и поморщился - сидеть на кортах треть своего рабочего дня, расставляя продукты, ему с каждой неделей нравилось все меньше и меньше.       - Второе пришествие? - Аккуратно спросил Мирон, присаживаясь рядом.       - Только если лысого из Brazzers.       - Ну иногда у нас и правда все бывает как в том порно.       Слава, встав, подбирает пустую картонную коробку - весь товар его усилиями теперь красуется аккуратными рядами на полках, - и сдергивает с шеи вставшего вслед Мирона связку около-мясных изделий.       - Слушай сюда, Раскольников. Ты сейчас разворачиваешься, и идешь положить на место свое честно нажитое богатство. - Слава передает многострадальные сардельки в руки Фёдорова, безропотно кивнувшего, но, бросив на продукты еще один взгляд, добавляет. - Только засунь их куда-нибудь пониже.       Мирон не стал говорить что он и свою сардельку засунул бы куда-нибудь пониже Славиной спины.

***

      Спустя месяц, когда они уже плавно переходят черту и оказываются в новом году, Слава будто расцветает. Мирон же все еще ничего не понимает. Весь старенький, видавший репрессии дубовый стол в их квартире забит под завязку его набросками, почти целыми текстами, и просто обрывками бумаги с важными мыслями. И чем больше становится гора наработанного материала (с учетом того что что-нибудь регулярно, да выбрасывается, отбраковываясь Фёдоровым как не заслуживающее должного внимания), тем больше он хочет вернуться к той, нормальной жизни.       Очарование спального района начало спадать с наступлением январских заморозков. Будь у него хотя бы какое-то право выбора, доступ к своей аппаратуре и друзьям, возможно, он бы и не стал зацикливаться на регулярно охлаждающихся батареях и странном привкусе воды из-под крана. Но Слава требовал полной изоляции от прошлого мира, словно хотел быть единственным, кто владел Мироном, хотел въесться ему под кожу, и остаться там в виде татуировочных чернил. Он ничего не имел против аппаратуры, но много чего против имела хозяйка. И, несмотря на всю браваду, они до сих пор уносили кошку из дома по субботам, а Мирон все никак не мог оборудовать квартиру хотя бы по минимуму для творчества.       Но все же, отдавая честь Славе, нужно было признать что и он сам выполнял правила, выставленные Мирону, и в контактах с Замаем и другими участниками его фан-клуба замечен не был.       - Карелин, мне кажется, наша кошка чахнет в той квартире. Там холодно. Надо перевезти её в нормальное жилье, с хорошими батареями. - От домогательств, которые уже остались где-то там, в прошлом, к январю Мирон перешел к откровенному шантажу с помощью самого любимого животного, не считая самого Фёдорова. И пусть Слава в душе очень тихо радовался этой фразе - "наша кошка" - и был рад что Мирон так заботится о её здоровье, как ментальном, так и физическом, но он был на финишной прямой и не мог позволить себе отступить.       - На, держи. - Слава берет из стоящей рядом картонной коробки глазированный сырок, ловким, натренированным движением вскрывает упаковку и сует Мирону в руки. Первым, рефлекторным движением было сунуть прямо к губам, но он вовремя вспомнил, что они не дома.       - И что? - Мирон принюхивается к сладости, будто к иноземному фрукту, который он видит первый раз в жизни. - Я должен просто съесть это на веру? Что же скажет великий дегустатор?       - Дегустатор скажет, что структура не разваливается, а вкус приятный и творожно-банановый с нотками кокоса.       - А что о...       - А еще он скажет, что ты идёшь нахуй. - И Карелин, подхватив полупустую коробку, уходит в сторону подсобного помещения.       Ладно, - думает Мирон, откусывая кусок явно халявного угощения, - мне-то позволительно заедать свои проблемы и переживания сладостями.       Позже окажется, что Слава нашел действительно неплохой и, главное, действенный способ (помимо своей задницы) для отвлечения внимания Мирона. И пусть Мирон даже подсаживается на эти чертовы сырки, как на сигареты - Слава готов был сам платить за это. Все равно они легкие не портят. А небольшой животик Фёдорову, возможно, даже пошел бы.       И Славе, возможно, тоже пошел бы, иначе почему он начал подсаживаться на твороженные вкусности вслед за Мироном?       - Ты ведь понимаешь, что тебе не за это платят? - Еле разбирает за шуршанием яркой обертки Слава. Стоящий рядом Мирон жует сырок в белом шоколаде - расист - и со скептицизмом глядит на Славу, который тоже захотел присоединиться к данной вкусной, но наверняка не очень то и полезной сладости. Он все равно хотел попытаться бросить курить, так почему бы не заменить одно другим?       - Да за меня какой-то лысый мужик обещал заплатить, если я ему отсосу.       - Этот, что ли? - Мирон кивает головой в сторону тщедушного, облысевшего дедули, с тщательностью гурмана выбирающего головку сыра на полках с красной ценой.       - Ну... - Слава, дожевывая сырок, сминает яркую, шуршащую упаковку, которая явно понравилась бы Кошке, и сует ее в карман пальто Мирона. - С возрастом ты угадал, а вот лицо у моего старикашки еврейское.       - Геронтофил. - Беззлобно бросает Мирон в спину быстро уходящему в сторону стеллажей Славе. Мимо Фёдорова как раз проплывает заместитель директора - Анастасия Павловна; в свои 23 года она уже владела магией и умела превращаться в кобру, но обратно в человека у неё все обратиться не получалось.       Проходя мимо, эта женщина, явно считавшая себя властительницей чего-то огромного, чинно кивнула Мирону. Фёдоров же, попытавшись скривить рожу в более-менее дружелюбной ухмылке, шаркнул ножкой и тут же быстрой, летящей походкой направился в другой конец зала. Ему было страшно даже представить что эта дамочка имеет на него хоть какие-нибудь виды. А предположить такое можно было легко и просто - пусть все прекрасно знали, ради кого он тут ошивается и кого нужно благодарить за его статную персону в этом рассаднике быдлоты, особым вниманием Анастасия Павловна одаривала только лишь его одного.       Он прошелся по кассам, забрал у девчонок оставленный людьми товар и довольно быстро раскидал это по, вроде бы, нужным полкам, наградив себя за это еще одним сырком.       Мирон как-то даже и не планировал вливаться в коллектив этих уставших, но по-своему приветливых людей, даже не будучи рабочим, но что вышло, то вышло.       Просто однажды, когда он по привычке, зародившейся еще в начале января, искал Славу по всему магазину, пожевывая мятный сырок (каких только вкусов не придумают!) его тронула за плечо Даша. Естественно, тогда он не знал её имени - лишь еще одна фасовщица товара, с такой же должностью, как и у Славы.       - Извините, но Вы должны будете за это заплатить.       Мирон кривовато улыбнулся, найдя в этом "извините" что-то странно-милое - не так много вежливых людей осталось. Он хотел ограничиться простым "конечно", ведь, несмотря на приличный перерыв в творчестве, бедствовать он уж точно не собирался. Но увидел, как из-за стеллажей позади девушки выплывает Карелин с коробкой в руках и начинает раскладывать хлеб.       - Спокойно, - Мирон взмахнул ладонью, хотя девушка явно не собиралась даже начинать нервничать. - у меня тут девушка работает. Она заплатит, все схвачено.       - Девушка? - Даша (это был момент когда он увидел имя на бейджике) встрепенулась, тут же начиная оглядываться. - А как её зовут?       - Сонечка. - И Мирон указал на ничего не подозревающего Славу, да так, что тут уж точно нельзя было ошибиться.       Девушки-кассирши еще потом долго смеялись с такого неожиданного знакомства. Все считали, что Мирон просто любит подурачиться - было в его образе что-то шкодливо-веселое - а потому все редкие, но меткие домогательские жесты воспринимались работниками как эдакие веселые дружеские подколки.       Жаль, что такую простую истину, которая не являлась правдой, всем покупателям объяснять устанешь, а Мирон, под середину января, совсем уж распоясался.       - Извините, - Слава, раскладывающий партию свежего хлеба, почувствовал как кто-то тронул его за плечо. - а эти булочки свежие?       Развернувшись, Карелин не сразу понял, про какие именно булочки пошла речь, ведь взгляд его уперся в твердый четвертый размер. И только спустя непозволительно-долгое мгновение он понял, о чем просила его стоящая перед ним девушка, держа в руке пачку булочек с маком.       Её хитровато-скромная улыбка и прищуренные глаза с головой выдавали тот момент, что она и сама, без помощи Славы, могла бы взглянуть на дату упаковки.       Но, прежде чем Карелин успел рот раскрыть, он почувствовал на своей ягодице чью-то ладонь.       - Знаете, эти булки уже немного черствые, я бы не советовал их брать.       Девушка, вытаращив глаза, лишь покрепче прижала к своей немаленькой груди наисвежайшие булочки, глядя как какой-то лысый мужик скинхедовской наружности утаскивает в подсобное помещение так понравившегося ей паренька. От соседних стеллажей послышался смех и, выглянув, девушка увидела как одна фасовщица подпихивает локтем другую, кивая в сторону ушедшей парочки и посмеиваясь. Наверное, это она просто чего-то не поняла...       - Ну и что это, мать твою, было?       В темной каморке с кучей коробок, куда затащил его Мирон несмотря на все возражения, было тесно и сильно пахло свежими цитрусовыми. Свет сюда проглядывал лишь через щели в старой, деревянной двери, и на фоне этой скудности силуэт Фёдорова перед ним отдавал дьявольщиной.       - Просто мне стало скучно. - Мирон, сверкнув, словно их домашняя Кошка, глазами, схватил Карелина за промежность. - А еще кто-то захотел переметнуться к натуралам.       Слава дернулся, упершись спиной в шаткую конструкцию из ящиков, полнившихся дозревающими фруктами. Наверное, будь Мирон котом, он был бы сфинксом - лысым и страшным созданием, берущим, однако, шармом и хрен знает чем еще.       - А с чего ты решил что я в пидорасы записывался? - Карелин выпрямился, словно железный прут проглотил, без возможности ответить Мирону той же монетой. - No Homo, помнишь?       - Помню. - Кивнул Мирон и принялся расстегивать Славины джинсы. Карелин же, в этот момент, с одной стороны и не был против быстрой дрочки под покровом темноты кладовой, но с другой его сильно беспокоила никак не запертая, хлипкая дверца...       Ловкие пальцы забираются в трусы, хватают за член, и первое же желание Карелина - с силой оттеснить к стене - отметается по причине того что стены-то свободной и нет. Зато есть дверь, держащаяся на честном слове и выглядящая отсюда как врата в преисподнюю. И сейчас между ним и Адовым котлом лишь один человек.       - А что, будь у меня сиськи, поглядел бы на меня? - Давление и напряжение немного спадают, сменяясь теплыми поглаживаниями, и Карелин, наконец, и сам может протянуть руки. Хочется откинуться на спину и расслабиться, но позади коробки, которые, в случае малейшего усилия, повалятся, словно средневековая башня. Поэтому остается ровно стоять на ногах, хотя это дается с большим трудом, и пальцами, ощупью, следовать к ширинке Мироновых джинс, не забывая при этом дышать. Как-то всего слишком много навалилось.       - Из тебя бы... - Карелин зажимается, двигает бедрами в такт с чужой рукой, чувствуя что Мирон, сукин сын, уже успел выучить как надо. Как он любит. - Из тебя бы вышла хуевая трансушка.       В совершенно скудном свете Карелин лишь угадывает движение одной брови Фёдорова вверх. Наконец, вжикает молния, и Мирон, после секундной заминки, давится смешком.       - Пожалуй, все трансы в той или иной степени... - Он замедляет движения рукой, а потом они становятся неритмичными и резкими, после того как широкая ладонь с длинными пальцами обхватывает его член.       - В той или иной... - Он прикрывает глаза, скалится дико. Они дрочат друг другу в середине рабочего дня в темной кладовой. Что может быть банальнее? Мирону хочется большего, и он ускоряет движения ладонью, но Карелин, та еще сука, лишь медленно оглаживает чужую плоть, хотя сам уже на грани.       - В той или иной?.. - Мирону хочется смеяться от того, насколько они похожи. Они как две стороны одной монеты. Хуевой и затертой монеты, со множеством сколов и потертостей, но для какого-нибудь ебанутого нумизмата они бы были дороже куска платины.       Он бодает Карелина лбом в плечо, приваливаясь к нему, и чувствуя, как движения ладони на его члене ускоряются, мысли путаются, и хочется чтобы поскорее наступил рассвет перед глазами.       - В той или иной степени хуевые. - Карелин кончает первый, смеясь, и додрачивает Мирону резко и сильно, да так, что Фёдоров на одно мгновение боится не останется ли он инвалидом после таких ласк. Если и останется, то только моральным, так как спустя минуту кончает и он.       В штанах влажно и липко, и это была не самая лучшая его идея, надо признать. В маленькой каморке пахнет цитрусами и сексом. Не повезло тем кто купит все эти дозревающие фрукты.       Только сейчас Карелин понимает, что там, за хлипкой дверью, есть целый мир. Глаза немного слезятся, но привыкают к темноте, а из ушей будто выливается вода, ведь он слышит что за дверью шумят. Просто тихие обрывочные разговоры и редкие шаги, но для Славы это звучит набатом. И звуки колоколов лишь усиливаются, когда он понимает, что кто-то приближается к двери.       Открывшая дверь Даша видит двух раскрасневшихся парней, держащих каждый по коробке с зелеными бананами.       - Я тут решил его запрячь, бесплатный труд всем нравится. - Карелин смеется нервно, но за его не дрогнувшей физиономией этого не заметно. - А то что он тут прохлаждается постоянно. Пошли, разложим все.       Они удаляются в торговый зал под подозрительный взгляд Дарьи, которая так и не смогла сказать ребятам, что бананы выкладывать еще рано. А Карелин понимает что работу пора бросать как можно скорее.

***

      Есть в пятничных утрах какой-то шарм, и не важно, остаешься ли ты дома или уходишь на работу. Валяние с утра в кровати в этот день заполняет тебя негой троекратно но, даже если ты выбрался, полуживой, на работу, мысленно ты уже живешь в подступающих выходных.       Мирон выплывал из сна медленно, но неумолимо, как тот кто привык вставать рано. Он чувствовал на своей груди уютный вес Кошки, а правой рукой - странную теплоту, которой он так давно не замечал. Поборов себя, Фёдоров с трудом разлепил один глаз - и чуть не подскочил, благо, кошка, вскормленная на курице и кошачьем корме, сделать резкого рывка не дала.       Рядом лежал Слава, настоящий, почти голый Слава Карелин, который не то что ни разу не опаздывал, но даже, бывало, мог и на субботу с воскресеньем подписаться. Когда они последний раз вот так вот лежали вместе? Мирон уже и не помнил. При том что за задернутыми шторами было светло и, открой он их, комнату зальет колкое январское солнце.       Мирон устроился удобнее в кровати, наблюдая пристально и тихо, словно кошка, за спящим Славой. Карелин же, словно почувствовав чужой ласковый, но в некоторой степени навязчивый взгляд, сначала заворочался, а после, перевернувшись на другой бок, лицом к Фёдорову, и вовсе приоткрыл сонные глаза.       Мирон не сдержал широкой, немного злорадной улыбки:       - Похоже, кое-кто опоздал на работу. Вот незадача-то.       Ему ответили точно такой же, зеркально отраженной улыбкой, а мгновение назад сонные глаза Карелина вдруг, как по команде, загорелись и прищурились.       - Я знаю, что опоздал. Тем более, я же вчера уволился.       Бедная кошка, не имея больше сил сдерживать постоянные порывы Мирона к вставанию, сползла с дивана на пол, а Фёдоров, прищурив глаза в недоверчивости, сел в кровати по-турецки.       - Это с чего это вдруг? - Нет, он был безмерно рад что Слава, наконец, бросил эту тупую затею, но только маленькие дети не знают что в этом мире ничто нигде не делается просто так. - Это как-то связано с моим Днем рождения?       - Возможно. - Лицо Карелина стало совсем хитрым, каким-то лисьим, и он, рывком откинув одеяло, выбежал из комнаты в коридор в одних трусах.       С минуту была слышна лишь приглушенная возня, и даже Кошка, заинтересовавшись, выглянула со шкафа на который забралась подальше от некоторых непочтительных лысых людишек. А через пару мгновений как возня прекратилась, в комнату ввалился сияющий Слава. Что же, для того чтобы увидеть солнце, ему, Мирону, уже и не нужно было открывать шторы.       - Вот. - Карелин протянул сидящему на кровати Фёдорову маленькую, аккуратную черную коробочку, на которой сверху маленькими белыми буквами значилась скромная надпись "Hamilton".       И там, в коробке, под слоем всякой бумажной мишуры типа тематических карточек и тоненького каталога, на специальной подложке лежали часы. Бренд - это, конечно, все, но чего у них было не отнять, так это стильного вида: черный циферблат в серебристой окантовке на темном браслете, с блестящими стрелками, под которыми частично был виден сам часовой механизм.       Стоящий над ним Слава был счастлив и непосредственен, словно ребенок, который принес матери свой рисунок и яро, всем своим видом ждет похвалы.       - Но... Зачем? - Мирон понял, что сморозил глупость, как только поднял взгляд и увидел непонимание и накатывающую волну гнева, написанные на лице Карелина. - Я имею ввиду... Ради этого ты работал? Но почему?       - Пф. - Тот жаждущий похвалы ребенок ушел с переднего плана, запрятался куда-то глубже, и Мирон с трудом сдерживал накатывающую улыбку. - Я хотел сделать тебе подарок, а тратить на это свои кровно заработанные, что мне достались творчеством, было бы кощунством.       - И именно поэтому ты пошел работать в Пятерку? - Улыбка не желала слушаться и упрямо наползала на лицо.       - А еще потому то у меня не было вдохновения. Но теперь я вполне готов написать дисс на всю эту сеть и на Анастасию Павловну в частности.       Мирон, откинув коробку, тут же примерил подарок. Вообще-то, он не очень любил часы, но они выглядели действительно стильно. И, подумалось ему, вряд ли он их теперь уже когда снимет.       - Они классные. - Мирон поднял лукавый взгляд на раздувшегося от гордости Славу. - Спасибо.       - Конечно, они охуительные! "Классные", что за старперское слово? - Он положил ладонь Мирону на лоб, несильно его пихая. - Именно поэтому ты будешь их носить постоянно. Ну, кроме душа. И, может, еще пары ситуаций. А теперь пошли завтракать.       Мирон, не вставая с кровати, слышал от уходящего Славы что-то про переезд, новые квартиры в хорошем районе, оглушительное возвращение в свет. И нужно будет Кошку свозить в хорошую ветеринарку. Уже опуская ноги с кровати на холодный, паркетный пол, Фёдоров еще раз посмотрел на новенькие, дорогие часы на своем запястье. И не знал - смеяться ему или зацеловать Славу до полусмерти.       В принципе, можно соединить и то, и другое.