Post-i'm-ism

Чангюн влажно чихает в своей студии. Перед ним непрочитанные письма от фанатов. Пустая флешка, на которой ещё неделю назад должен был быть новый материал. Время поразительной каруселью прокатывает его, стоит сесть за написание новой музыки. Ему бы на колесо обозрения, чтобы со стороны взглянуть на то, что он делает; жалко всхлипывает по утрам, а Чжухон, проснувшись, тянется к соннику, веря, что там разгадка тысячелетия. Чувствует себя жалким, бесценным, готовым вот-вот растаять, словно снежинка. Тексты не пишутся, мысли теряются, а Чжухон ураганом переворачивает всё верх дном. Это на камерах Чангюн — Айэм уверенный, непоколебимый, а за ними он всегда мальчишка, хрипящий недовольное вечное про расписание, про опоздания, про уважение — всегда за кадром. Он уверен в своём образе, но не в себе. Чжухон закатывает глаза, слыша намёки на душевный разговор, потому что спародированное: «Айэм ват айэм»*, по мнению самого Чжухона, должно работать убеждающе, но Чангюн посылает его, уходя из общежития. Каждый день словно Рождество. Мороз по коже, яркие огни, подарки, ожидание волнительного и долгожданного события, которое перетекает в трепетное удовлетворение, длящееся пару часов, пока не понимаешь, что завтра — всё по новой. Общежитие. Фанаты. Выступление. А ты всё тот же мальчик, не верящий в главного виновника торжества в детстве — в Санту, сейчас — в себя. Ему хочется врезать Чжухону (что однажды всё-таки случается), стоит старшему высказаться в сторону его каменного выражения лица. Он чувствует облегчение, сошедшее с плеч, как груз весом с тонну. Ошарашенное лицо Чжухона в пустой комнате сменяется непониманием: пухлые губы изгибаются, а глаза — лисьим охотничьим прищуром. «Какого хуя?» — льётся мелодией на сердце Чангюна, ощущающим, что наконец делает то, что должен. «Заебало. На шоу**, тогда, при камерах ты смог открыться мне, выразить свои чувства, принял мои, а стоило софитам погаснуть, как ты превратился в бесчувственного придурка. Наверное, глупо было ждать от тебя искренности». «Серьёзно? Я не искренен с тобой просто потому, что не хочу выслушивать сопливый монолог на тему твоей профессиональной несостоятельности? Я не собираюсь подлизывать твоё самолюбие. Сам придёшь к этому. Или ты хочешь, чтобы я согласно кивал, мол, да, Чангюн, ты так себе репер?» Чангюну хочется отправить Чжухона на улицу, чтобы замёрз до потери памяти и никогда больше не вспомнил об этом диалоге. Выглядеть жалким, просящим внимания снова и снова — не айс, но Чангюн делает это. И всегда с Чжухоном. Физически от старшего сейчас не избавиться, но молчать — идеальная перспектива того, что их разговор рассосётся сам собой, однако Чжухон продолжает: «Или я не искренен, когда хочу поцеловать, ты замечаешь это, но я отворачиваюсь, делая вид, что мне не интересно это? Да, давай говорить о том, что я забочусь таким образом. Наверное, это и есть причина, по которой твоя непоколебимость треснула? Не знал, что ты так обеспокоен нашими отношениями, ведь всё, что ты говорил мне, сводилось к эгоистичным самокопаниям». Чангюн удивлённо смотрит на сидящего Чжухона, так и не вставшего после меткого попадания кулака в живот. И вина вроде как скребёт по рёбрам, но сердце стучит громче, а голову заволакивает картинками всех тех раз, когда он ловил осознанный взгляд Чжухона на своём лице, отвечал, вопросительно вздёргивая брови, и получал отрицательное смущённое покачивание головой. Это действительно имеет значение, так же как и перешедшая все границы эксцентричность. «Я не стану извиняться. Хотел бы поцеловать, сделал бы это раньше». «Ты в себе разобраться не можешь, а тут я полезу к тебе? Я избегал тебя, потому что боялся стать виновным в том, что всё пошло наперекосяк, мне достаточно непонимания от мемберов, когда ты просишь помочь тебе, а я отказываю. Они расценивает это за грубость. А я всего лишь не хотел усложнять: давать себе надежду, а тебе новые поводы копаться в себе. Если ты и сейчас обвинишь меня в неискренности, я сломаю тебе что-нибудь, клянусь». «Ли Чжухон признался мне? Я дождался и не поседел, вау». Чжухон косо смотрит на тупое счастливое лицо Чангюна, гранича с тем, чтобы тяжело вздохнуть и пожаловаться на жизнь, но когда она была лёгкой рядом с младшим? Чангюн ночным кошмаром является к нему во снах, скидывая свои домашние штаны с пикачу, чтобы в одном белье читать ему Библию, а затем отсасывать до желания сократить содержание в одну строку: «Иди работай своим грязным ртом, не марай его о священные сюжеты», но сонники такое не расшифровывают, поэтому для Чжухона утро — ненавистная часть суток. Он боится взглянуть на Чангюна, зарываясь в поиски ответов, потому что младший снится ему чертовски реалистичным, таким, словно в сознании всплывают не фантазии, а воспоминания о том, как они развлекались. Хотя они даже и не касались друг друга, и в Чжухоне буря эмоций на тему того, что случится, когда меж ними растают мосты. По утрам Чангюн разбитый, время от времени обнимающий его, чтобы теплее. Чжухону — мучительнее. Днём и вечером младший использует свой сценический образ, чтобы праздник был состоявшимся, он правда старается, рассыпаясь лишь в общежитии. И то не всегда. Спрашивает, достаточно ли хорошо работает, много ли трудится над новой аранжировкой, а Чжухону до тошноты слышать срывающиеся неуверенные вопросы младшего. Чжухон слышит, как наконец звенят колокола, знаменуя о финальном этапе в их «трогать нельзя, хотеть, дрочить — пожалуйста» и говорит: «Будь собой, просто будь собой». Чжухон смотрит снизу на младшего, желая спихнуть его к себе, запутать в объятиях и больше никогда не видеть сомнение во взгляде, и всё-таки тянет за руку Чангюна, заставляя шлёпнуться рядом с собой, получить расплату за необоснованный наезд, за всё то грёбаное сомнение, мешавшее им быть. Стать. «Я постараюсь». Цвести. Сиять. Быть. Чтобы было кого целовать, сидя на полу меж кроватями общежития, тревожно обнимать за шею и загривок, доверять своё сердце в надежде найти себя. Для того, чтоб не зря в тебя верили, поддерживали, избегая проявления чувств, которые могут ранить и сделать лишь хуже. Время, потраченное Чжухоном на ожидание, пока зима закроет свой сезон в жизни Чангюна, должно наполниться цветущими садами. Айэм постарается.