Качели в пустоте

В тишине комнаты уныло и беззвучно мигал телефон, один за другим пропуская встревоженные звонки. Экран раздраженно загорался и гас, дергано так, как моргают лампы дневного света, застигнутые перебоями электросети– это сыпались бесконечные оповещения, обновления, директы, ответы, репосты, ретвиты – в общем, вся эта информационная шелуха, от которой, при достаточном энтузиазме, можно было и эпилептический припадок схлопотать. Между неиссякаемой кавалькадой страждущих достучаться до Славы людей влезали настойчивые входящие вызовы, освещая мобильный лаконичным: «ФМ». После 23-й неудавшейся попытки в бой пошли смс: «Слав, ты там умер, что ли? Трубку возьми!» «Если ты думаешь, что это охуенно смешно, то ты ошибаешься, клоун ебаный» «Ответь» «Перезвони хотя бы, Слава, не смешно уже» В непривычно пустой квартире было тихо, как в склепе, и лишь из кухни периодически доносилось мерное бормотание старого холодильника, к которому никто не притрагивался уже больше суток. Все поверхности в доме остыли. В раковине кисла залитая водой посуда, и на её поверхность, затянутую масляной пленкой, оседала пыль. В стиралке отсыревало бельё. Голодная Коха одиноко сидела на подоконнике, разглядывая Питерскую подворотню в замутненное окно. Слава спал.

***

Утренняя улица встретила Мирона шумом, пробками, криками недовольных автомобилистов и оглушающими гудками клаксонов. Ну здравствуй, Москва, я скучал. Водитель резко крутанул руль, подрезав очередную серебристую иномарку, сзади послышался пронзительный гул, от которого зазвенело в ушах. Сидевший рядом с Федоровым Рудбой нервно прижал пальцы к виску: – Кость, давай помедленнее, я мыслей своих не слышу. Самому Мирону же было на все плевать, он сидел, точно в пузыре, напряженно вслушиваясь в тугие, неприступные, стройные ряды абсолютно одинаковых гудков телефона. – Возьми трубку, мудак, возьми трубку, возьми трубку, – НИ-ЧЕ-ГО. Тишина. Вот же сука. Нервы, которые и так были ни к черту от недосыпа, мгновенно натянулись, сердце заколотилось, сыграв на этих струнах мотив отупляющей тревоги. По его ощущениям он набрал номер уже раз сто, и все сто раз его встретила железобетонная, непробиваемая стена. Будто абонент на другом конце провода оглох и ослеп одновременно. Пришла в голову мысль, что он надрался в хламину. Ухуяриться в смерть – это он умел, хотя случалось подобное крайне редко. Но даже после всех ненавистных Мирону пьянок-гулянок с почти Грэмовским количеством градусов в бутылках, Слава всегда отвечал на звонки. В такие моменты он обычно уже ничего не соображал, и только, тяжело дыша, ронял своим небрежным голосом: – Я завтра перезвоню, ладно?.. Ну и просто клал трубку. Мирон сначала злился, а потом одергивал себя, мол, чего он хотел, чтобы Гнойный целомудренно сидел в четырех стенах, ждал, пока суженый-ряженый к нему на чай пожалует? «Губу-то подзакатай, мечтун»,–Слава смеется. – «Разошелся, жид. Это и так уже ни в какие ворота…». И прижимает его к себе, крепко так, даже вздохнуть трудно. Несмотря на все попытки осадить себя, было в Мироне какое-то собственническое отношение к Карелину, не ревность даже, а детская такая эгоистичность, смешанная с жадностью. Собственник ебаный. В отеле он почувствовал, что на него накатывает приступ.

***

Оксимирон в четвертый раз судорожно перерывал чемодан. – Охра, где она, блять? Ты забрал? Парень стоял на пороге, оперевшись плечом о косяк, нервно кусая губу и бегая глазами по разбросанным на полу вещам. – Мирон… – Что? Что Мирон? Она мне нужна сейчас, отдавай! – он выглядел таким взвинченным, ребята уже мысленно готовились к извержению вулкана. – Успокойся, пожалуйста. Тут он с силой пнул чемодан, так, что тот глухо стукнулся о деревянный каркас кровати. – Отдай чертову аптечку! – Мирон резко схватил Охру за руку. – И я успокоюсь, как миленький, вот увидишь. Ваня воспользовался предоставившейся возможностью, и, придержав Федорова за плечо, посмотрел ему в глаза: – Мир, что случилось? Ты чего завелся так? Мирон вывернулся из его руки и несильно толкнул Рудбоя ладонями в грудь. Он заметался по комнате, как хищник в вольере, грубо выплюнув: – Сука! В этот момент из ванной вышел Порчи. Быстро оценив ситуацию, он стремительно подскочил к Мирону и довольно жестко усадил его на кровать, сжав предплечья крепкими пальцами. Он еще в машине почувствовал, что тот не в духе, но не ожидал, что для разгона ему хватит всего десяти минут. Выждав мгновение, он возмущенно, но негромко заговорил: – Да что с тобой за нахер? Мы же договорились, что справишься без таблеток. Они уставились друг на друга. Мирона трясло, он тщетно пытался выровнять дыхание, в титаническом усилии сжимая зубы. Глаза горели факелами какой-то лютейшей звериной ненависти. Казалось, ему стоило усилий всего мира закрыть их и сделать глубокий вдох, и когда он открыл их вновь, в них светилось такое болезненное отчаяние, что Порчи даже ослабил хватку. – Просто скажи, что сделать. Мы все решим, окей? – спросил он с надеждой в голосе, сканируя лицо Мирона и пытаясь уловить в нем хотя бы блеклую тень адекватности. Окси выдернул свои руки и устало провел ладонями по лицу, а затем по голове и шее. Еще раз пробежав пальцами по затылку, он поморщился и выдавил: – Мне в Питер надо. Срочно. Тут уже Порчи не смог сдержать разочарованного выдоха, он отошел от кровати и взял со стола бутылку минералки, шипение отворачивающейся крышки взрезало повисшую тишину, в которой Мирон не собирался не то, что оправдываться – вообще ничего объяснять не собирался. Поэтому прорвало Охру. – Да ты совсем с катушек съехал, а? – он повысил голос, и вероятно, если в соседних номерах еще спали, пробуждение было на любителя. – У нас тут презентация альбома как бы, Мирон, люди ждут, real serious business! Хочешь все сорвать к хуям? По пизде все пустить хочешь? – Да я знаю, что презентация, спасибо, блять! Охру несло дальше: – Ты вообще связь с реальностью потерял, уебок! – он облизал губы, размышляя всего секунду, стоит ли говорить то, что он собирался, но ругаться с Мироном на этот счет было, словно лететь с обрыва, поэтому он крикнул. – Что-то заигрался ты в Раскольникова, пидор! Порчи смерил его страшным взглядом, мол, не перегибай палку, дурак, он и так уже достаточно обезумел. – Вань, не надо… – Да что не надо? Ты не понял, что ли?! Он ведь ради него готов в Питер рвануть, и поебать на нас всех! Сука, Господи, Мирон, какая ж сука… Дарио посмотрел на Федорова, в глазах читалось: «Пидор, скажи, что он не прав, ради всего святого», и спросил: – Окси, это правда? Мирон молчал. – Объяснишь что-нибудь, нет? Тишина. – Это из-за него? После этих слов Мирон вдруг криво усмехнулся: – Волан-де-морт, блять. Порчи пропустил колкость мимо: он просто не знал, что на это сказать. Ну не мог он переступить через себя и поставить Машнова хоть во что-нибудь. Было у них с ребятами негласное табу даже думать об их отношениях, не то что поминать, обсуждать, да хоть как-то проявлять осведомленность. Они вели себя так, словно ничего не было. Все, кроме Охры, конечно,который тем временем полушепотом неистово материл Мирона, пока не закурил прямо в номере, раскрыв форточку на полную катушку. Наконец Федоров решился выставить единственно возможный ультиматум, способный разрешить эту гребанную ситуацию, в которую он угодил, разумеется, из-за Славы. – Вы либо отдаете мне таблетки, и мы по-тихому все разруливаем, либо переносим презентацию хотя бы на пару дней, я смотаюсь в Питер, потом проведем все в лучшем виде. Охра давил окурок в хрустальной пепельнице. – Что думаете? – Мирон выжидательно поглядел на «больше, чем семью». – Гандон ты конченый, вот что мы думаем, – Рудбой тут же закурил следующую, не в силах успокоиться и взять себя в руки. Порчи стал вспоминать последние два месяца. Все было нормально. Ни одного косяка. Цапались рутинно, из-за мелочей и прочего. Мирон не выпил ни одной таблетки. Не самый его высокий рекорд, но ведь к успеху шли. Стоило рискнуть, наверное. Охра заметил, что он колеблется, и резко замотал головой: – Ни за что! Порчи, ни за что! Ебанулся, да? – он махал руками, и пепел сыпался прямо на ковер. – А если он не приедет? А если, а если… Бля… Порчи подошел к Мирону вплотную, встряхнул его за плечи: – Соображаешь, что творишь? Ты в себе вообще? – В себе, – глаза светлые, лицо ясное, будто и не орал только что на полгостиницы, расшвыривая шмотки во все стороны, – Я туда и обратно, обещаю. Сказать, что Дарио был в ауте – ничего не сказать. Какой же это был классический Мирон! С этими его идиотскими, в такой-то ситуации, отсылками к Поттеру и Толкину, задрот хуев. Вот они приземлились утром в Домодедово, все на мази, завтра вечером презентация. Вот они едут в отель, чтобы немного поспать, чтобы потом встретиться с парой-тройкой нужных людей, договориться с кем надо, зависнуть с кем надо, опять задать топчик всему рурэпу, потом с чистой совестью укатить в Лондон. А вот стоящий перед ним во всей красе Мирон, и биполярит его, судя по всему, просто межгалактически, иначе как еще объяснить его желание вдруг снова вернуться в Питер, из которого они весело и без сожалений отчалили две недели назад. Он боялся себе в этом признаться, но причина тут и правда могла быть только одна. Кроме Гнойного, в настоящий момент триггеров в городе на Неве у Федорова особо не водилось. – Что у вас случилось? – пересилив себя, спросил Дарио, он не хотел лезть, но это был край. – Я сам не знаю, мне просто надо, и все. Грохнула дверь. Ваня все-таки не выдержал и вышел. У Порчи мелькнула мелочная мысль, что он и сам с удовольствием бы умыл руки и сбежал «проветриться», только вот для начала надо было как-то найти в себе силы отпустить этого ублюдка к другому, еще более гнусному и вонючему ублюдку, и вот тогда да, можно будет валить. Он глубоко вздохнул и начал: – Ты же понимаешь, что ты за это дерьмо будешь до конца жизни расплачиваться? Мирон облегченно выдохнул, и, закусывая улыбку, уверенно кивнул: – Ага. – Ты, блять, рот должен будешь на замке держать, даже если пиздец как припрет, ты понял? Вот хоть из-за самой мелкой хуйни у тебя пригорит, я буду этот случай вспоминать, сечешь? – Да, я понял. Сердце Порчи пропустило удар, он вздохнул, прекрасно понимая, что никакого контроля над происходящим у него нет. Он выждал несколько секунд и сдался: – Ну собирайся тогда, чего стоишь… – он даже ущипнул себя легонько, убедиться, что это не долбаный кошмар, который снится ему в самолете. Мирон подскочил и начал торопливо поднимать вещи с пола и запихивать их в рюкзак: документы, книжки, какое-то шмотьё… Дарио продолжал выдвигать условия. Сейчас уже можно было просить о чем угодно, он в этом не сомневался. – Максимум через тридцать часов ты должен быть спящим прям вот в этой кровати. Спать как ангелок, без всякой подобной истерической хуеты, понял? Позвонишь и со всеми договоришься сам. Ответственность за перенос берем вместе, но предупреждаешь и извиняешься за неудобства именно ты, слышишь? – Да-да-да, без базара, ясно. – С Охрой потом разбираешься… –Угум. Я все сделаю, честное слово. Он был готов в считанные минуты, обувшись и натянув на голову капюшон куртки, замялся в прихожей: – Порч, ты не представляешь, что вы для меня делаете сейчас. Это реально долг на всю жизнь, – он вонзил в него свой острый взгляд-клинок. – Правда. Порчи ничего не ответил, но после, когда Окси уже прикрывал за собой дверь, отчаянно крикнул вдогонку: – Надеюсь, он тебе там въебет как следует, потому что, Мирон, это пиздец! И Дарио был прав, это действительно был он. Спорить не о чем.

***

В поезде Мирон беспрерывно висел на телефоне, отменяя все ранее назначенные встречи и договоренности. Между звонками по работе он уже на автомате набирал Славу, но тот по-прежнему не отзывался. Никаких фоток, комментов, громких заявлений в твиттере, в вк заходил два дня назад – растворился. У Федорова внутри что-то корёжило от неизвестности, он то и дело ловил себя на ощущении страха, что с Карелиным что-то случилось. Перед тем, как таксист высадил его у нужного подъезда, Мирон заехал в магазин, где накупил для Славы всякой всячины: несколько коробок чая, печенье, пива, сырков всех мастей, но в основном – подороже, пачку круассанов с шоколадом. Привычка не заявляться на порог с пустыми руками была из той же оперы, что и собственнические замашки. Хотелось как-то проявить заботу, а как это сделать, если у него на все про все только тридцать часов? Уже двадцать четыре, если быть точным.Поэтому в его представлении это был не откуп, наоборот скорее, ухаживание. Он замер на пороге, пытаясь успокоить сбившееся дыхание. Позвонил в дверь. Тишина. Позвонил ещё. Ничего. Во рту пересохло, в груди все застыло, затылок лизнул неприятный холод. Пакет оттягивал руку, книжки в рюкзаке давили на плечи, Мирон поднял чуть дрожащий кулак, прерывисто вздохнул и заколотил по двери изо всех сил. – Слава! Сла-а-ава! Это я, это Мирон, открывай! Напряженно вслушиваясь в происходящее по ту сторону стены, Мирон чуть наклонился к двери и различил тихое, практически неуловимое мяуканье. Коха. Склизкий ужас мгновенно юркнул за шиворот, спина покрылась мурашками, ладони вспотели. Нет-нет-нет. Все нормально. Просто, он в ванной. Или в наушниках. Или пьяный. Или… Он опять постучал. Послышалось какое-то шебуршение, скрежет, скрип, и открылась соседняя дверь. Высунулась женщина с недовольным, слегка посеревшим лицом, и, уставившись на Мирона, спросила: – Молодой человек, вы чего здесь орёте? У нас ребенок спит. Федоров с трудом проглотил застывший в горле ком и хрипло ответил: – Извините, пожалуйста. Мы тут это… Мы шутим так. – Очень смешно. – Извините еще раз, – дверь тихонько закрылась. Мирон понял, что пытается успокоить себя, потому как, лучше бы это было шуткой. Пошутили, и хватит, Слава. Ты у нас король панчлайнов, никто и не спорит, только открой эту чертову дверь. Самое кошмарное, что у Мирона был ключ. Но он боялся открывать. Он боялся, что если он откроет, а Гнойный там, и он не в порядке, он сойдет с ума. Но выбора особо не было. Он вытащил ключ, одним быстрым движением – пока не передумал – провернул его в замочной скважине и толкнул дверь вперед. В следующий миг его окутал затхлый, душный воздух Машновской квартиры, в ногах заплела кружева Коха. Осторожно закрыв дверь и бросив вещи в коридоре, он прошел, прям так, не разуваясь, вглубь комнат.Дыхание окончательно сбилось, морально он уже был готов (нет) к самому худшему, и когда он ворвался в комнату, где на кровати уже вторые сутки безмятежно спал Слава, он обескураженно замер. Появление Мирона в помещении было похоже на проникновение в какую-нибудь древнюю священную гробницу Египетского императора, которую охраняла загадочным образом ожившая кошка. Увидев как ровно, размеренно поднимается на вдохе Славина грудь, Мирон почувствовал облегчение, сравнимое разве что с ощущением, испытываемым парашютистом, у которого несколько раз не получилось раскрыть парашют, но вот последняя запаска все-таки щелкает, и его жестким рывком тянет вверх. Господи, Слава… Слава Богу. Федоров начал быстро обшаривать комнату глазами в поисках того, чем же это себя так вогнал в страну Морфея а-ля принцесса Аврора Карелин. Ага, вот они, на столе. Метаквалон. Мирон вздохнул и укоризненно посмотрел на спящего Славу. Из десяти таблеток не хватало четырех штук. Вот ведь мудак обдолбанный. Он бы еще все десять проглотил, идиот. Окси устало опустился на пол рядом с кроватью, Коха сразу забралась к нему на колени, подставляя голову под ладони и усиленно мурлыча. – Ну, и что это на твоего батю нашло, м? – он мягко взлохматил ей шерсть. – Ты тут совсем оголодала, да? Кошка вспрыгнула на Славу, начала топтать лапами его плечо, но он не шелохнулся. Глаза были плотно закрыты, ни веки, ни один мускул на его лице не вздрагивали, он явно был где-то очень далеко. Мирон поднялся с пола и осторожно взял Коху на руки. – Пойдем, я тебя покормлю. Пусть спит. На кухне Мирон начал осознавать всю ироничность сложившейся ситуации. Гнойный, послав на хуй размером с континент абсолютно все, нажрался метаквалона и отъехал в капитальный глубокий сон, не предупредив его ни о чем, как последний эгоистичный пидор. Он, никакой уже не Мирон Федоров, а Митя Федорович Карамазов – красивый, с гостинцами, разругавшись вдрызг со всеми, от кого зависят его жизнь и карьера, примчался к своей Грушеньке, которая, может быть, в гробу его видала с его заботой. Он хотел разозлиться, но не получалось. Слава был в порядке, хоть и дуралей последний, конечно, четыре таблетки – это перебор, но главное, все было хорошо. И ему вдруг стало так спокойно, что все остальное померкло, как огонек брошенной на мокрый асфальт сигареты. Мирон вытащил из пакета купленные продукты, убрал сырки и пиво в холодильник, включил чайник, открыл печенье. Зайдя в ванную, он снова завел стиралку, чтобы постирать залежалые вещи по второму кругу, а вернувшись на кухню, начал мыть посуду. Пока он ходил между комнатами, довольная Коха провожала его заинтересованным взглядом, а после скрылась в гостиной, свернувшись на Славе теплым мохнатым клубочком. Оксимирон снова кому-то позвонил, снова последовали долгие лживые объяснения, украшенные клятвенными обещаниями, и, казалось, все наладится, нужно только дождаться, когда Карелин наконец очнется. На часах было почти двенадцать, Мирон полусонно залипал в какой-то мутный деловой диалог в вк, как резкий звук зашумевшей в ванной воды заставил его вздрогнуть. Слава проснулся.