Дальними дорогами

«Но сегодня Весна беспечальна…» Александр Вертинский

* * * — Счастливый ты человек, Блохин, — вздохнул Гольдман, когда они топали с Юркой от станции по довольно-таки раздолбанной асфальтовой дороге. — Исхитрился же в мае родиться! — Да ла-а-адно вам, — добродушно промычал в ответ Юрка. — Чего там счастливого? Мамка говорит: «Кто в мае родился — всю жизнь будет маяться». — Чушь и суеверия! Смотри, какая красота! А какой воздух? Даже летом уже такого нет! Воздух действительно пах весной. Не самым ее началом, когда запах слегка подтаявшего снега еще мешается с предчувствием затаившихся где-то рядом холодов. Не серединой, наполненной изысканным амбре оттаявших после зимы собачьих и человеческих экскрементов с едва уловимым оттенком влажной древесины. А именно поздней: первой, но уже явственной березовой листвой, крохотными еловыми шишечками на кончиках веток, наглыми желтыми соцветиями мать-и-мачехи, сосновыми иглами и теплой землей. А еще — ожиданием скорого лета. (Особенно если учесть, что в здешних краях порой ожидание — много лучше собственно лета. Как зарядят в июне дожди…) В городе уже вовсю цвели яблони, тут же в садах они еще только-только набирали цвет. А значит, согласно народным приметам, стоило ждать холодов. Это еще ничего! А вот когда зацветет черемуха!.. Гольдман представил цветущую черемуху и сходящих с ума соловьев. Здесь по берегам местами были просто заросли черемухи. И миллионы соловьев. Жаль, не получится выбраться с Юркой. Черемуха, соловьи… Да ты, Гольдман, романтик! А сам даже рыбу ловить так и не выучился. Был бы, что называется, повод. Говорят, что-то тут такое временами клюет. От асфальтовой, хоть и в глубоких выбоинах, дороги отпочковалась довольно приличная тропинка. Старожилы знали, как укоротить путь, и вовсю этим пользовались. А по жесткому асфальту пусть топают или едут на своих машинах туристы. — Нам сюда, — сказал Гольдман. Юрка доверчиво поплелся следом. Сосновые иглы упруго пружинили под ногами, то здесь то там порхали бабочки: черно-рыжие крапивницы и светло-желтые капустницы. Иногда (Гольдману попадались) можно было даже встретить роскошный павлиний глаз. Но это уже летом и не так часто. Комары еще не зудели над ухом, до оводов и слепней оставалось месяца полтора летней жары. Ежели таковое чудное благорасположение природы все-таки накроет здешние края. А то случится как в том анекдоте: «Было ли в этом году лето?» — «Было, но я в тот день находился на работе». И вовсе, кстати, не смешно. Особенно Гольдману с его пионерским лагерем. — Алексей Евгеньич, а когда у вас день рождения? Вот ведь! Шел себе спокойно Юрка, наслаждался местными красотами, птичек слушал, и вдруг — на тебе. Память у кого-то слишком хорошая. Основательная. Как у слона. — В ноябре. Не повезло, понимаешь. Ни фруктов уже, ни снега нормального. — Бля-я!.. А я не поздравил! Гольдман пожал плечами. Не поздравил — и не поздравил. Он, вообще-то, и не отмечал. — Юр, да ерунда это. — Вот еще, «ерунда»! А число какое? — Седьмое. Представляешь? Юрка представил и заржал. — А я-то себя жалел! Обидно, что у меня – не первого. Ходили бы с вами строем под красными флагами! И военный оркестр — в нашу честь! – потом внезапно сделался серьезным: — Зато теперь я про ваш день рождения точно не забуду! — А и забыл бы – не велика печаль! За разговорами они вышли из леса и перебрались по мосту на другую сторону реки. — Ни хрена себе! – у Юрки загорелись глаза. Гольдман любил в нем эту способность смотреть и видеть, невзирая на просто ужасающе мизерный культурный багаж. — Нравится? Маленькие домики рассыпались вокруг белого здания храма, сиявшего на солнце золотыми крестами и пронзительно-синими куполами. — Ага. — Это действующая церковь. Ее построили еще в начале девятнадцатого века и никогда не закрывали: ни после революции, ни после войны. Никаких складов и домов культуры. — Алексей Евгеньич, а вы там внутри были? — Был когда-то. С ребятами. Там красиво. У Юрки сделались круглые глаза, как будто Гольдман только что признался, что лично ходил в тыл врага. — Вы это… в бога верите? Гольдман развеселился. — Брось! Какой бог?! Я атеист. Физика и религия плохо сочетаются, как мне кажется. Хотя одна бабушка у меня верила в Христа, а другая – в Яхве. — В кого? — Так зовут еврейского бога. — Так вы, что ли, еврей? Хорошо хоть не сказал «жид». Гольдман бы не удивился. Святая простота и дворовое воспитание – страшная смесь! — Юр, ну кем я еще могу быть с фамилией Гольдман? — Ну… мало ли… А нам еще далеко идти? Гольдмана позабавила такая безыскусная попытка сменить тему, и он не стал упираться. — Сейчас на горку – видишь те скалы? – а потом еще чуток по лесу. Устал? — Жрать хочется, — чистосердечно признался Юрка, погладив себя по поджарому животу. Гольдман вытащил из кармана припасенный как раз на этот случай шоколадный батончик. — На! Подкрепляйся. — А вы? — А я по жизни мелкий, мне много не надо. Невысокий рост был его вечной слабостью и причиной кучи комплексов. Гольдман вообще старался избегать этой неприятной темы. А тут вдруг само сорвалось. Почувствовал, что не пнут в ответ? И ведь не пнули! Скорее, наоборот. — Э нет! Нечестно! — Юрка разломил шоколадку пополам, слизнул с пальцев запачкавшую их жидкую начинку (Гольдман судорожно сглотнул), тщательно завернул обе половинки в обрывки фантика. – Вот. Все поровну. Все поровну… Это прозвучало как-то удивительно… по-домашнему. Словно так и должно быть между ними. Словно так и будет всегда. И Гольдману почти до боли хотелось поверить в возможность подобного исхода. Шоколадный батончик почему-то показался совсем несладким. Чтобы отвлечься, Гольдман стал знакомить Юрку с окрестностями. — Тут много пещер. Говорят, имеется даже такая, по которой можно перейти на другую сторону реки. То есть прямо под рекой. Входишь на этом берегу, а выходишь – на том. Тут же последовал неизменный вопрос: — А вы ходили? — Нет, бог миловал! — Тот самый, в которого вы не верите? Ехидна! — А вон там – смотри! – скалы. У них названия интересные: «Братья-разбойники», «Собачьи ребра»… Глаза у Юрки тут же загорелись: — А давайте на них залезем? — Без меня, умоляю! Это тебе — к каким-нибудь скалолазам. А я, признаться честно, высоты боюсь. Да что ж такое! Какого хрена он возле Юрки напрочь утрачивает инстинкт самосохранения?! Все слабости – наружу. Точно никакой защитной брони не осталось. Идиот. — А там – турбаза. Обсерваторию специально около нее строили, чтобы лишние дороги и коммуникации не тянуть. — А обсерватория большая? Гольдман прикинул: какие фантастические фильмы с участием отважных астрОномов успел посмотреть в своей жизни Блохин и как он в целом представляет себе их житье-бытье? – и пожал плечами: — Сам скоро увидишь. Но, вообще-то, имей в виду: это все-таки учебная база. И не жди слишком многого. * * * Похоже, Юрка все же ждал чего-то другого, потому что, когда они вышли к бетонному забору, «украшенному» по верху колючей проволокой, подозрительно покосился на Гольдмана: — Это уже оно? Или какая-то тюремная зона, про которую мне не положено знать? — Оно. Точнее, она. Знаменитая Михеевская обсерватория. Не боись, тебе понравится. Все еще несколько разочарованный Юрка буркнул себе под нос: — Неизвестно, может, мне и на зоне понравится? Гольдман едва сдержался, чтобы не отвесить ему подзатыльник. (Правда, для этого пришлось бы встать на цыпочки…) — Не шути так. Пожалуйста. «От сумы да от тюрьмы…» Порой Гольдман чувствовал себя ужасно суеверным. Проржавевшая калитка скрипнула, пропуская их внутрь. При взгляде на красное кирпичное здание студенческого общежития радостно ёкнуло сердце. Это была та самая светлая юность, при воспоминании о которой неизменно накатывала ностальгия. Та самая светлая юность, которая так быстро закончилась. Иногда Гольдману казалось, что она ему просто приснилась. — Нам сюда? – подозрительно полюбопытствовал Юрка. Видно, очередная общага, возникшая на его пути, отнюдь не прибавила Блохину оптимизма. — Дальше, — усмехнулся Гольдман. – Здесь студенты живут во время летних практик. Или сотрудники кафедры астрономии с семьями в период отпусков. Правда, следующее здание, представшее перед ними, вдохновило Юрку ничуть не больше. — Сюда? Гольдман поздоровался с незнакомой тучной вахтершей, сидевшей за древним письменным столом у самых дверей, и постарался обаятельно улыбнуться: — Мы к Эдуарду Оганесовичу. На него посмотрели с изрядным сомнением. Не предупредил, что ли, чертов Амбарцумян? Но в этот момент сверху послышался громкий топот, и старина Эд привычно ссыпался по лестнице со второго этажа, словно и не было этих лет, что каждый из них жил своей серьезной взрослой жизнью. Эдька – все тот же Эдька! Никакой благоприобретенной степенности! — Лешка! Черт! Гольдману от души прилетело сначала по спине, потом – по плечам, потом почему-то – по шее. — Эдуард, вы позорите меня перед подрастающим поколением! – укоризненно заметил Гольдман. Юрка непочтительно фыркнул. — Нет мне прощения! – очень торжественно согласился Амбарцумян, протягивая Юрке руку: — Эд. Юрка чуть-чуть опешил: — А по отчеству? — По отчеству — это ты своего учителя величай! – кивок в сторону Гольдмана. – Ему по статусу положено. А я — просто Эд. — Юрий, — солидно кивнул в ответ Блохин. — Ну, пошли? Для начала Эд потащил их к себе в комнату «попить чайку с дорожки». Сразу стало ясно, что к процессу приема гостей здесь готовились с воистину кавказским радушием. На стол были выложены роскошные многослойные бутерброды с сыром, колбасой, огурцом и зеленью (Юрка слегка обалдел от подобных кулинарных изысков), а также банка малинового варенья («Сам варил! – гордо похвастался Эд. – Тут в лесу к августу столько малины – ого-го!») и целая алюминиевая миска печенья курабье. За чаем Гольдман с Юркой почти не говорили, старательно пережевывая пищу и предоставляя хозяину отличную возможность блеснуть красноречием. С красноречием у Эда всегда было все в порядке. Вот и сейчас он трепался практически без умолку, а чай скорбно стыл у него в граненом стакане. Эд рассказывал про жизнь на родной кафедре (отголоски которой в несколько смягченном виде долетали и сюда), про общих знакомых, правда, ради Юрки воздерживаясь от особо циничных подробностей, о своей новой статье, что вот-вот должны опубликовать аж в США. Юрка внимательно слушал истории про совершенно неизвестных ему людей и улыбался. Гольдман испытывал иррациональное желание обнять его за плечи и ткнуться носом в шею – настолько это было восхитительно правильное зрелище. Словно исчезли к чертям все запреты и границы, и они больше не учитель и ученик, а два… (он поискал верное слово) любящих друг друга человека, которым нечего стесняться и нечего скрывать. «Привет, Эд! А это мой парень Юрка. Какие планы на лето? Да вот собираемся рвануть на машине на Балхаш. Рыбки половим, покупаемся. Юрка – пловец. Кандидат в мастера спорта!» На миг у него даже в горле запершило от нарисовавшейся в мозгу картины: такой реальной, такой невозможной. — Ну что, подкрепили свои угасшие силы? – поинтересовался наконец Эд. – Пойдем смотреть на солнце? Юрка радостно закивал головой. Гольдман усмехнулся. Сейчас старина Эд усядется на своего любимого конька, и понесется!.. По зову сердца Амбарцумян был «солнечником». Звезды для него, конечно, существовали, но, по правде говоря, в качестве десерта. Зачем нужны все эти, далекие, когда здесь, под боком, расположилась абсолютно восхитительная, можно сказать, собственная звезда! И кандидатскую Эд защитил по протуберанцам. И докторская у него наклевывалась по геоэффективным проявлениям солнечной активности. Солнечный телескоп, как и ожидалось, привел Блохина в совершенно детский восторг. И куда делся тот сдержанно улыбавшийся молодой мужчина, который минуту назад с таким чувством внутреннего достоинства поедал бутерброды с колбасой, запивая их чаем с малиновым вареньем?! — И… где телескоп? Гольдман с удовольствием наблюдал, как менялось выражение Юркиного лица, когда ему сообщили, что вот это самое помещение, выкрашенное в черный цвет, и есть телескоп. Он сам лично когда-то, находясь на практике, подкрашивал черной краской здешние стены и короба. — Вам повезло, что сегодня нет туч! – гордо заметил Эд, словно сам, встав с утра пораньше, разгонял зловредные тучи, размахивая своими длинными нескладными руками. — Иначе бы фокус однозначно не удался. Он убрал выдвижную крышу, поколдовал над зеркалами, и возле Юркиного плеча на белом экране появился круг. Ну круг и круг, если не знать… — Смотри, это солнце, — шепнул Юрке Гольдман. – Видишь, тени? Это облака. А вот тут – тоненькая черточка? Это протуберанец. В глазах Блохина проступило осознание: не луч театрального прожектора, а солнце. И облака мелькают серыми тенями… — Но, вообще-то, так, наглядная ерунда для неофитов, — небрежно прокомментировал примкнувший к ним Эд. – На самом деле результаты наблюдений фиксируются вот здесь, на специальных картах. Пока Эд разливался соловьем о методах наблюдения за солнцем и способах фиксации полученных данных, к собственной радости обнаружив в Юрке крайне благодарного слушателя, Гольдман вышел на открытую площадку, чтобы просто попробовать вытащить из памяти свое первое впечатление от здешних мест. Даже глаза прикрыл, вдыхая сумасшедшее благоухание майского воздуха: сосны, цветущие яблони, свежая трава, еще не до конца просохшая земля. Все это он, как ни странно, отлично помнил. А вот себя, тогдашнего, успел основательно подзабыть. Может, оно и к лучшему. Не стоит пытаться войти в одну и ту же реку дважды — сплошное разочарование. — Ну, пойдем дальше? – оказывается, прошло уже сорок минут, и Эд нетерпеливо переступал своими длинными нескладными ногами, явно мечтая на крыльях любви к астрономии нестись к следующему экскурсионному объекту. А рядом так же (правда, менее экспрессивно) переминался Юрка, уже однозначно влюбившийся по уши в энтузиазм Амбарцумяна и в его пламенные речи о возможностях родной обсерватории. — Пойдем, — согласился Гольдман, привычно приводя в движение крышу площадки и расслабленно следя, как она медленно закрывает собой хитроумное устройство с линзами и зеркалами. — А теперь туда, где смотрят на звезды! – провозгласил Эд, словно полководец, ведущий своих рыцарей в крестовый поход на Иерусалим. Юрка оглянулся на плетущегося в хвосте процессии Гольдмана, взглядом спросил: «Все нормально?» Гольдман успокаивающе кивнул: «Конечно!» Это был очень странный день. Совершенно не хотелось говорить. (Благо Эдька с радостью взял на себя эту миссию.) Хотелось идти чуть в стороне и наблюдать. Во все глаза любоваться Юркой и знать, что никто-никто не обратит на тебя внимания, не поймает за столь недостойным подглядыванием. Отпускать свое уставшее за этот учебный год сердце в небо, точно воздушного змея: пускай полетает там, половит майский ветер. Почувствует себя свободным – даже если это такая наивная иллюзия. Телескоп АЗТ-3, который обитатели Михеевки именовали ласково «Трёшечка», хоть и был уже отнюдь не молод, зато, похоже, наконец примирил Юркины фантазии о людях, изучающих звезды, с неумолимой реальностью. Все-таки в нем имелись и традиционная труба, и раздвигающийся купол, медленно поворачивающийся по мере продвижения звезд по небу, и даже окуляр, в который при желании можно было заглянуть глазом. «Но это — ночью…» — развел руками Эд и с укором посмотрел на Гольдмана. Дескать: «А я тебе говорил, оставайтесь на ночь!» Гольдман пожал плечами: «В следующий приезд!» Он в очередной раз с удовольствием выслушал наполненные суровой романтикой рассказы Амбарцумяна о тех годах, когда еще не изобрели современной записывающей аппаратуры, и исследователи звездного неба вынуждены были проводить здесь, в неотапливаемом помещении, целые ночи. Особенно учитывая тот факт, что лучше всего звезды видно зимой. И ночи там дли-и-инные. И холодные – жуть! А уж про фотометрические исследования переменных звезд и рассеянных звездных скоплений Гольдман и сам мог порассуждать не хуже Эда. Так что пришлось немного поднапрячься и вспомнить молодость с курсовыми и дипломом. И уже через час Юркины глаза восторженно сияли не только в сторону Эда. То-то же! Мы тут, между прочим, не лаптем щи хлебаем! В какой-то момент в их с Амбарцумяном страстный дуэт вклинилось жалобное урчание Юркиного живота. Кажется, волшебное действие утренних бутербродов подошло к концу, и здоровому растущему организму срочно требовалось подкрепиться не одной лишь духовной пищей. Юрка смущенно хрюкнул. — Мы совсем заболтали мальчика! – театрально вскричал Эд, вдруг став почему-то похожим на старого еврея из книг Шолом-Алейхема, что с его национальной принадлежностью сочеталось по меньшей мере странно. – Шашлыки! Вы употребляете шашлыки из курицы? Баранины я не достал. Блохин, сверкнув голодными рысьими глазами, заверил, что, безусловно, употребляет все, что когда-то бегало. Или летало. — Тогда – вперед! Их потащили к находящейся на отшибе сараюшке, где под навесом хранились дрова (Для чего они здесь, в обсерватории, Гольдман уже и не помнил: печи какие-то топить, что ли? Для котельной запас был явно маловат) и стоял на кирпичах довольно ржавый мангал. — Павел Иванович грибы собирал и там его в лесу нашел, возле геодезической вышки, — гордо поведал Амбарцумян историю появления этого загадочного предмета. – Мы с ним потом на то место вернулись и вдвоем сюда приволокли. Красавчик, правда? Пока из дров получились угли, пока шашлыки, скворча соком и маринадом, доходили до готовности, даже Гольдман понял, что способен, точно волк из фильма про Красную Шапочку, съесть слона. — А где остальной народ? – поинтересовался он, чтобы немного отвлечься. – Мы, что, будем трапезничать в одиночестве? — Увы! – закатил глаза Амбарцумян. – Жестокое стечение обстоятельств! Вероника Семеновна который день мается мигренью – ей не до еды. Ты же не забыл, что у нее эта радость обычно на неделю? Велела кланяться тебе. — Может, ее навестить? – всполошился Гольдман, вспоминая Бобышкину, доцента кафедры астрономии, на втором курсе занимавшуюся с ним курсовой. Милейшая пожилая дама, страстный фанат своего дела. – Болеет человек… — Поверь мне, — покачал головой Эдик, — когда у нее мигрень, к ней лучше не подходить. Гольдман, и сам знакомый с мигренью не понаслышке, вынужден был согласиться. И впрямь… — Павел Иванович уехал в Иркутск на конференцию. Лидочка к своему ненаглядному в город на выходные рванула. Сурьмин – ты его не знаешь, новенький у нас – считает себя выше всех и за один стол с простыми людьми не сядет. Говно! – запальчиво обронил Эд и тут же, смутившись, посмотрел на Юрку. Непедагогично, ага! На что Блохин благородно сделал вид, что не заметил сорвавшегося нелитературного словца. Блохин. Не заметил. Повезло, что Эд не в курсе, как красочно порой Юрка комментирует происходящие с ним события! — Да ну! – махнул рукой Амбарцумян. – На Сурьмина даже тратить мясо жаль. А уж винцо… Ребята, как вы насчет винца? Вроде повод есть? За встречу! — Совсем с глузду двинулся? – обалдел Гольдман. – У меня тут, можно сказать, ребенок на руках. Юрка уставился на него тяжелым взглядом: то ли сейчас в морду засветит, то ли просто встанет и уйдет – пешком, домой, по шпалам. Эд в недоумении приподнял брови. — Ты этого добра молодца, что ли, ребенком только что обозвал? А я думал, у меня со зрением проблемы! – и он демонстративно поправил все время съезжающие с носа очки в черной пластмассовой оправе. — Это не пе-да-го-гич-но, — стараясь звучать внушительно, произнес Гольдман. — Лешка, не будь ханжой! – рассмеялся Эд. – Юра, тебе сколько лет? — Семнадцать стукнуло, — буркнул Блохин. И добавил, многозначительно косясь в направлении Гольдмана: — Вчера. День рождения, между прочим – тоже повод. — Семнадцать! Гольдман! Мы в семнадцать в колхозе с местным самогоном отрывались! Что, скажешь, не было? Гольдман болезненно сглотнул: местный самогон, зачем-то намешанный с яблочным конфитюром, оказался такой гадостью, что даже спустя почти десять лет при воспоминании о нем срабатывал рвотный рефлекс. И наутро, кстати, было совсем хреново. Юрка запрокинул голову, ехидно улыбаясь. (Видимо, представил пьяного в дугу Гольдмана на колхозном сеновале.) Стрельнул глазами в сторону Амбарцумяна. — Эд, я надеюсь, вы поведаете мне душераздирающие подробности? Гольдман не смог сдержать довольный смешок: за прошедший учебный год Блохин заметно изменился. Иногда в его речи проскальзывали этакие… просто аристократические интонации. Вот как сейчас. — Отчего же? – подлый предатель Эдька извлек откуда-то три граненых стакана и бутылку красного вина с ободранной этикеткой. – История поучительная. — Амбарцумян, ты доживаешь последние секунды своей никчемной жизни! – честно предупредил зловещим тоном Гольдман. — Того, кто несет в мир правду, не запугаешь! Ну, за встречу! Они выпили. Гольдман поморщился: кислища! Юрка, опрокинув четверть стакана одним махом, даже ухом не повел. «Надо все-таки как-то это ограничить, — подумал Гольдман. – Шутки шутками, а пьяный Блохин – уже перебор». Минут пять они сосредоточенно жевали шашлыки прямо на шампурах, а потом Эд вернулся к прежней теме: — Вы знаете, Юра, у кого вам выпала честь учиться? Наш Леша – великий укротитель мустангов. — Амбарцумян!!! — Произошло это в колхозе перед первым курсом. Ну все… Если Эдька завел свои «сказки Шахерезады», то остановить его практически нереально. Гольдман обреченно вздохнул. — Короче, после второго стакана сказочной местной амброзии Лешенька пожаловался, что ни разу не катался верхом. Но мы же в деревне! Тут же вокруг полно лошадей! Мы поймали первую попавшуюся скотину… — Старую и костлявую, — вставил Гольдман. — Не без того, — согласился Эд. – И взгромоздили на нее Лешика. — Без седла! – рука Гольдмана сама собой потянулась погладить пострадавшее в той операции седалище. — А она вырвалась и сбежала. — Понеслась вскачь! — Бедная, старая кобыла Машка… И Гольдман вцепился в ее и без того редкую гриву. — Я боялся упасть! Она, между прочим, была огромная! — А Алексей Евгеньич боится высоты! – хихикнул Юрка. — Правда? – посмотрел с интересом Амбарцумян. – А я и не знал. Короче, он проскакал на ней из конца в конец всю деревню! Пронесся как вихрь! А потом… — Все-таки упал, — пожал плечами Гольдман. – В глубокую и жутко вонючую лужу. И там же заснул, пока эти сволочи не пришли мне на помощь и не потащили в барак. Зато, подозреваю, Машка была безмерно довольна воцарившейся в мире справедливостью. Мы с ней впоследствии подружились. — Он таскал ей взятки в виде спертой с поля морковки. — Это была любовь… — грустно вздохнул Гольдман, краем глаза отмечая, как, уже не скрываясь, ржет Юрка. Ладно, пять минут позора… — Еще винца? — «С винцом в груди и с жаждой мести…» — процитировал великого русского поэта Лермонтова Гольдман. – Один глоток – не больше. — А мне хватит, — закрыл стакан ладонью Юрка. – Я, вообще-то, не пью. Гольдману захотелось поцеловать его чуть порозовевшее от предыдущей порции алкоголя ухо. — А чего тогда так настаивал? — Так, блин, Алексей Евгеньич, дело же принципа! Несмотря на разницу типажей, он в этот момент был удивительно похож на лейтенанта Кузнечика из гольдмановского любимого фильма «В бой идут одни старики». Хотя какой из здоровенного Блохина кузнечик?! Пришлось Эду приканчивать бутылку в гордом одиночестве. Впрочем, Гольдман еще со студенческих времен ничуть не сомневался в его талантах. А у них с Юркой шашлыки прекрасно пошли и под чаек. * * * В четыре часа Гольдман засобирался. — Эд, у нас электричка. Пойдем мы. Путь неблизкий. А я еще хочу Юрку к скалам сводить. — К скалам! – Блохин едва не подпрыгнул от восторга. Он отдохнул, получил убойную дозу информации, наелся от пуза и был готов к новым подвигам. Под занавес Эд сунул Гольдману пару брошюр с материалами научных конференций, в которых ему довелось поучаствовать. («Чтобы не покрывался плесенью в своей школе».) Юрке долго тряс руку и просил «не забывать». Юрка торжественно обещал при случае наведываться. Короче, сцена прощания вышла весьма умилительной. Был бы Гольдман чуть более сентиментален – наверняка смахнул бы с глаз скупую слезу. — Отличный дядька! – резюмировал Блохин, когда скрипучая калитка захлопнулась, отгородив их от заманчивого мира обсерватории, и Гольдман ощутил легкий укол ревности. Впрочем, с годами старина Эд и впрямь превратился из странноватого студента-задохлика в «отличного дядьку», и спорить с этим было бы абсолютно неспортивно. Так что он просто кивнул. Обратно шли молча. Юрка – уверенным шагом бывалого путешественника – немного впереди. На его узких бедрах болталась затянутая узлом олимпийка, а серая майка между лопатками намокла от пота — все-таки день выдался не по-весеннему жарким. Через полчаса довольно активной ходьбы они наконец достигли реки. Сразу повеяло прохладой. — Хорошо, что еще для комаров рано, — заметил Гольдман. — И для всяких оводов. Они тут летом лютуют — жуть! — А мы к воде спустимся? — Если ты не решишь поплавать — то почему бы и нет? — Я, что, совсем больной — в мае месяце в воду соваться? Почему-то возмущение получилось не слишком убедительным. — Тогда смотри: вон там — тропинка. Видишь? Как раз выйдем к скалам. — А полазить на них можно будет? Гольдман на Юркин энтузиазм лишь махнул рукой. — Да лазь на здоровье! Только осторожно. Правда потом он о своем опрометчивом разрешении пожалел — но было уже поздно. Юрка оторвался по полной, а гольдмановское бедолажное сердце трепыхалось где-то у горла и требовало «валидола». А тут еще Юрка футболку снял. Черт! Гольдман и сам уже не знал: молиться ему или материться. С учетом того, что материться он не любил, а молиться — не умел. — Охрененно! — почти пропел довольный Блохин, наконец возвращаясь на грешную землю и усаживаясь рядом с Гольдманом на зеленую травку возле кромки воды. — Оттуда, сверху, вид — зашибись! Гольдман закрыл глаза. И все равно из головы никак не шла капелька пота, стекающая сзади по сильной шее, между лопатками и вниз — под пояс старых потрепанных спортивных штанов. А спина… — Алексей Евгеньич, вам плохо? Заботливый! — Мне хорошо, Юр. Как ты говоришь? Охрененно просто. Ты не простынешь? — Да вы чо? Жара же! Жаль, купаться нельзя — я бы поплавал! Поплавал бы он! А некоторых бы инфаркт при этом хватил: не от одних переживаний, так от других. — Давай сегодня уже без подвигов, — вздохнул Гольдман, усилием воли заставляя себя не смотреть, куда не надо. Вперед, только вперед! Красота-то вокруг какая! Родные — мать их! — просторы! — Алексей Евгеньич… — раздалось вдруг совсем близко, возле самого уха. — Это… Спасибо. Гольдман вздрогнул и обернулся на голос. Действительно — близко. Глаза в глаза. Опять стало трудно дышать. — Не за что, Юр. Не за что. С днем рождения!