проблема с воображением

tracklist: dj drama - never die purity ring - obedear

Счетчик без остановки отчислял секунды воспроизводимого трека, отсвечивая бирюзовым неоном на черном пластике магнитофона. Чонин, словно запрограммированный робот, переключает треки, не давая ни одному из них проиграть и секунды. Он даже не смотрит на панель с неоновыми цифрами, не знает, что заиграет следующим из-за случайного порядка - он просто примитивно жмет на кнопку "следующий". Следующий на выход, сэр. Тело Чонина красиво подтянуто и очень пластично, позволяет ему перешагивать опасную грань с закрытыми глазами, где за гранью есть только динамика. Голая динамика с электрическими зарядами, вспышками и текучестью, без грамма чувств. Чистейшая теория, закутавшаяся в объятия сухих научных терминов, как в одеяло. Нога Чонина выворачивается в очередном выпаде в сторону настолько, что кажется, будто она сейчас разломается пополам, как непрочная фарфоровая кукольная ножка. Но Чонин переносит весь вес на нее, дугообразно разворачиваясь спиной к зеркалу. Его тело вьется змеей перед своим двойником за стеклянной гранью, требуя детального копирования каждого шороха, каждого изгиба складок на взмокшей майке. Но сам Чонин похож на пантеру - опасного и грациозного хищника, такого же темного окраса, как сама ночь, только вот ни черта не опасного. Из зеркала на него смотрит забитое животное, в желтых глазах которого не отражается ничего, кроме перворожденного хаоса. А тот же хаос, по сути - обычная пустота. Чонин подрагивающей рукой нежно проводит линию в зеркале, гладя себя по щеке. По холодной жесткой щеке, на которой остаются отпечатки пальцев, и, почему-то, от этого в краешках глаз начинает скапливаться слезная жидкость. Крис стоит в тени студии, и первое время Чонин его действительно не замечает. Но когда мужественные и безобразно красивые черты лица, с кривой ухмылкой, сталкиваются с потемневшим от напряженных мышц взглядом Чонина, последнему кажется, что за несуществующими окнами студии пошел проливной дождь. От светлых волос мужчины ничего не осталось, лицо обрамляли выбритые и прокрашенные в грязный темный цвет виски, невольно заставляя Чонина задуматься о заключенных в типичных американских тюрьмах. Но Крис из Канады и одет он вовсе не в тюремную робу. Где-то на задворках уставшего сознания бьется, словно схваченная птица в тесной клетке, воспоминание в виде случайно и не в тему брошенных Сехуном странных слов: "Главное помнить одно правило - не оборачивайся. Иначе окажешься в цирке самоубийц". Закусив губу от внутреннего напряжения, Чонин продолжает выворачивать ногу, позволяя спине изогнуться и перенести весь вес на нее, чтобы сделать следующее движение. Взгляд Криса чувствуется настолько остро, будто тот смотрит сквозь тело Чонина в ту самую точку в зеркале, где взгляд карих глаз проделывает сквозную дыру. Чонин бы хотел никогда не оборачиваться, не видеть в стеклянном отражении фигуры этого человека, и просто похоронить это все в затвердевшей земле на заднем фасаде здания, позволяя непрекращающемуся дождю оплакивать гнилую землю, пропахшую бензином, дымом и мелкими атомами стресса. Но Крис смотрит, скрестив руки на груди и облокотившись об стену, смотрит слишком пристально за каждым изгибом его пластично-грациозного тела, впитывая пропахшую напряжением атмосферу в маленьком четырехстороннем прямоугольнике без окон, и криво ухмыляется. Чонину кажется, что у него начинается приступ никогда не наблюдавшейся ранее клаустрофобии. - Скучал? - Нет. Чонин врет, врет самому себе, и понимает, что Крис посмеивается над его ответом, потому что читает его как состав обыкновенной, не представляющей из себя никакой ценности, банки с консервами, о которой, сидящий на кухне в общежитии Лухан напрочь забывает, пока активно впаривает новую ерунду сидящему напротив Исину. Ему кажется, что он до сих пор не шагнул обратно из грани динамики, кажется, что его тело до сих пор танцует, не щадя ни сил, ни ноющих от напряжения мышц. Только вот от динамики ничего не осталось - остался сплошной комок чувств, в который воткнуты иголки, где-то с пустым ушком, где то с вдетыми в него армированными нитками, длинными спицами и булавками. Исколотая подушечка, присутствующая в арсенале каждой швеи, только вместо мягких материалов внутри этой подушечки, было кровоточащее Чониновское, нет, не сердце, центровое "Я". Чонин не смеет поднять глаз, гипнотизируя носки собственных кед, идущих куда-то вперед, совсем рядом с высоким парнем. Чонин никогда не смеет называть его по настоящему имени, даже в своих мыслях, отгораживаясь обычным "Крис" от новых игл, булавок и спиц. Ему хочется резко развернуться на самых пятках и рвануть в противоположную по коридору сторону, спрятаться за какой-нибудь дверью, заперев ее на замок, и никогда оттуда не выходить. Но Чонин не может и покорно идет вслед за Крисом, ненавидя себя за свое слабоволие. - Боишься меня? - Нет. И Крис снова улыбается, резко хватая младшего за локоть и припечатывая к стене. Чонин закусывает внутреннюю сторону губы, от вспыхнувшей боли в чувствительных лопатках, но взгляда от пола все равно не поднимает, лбом чувствуя чужое дыхание. Тикающее, словно вышедшие из строя старинные часы, сердце, сжимается в комок, подталкивая к горлу новые волны переживаний: Чонину мерещится, что вместо обычного стука сердца повсюду раздается звон ударных тарелок на каком-нибудь параде в Венеции - оглушительно громко. Тело Криса слишком близко, непозволительно, чтобы остаться собой на этой хрупкой, как хрусталь, поверхности, отчего вытянутые в напряжении ноги Чонина ослабленно подкашиваются, отказываясь далее поддерживать своего хозяина. Будто предавая Чонина, потому что так Крис вжимает его в стену еще плотнее, получая возможность чувствовать грудью бешеный стук крохотного органа в теле Чонина. Будто черную и когда-то непокорную пантеру загнали в угол. Большие и, на удивление, теплые ладони Криса касаются его щек, проводя большим пальцем терпко ощутимую линию к подбородку. Крис приподнимает лицо Чонина, сразу перехватывая переполненный смятением взгляд. Глаза Криса с такого маленького расстояния кажутся океаном с лавой вместо соленой полупрозрачной воды, и Чонин тонет. Обжигается в лаве Криса, темно-карего цвета, такой горячей и болезненной, что все тело начинает сводить судорогой. Глаза Криса притягивают, не выпускают из плена, заставляют, снова и снова метаться зрачками от одного глаза к другому, захлебываясь в этом. И теперь Чонину кажется, что идущий за несуществующими окнами студии, которую они покинули, дождь перешел в настоящий ливень. Крис прижал его к стенке, прямо под высокой лестницей, почему-то напоминающей Чонину одну из тех, по которым Крис, облаченный в белоснежные одежды, поднимался в своем тизере. Сейчас его немое восхищение величественностью и грациозной статностью этого человека, при первом просмотре, кажется чем-то настолько далеким, будто происходило вовсе не в этой жизни. И сейчас они вовсе не под этой лестницей, а в чересчур длинном и широком сером коридоре, настолько безвкусном и бесчувственном, что стильная лестница кажется черной кляксой на идеально белом листе. Чонину немного страшно, когда горячее дыхание опаляет кожу основания шеи - Крис ласкает пока только своим дыханием, но Чонин отчетливо чувствует, что из его рук предательски падает маленькая, совсем крохотная, моделька никчемной вселенной, которая несмотря на размеры, давала хоть какую иллюзию спокойствия. Ему хочется сказать "Нет!", оттолкнуть Криса, накричать ему кучу обидных, в первую очередь для себя, слов о том, как он устал от всех этих недомолвок, недокасаний, то вспыхивающего жара, то леденящего холода, и неизменных насмешек. Дать Крису пощечину, вложив в нее все накопившееся за месяц отсутствия мужчины напряжение, бросив в лицо, что у него сдают последние нервы. Но Крис припечатывает его к стене еще сильнее, больнее, чем в первый раз, не дав жалкой попытке младшего вылиться из сознания в реальность. Чонин жмурит глаза от повторной вспышки боли в районе лопаток, и не хочет их разжимать больше, будто в настоящей попытке побега от происходящего, но пальцы Криса с незнакомой Чонину нежностью разглаживают залегшую морщинку между бровей, пока полные и сухие, как песок в забытой Богом пустыне, губы ощутимо касаются шеи - Чонин чувствует каждое прикосновение каждым нервом, каждой клеткой, и ему не сбежать. - Не трогай меня, - затравленным голосом слетают слова с его губ. Его глаза до сих пор закрыты, губы предательски подрагивают, а мысли кидаются из крайности в крайность. Ему тошно от того, каким он стал, поддавшись под влияние другого человека. Стать настолько зависимым, и при этом молчать об этом, позволять Крису продолжать свои насмешливые игры, за которыми не кроется даже простого азарта - сплошная пустота, создавалось впечатление, что линия жизни просто выскальзывает из вспотевших после длительной тренировки пальцев, заставляя Чонина думать о "конце", который, возможно, не даст никакого начала. Чонин просто больше не хочет страдать. - Может, ты ответишь мне, почему лучше умереть молодым? - Продолжает Крис, запечатывая свой вопрос поцелуем в дрожащие губы, и, как будто, ставя клеймо, свою особую печать - чтобы Чонин снова и снова не находил ответа, не мог подобрать и двух слов. Он нехотя открывает глаза, разглядывая коротко отстриженные волосы, отмечая, что теперь Крис стал очень мужественным, даже слишком - настолько, что Чонин может прочувствовать исходящую из него силу уверенность даже на расстоянии. - Почему тебе так нравится делать это? Усталость наваливается тяжелым грузом на плечи, не вжимай его Крис в стену, он бы сильно ссутулился и съехал бы по стене на пол, не желая даже пытаться найти сил, чтобы просто встать на ноги. Когда слишком много эмоций бьются в агонии внутри - они перегорают, подобно фениксу. Но феникс здесь Чанель, который ломается и восстанавливается, как любые наушники у каждого второго человека. А Чонину кажется, что он уже настолько сгорел в Крисе, что возродиться из пепла – не полученная роскошь, утерянный шанс. - А мне помнится, тебе нравилось все, что я делаю, - продолжает Крис, соприкасаясь с Чонином лбами, отчего расстояние между их глазами сокращается на почти несуществующую дистанцию, и по спине последнего морским приливом проходится холодная волна мурашек. Коленка Криса раздвигает ноги Чонина, бедрами вдавливая того еще сильнее в холодную стену, а горячий язык уже так знакомо ласкает чувствительно небо. Крис не дает Чонину закончить его: "Я не женственный, чтобы…", утягивая за собой в поцелуй. И Чонин не сопротивляется этим всегда высасывающим весь воздух из легких поцелуям, в конце концов, он мазохистски скучал по этому ощущению исступленного давления на мягкие и податливые губы. И краем уха Чонин слышит, как кто-то поднимается по лестнице, испуганно напрягаясь всем телом, на что, почувствовавший это напряжение, Крис разорвал поцелуй и, посмеиваясь, прошептал в самое ухо: - Люди по своей природе очень невнимательны. И ничего страшного, если нас увидят - ты же прекрасно знаешь, как красиво мы смотримся вместе. Криса всегда волновала только красота, а Чонину хочется, чтобы пол под ним развернулся в черную бездну, позволив ему покорно упасть на дно. И Чонин падает. На мягкий матрас кровати какого-то номера-люкс, падает со всей силы, подлетая после падения. Падает так, как падает в море, развернувшись к нему спиной, делая шаг назад с деревянного пирса. Только падает он не в море, утягивает его не водное дно, а непроходимая бездна, причина которой - нависший над ним Крис. Его глубокие и жадные поцелуи ранят, доставая чуть ли не до легких, собственнически отбирая весь воздух - как будто самого Чонина ему мало. Его теплые руки пробираются под майку, касаются напряженных мышц, заставляя это тело отзываться на каждое мелкое прикосновение легкой дрожью - Чонин захлебывался в контрасте, понимая, что отступать все равно некуда, а от теплых рук ему невозможно холодно. Губы Криса то целуют, то терзают, то нежно ласкают тонкую кожу шеи и ключиц, а Чонин отворачивает голову в сторону, открывая этим губам больше пространства, и смотрит. Смотрит куда-то и не понимает, что он видит, скорее всего, из-за разрастающегося чувства где-то в низу живота; оно распускает свои щупальца, заставляя парня в порыве сильно втягивать живот, когда он испытывает до одури знакомое прикосновение пальцев к чувствительной коже ануса. И воспоминание о прошлом новой спицей прокалывает швейную подушечку под названием "Ким Чонин": когда-то Чонин смеялся, коварно и пошло улыбался в самые губы Крису, совершенно не стесняясь стонать от каждого прикосновения; когда-то у него были счастье, мечты, радужные фантазии и улыбки. Куда все это подевалось? Чонин чувствует себя актером какого-то дешевого американского порнофильма, которого душат подкатывающие и совершенно ненужные слезы, в то время как ком подступает горлу от поглаживаний требовательных пальцев его внутренних стенок. Чонин закрывает глаза, чувствуя как в тоже время, теплые губы с нежностью касаются закрытых век. Ноги Чонина широко раздвинуты в стороны - он совершенно не сопротивляется и не стыдится, сколько бы паршиво на душе не было; томно выдыхает, послушно прогибая поясницу, когда внутри него начинают хозяйничать три пальца. Губы Криса уже давно не сухие, - влажные после затяжного поцелуя, двигаются по слегка проступившему рельефу не до конца исчезнувшего пресса, перемежаясь с языком, за которым у Чонина вслед, будто шлейфом, тянулись покалывающие мурашки. Крис всегда целует нещадно. И берет также, подхватывая ослабшие стройные ноги под коленями и поднимая выше, и не успевает Чонин сглотнуть - начинает входить, медленно, напролом. А Чонин, задержав в этот момент дыхание, позволяет себе невольно залюбоваться напряженным, но все также безбожно идеальным лицом Криса: его глаза закрыты, меж бровей пролегла едва заметная складка, губы сжаты в напряжении, а со лба стекает крошечная капелька пота. И новая стрижка только красит его, добавляет ему силы, правления и контроль, словно королю. Чонин всегда любил обнимать талию Криса именно ногами, намного больше, нежели чем руками; лежа на спине, он не удерживается от этого интимного объятия, скрещивая ноги за спиной старшего, и тем самым, позволяя ему проникнуть еще глубже. Крис тяжело выдыхает ему в живот, и Чонин расслабляет мышцы живота, первое время не понимая, как правильно дышать; чувство наполненности душит его, заставляя сглатывать никак не проходящий из горла ком. При каждом выдохе он слишком сильно втягивает живот, его мелко потрясывает, а глаза непроизвольно начинают закатываться, когда Крис, переждав с минуту, начинает двигаться. Но любимая поза Криса, та, к которой он питает особую слабость и страстное желание - поставить Чонина на четвереньки. Потому что так, от каждого особо глубоко толчка, неизменно задевающего чувствительную точку где-то внутри его тела, Чонин слишком изящно выгибается, будто оправдывает свою принадлежность к элегантным пантерам, - и на это у Криса имеется серьезный фетиш. Крис пожирает глазами, как поясница младшего прогибается, когда он медленно вгоняет член как можно глубже внутрь, задерживаясь в знакомом и узком тепле; он не отводит глаз от ярко выраженной линии изгиба, начинающейся от растрепавшихся по подушке черных волос, и заканчивающейся так высоко приподнятыми бедрами. И Чонин это знает. Он чувствует этот взгляд слишком прочно под самой кожей. Но наслаждаясь своим главным кинком, Крис никогда не может устоять перед искушением наклониться к Чонину, наслаждаясь раздающимся в эти моменты хрипом из его горла от того, насколько глубоко он проникает, буквально ложась на парня сверху, и кусать его за лопатки. Потому что вид того, как Чонин дергается и ломается от каждого укуса, доставляет немалое удовольствие и только подстегивает возбуждение. Чонин знает, что после этих убийственных укусов в чувствительнейшие лопатки, которые, как назло, слишком сильно выступали в такой позе, начнется то, отчего ему каждый раз хочется сойти с ума - Крис, почувствовав себя королем ситуации, запускает руку в заново отросшие волосы, и вжимает Чонина лицом в подушку, лишая того возможности вдохнуть. Тогда он начинает двигаться на предельной скорости из оставшихся сил, не давая вырывающемуся из хватки Чонину доступа к кислороду. У Чонина не остается никаких сил, его ноги разъезжаются, норовя повалить их обоих, а предательские слезы стекают из краешек глаз, когда он, наконец, вдыхает спасительный глоток пропахшего сексом воздуха. Все тело горит в агонии от постоянных импульсов удовольствия, щелкающих как электрический заряд в его голове, с каждой минутой все сильнее. И Чонин приходит в ужас от осознания, насколько сильно он увяз в болоте под именем "Ву Ифань", что не остается сил барахтаться, пытаться всплыть на поверхность. Зеркало всегда неизменно - оно будет показывать только то, что есть. Все что тебе кажется - это только кажется, это всего лишь воображение. Чонин разминает затекшие мышцы перед очередной тренировкой, и уже не обращает внимания на свои пустые черные глаза. Он слишком опустошен, чтобы думать о чем-то глобальном, обращать внимание на какие-то мелочи и недочеты. Образ Криса он гонит прочь из своей головы, не желая задумываться о том, что он его видел и еще не раз увидит. Почему-то Чонин совершенно не помнит, что по графику Крис вернется в Корею примерно через месяц, а не сейчас. - О, Ким Чонин, моих советов не слушаешь, - Сехун сидит на матрасе в углу спортзала, закинув ногу на ногу, и с самодовольным выражением лица посасывает леденец. Чонин никогда не любил это выражение лица у Сехуна, которое непременно вгоняло его в паранойю, будто что-то не так. Будто он что-то упустил. А Сехун только припадочно смеется, слегка откинувшись назад: - Смотрю, у тебя серьезная проблема с воображением.