Всё дело в тебе

Так ли это плохо — не уметь четко выражать свои чувства? В этом холодном городе мне все равно тепло, Можно я просто скажу, что ты мне нравишься? Я невыносимо хочу рассказать тебе правду… Bolbbalgan4 — Some

Гребаный гомик. Чонин не помнил, где впервые услышал это словосочетание. Может, по телевизору, в каком-нибудь крутом и дерзком фильме с брутальными мужиками в главных ролях. Возможно, еще мелким сопляком случайно подслушал в разговоре соседей на улице и посчитал, что оно ему когда-то точно пригодится. И если раньше «гребаный гомик» для Кима являлся безликим собирательным образом, облаченным в стереотипные формы размалеванного помадой мускулистого мужика в боа и со сладким голоском, то в старшей школе он благополучно отыскал того, кого торжественно наградил этим прозвищем. И кто, тем не менее, с легкостью парировал любые нападки с кимовской стороны. Чонин также не мог припомнить, откуда в нем взялось столько гомофобии, ведь его родители никогда не были долбанутыми моралистами, считавшими, что геев нужно сжигать на кострах или насильно кормить анти-гейскими пилюлями. Да и сам он в принципе не уделял этому вопросу внимания прежде, относясь к нему с философским пофигизмом. Есть и есть, что с них взять — главное, что он-то не из той лодки. По школе как-то ходили слухи, что среди хёнов-старшеклассников водилось несколько человек, предпочитавших девушкам парней, но за пределы скромных фантазий по мотивам они не выходили. Ни у кого не находилось желания или смелости вляпаться в мерзкий рассадник школьных сплетен, тем более из-за подозрений в нетрадиционных взглядах на отношения полов. Старшая школа являлась идеальным полигоном для испытаний притворства, вранья и выгодного сотрудничества, правила взаимоотношений работали строго, как швейцарские часы, и категорически не принимали изменений. Откровенное признание в чем-то необычном, странном, выходящем за стандартные рамки моментально пошатнуло бы хрупкий баланс, а поэтому все умело притворялись до тошноты обыкновенными. А затем, год назад, по школьному стандарту сбалансированный Ким познакомился с новеньким До Кёнсу, нашел идеальное воплощение бережно хранимого «гребаного гомика» и понял — в его жизни начали происходить внезапные перемены. Взять хотя бы то, что Чонин оказался вдруг жутким гомофобом и не стеснялся постоянно напоминать тому, кто, по его мнению, до сих пор не уяснил, что он гей и это абсолютно отвратительно. И пусть у Кима не имелось прямых доказательств, он не заставал Кёнсу сосущимся с кем-то в пустом классе и уж точно не видел на его шее цветастое боа из перьев — слова срывались с языка прежде, чем парень успевал подумать обо всем основательней. А До в ответ устало улыбался, показывал средний палец и молча уходил. Или, если был в настроении, начинал с энтузиазмом препираться. Огрызался тоном умудренного взрослого, бесконечно раздраженного назойливым писком тупой малявки. Оправдания и аргументация даже для себя самого весело стремились к нулю. А сослаться на интуицию было бы верхом дебилизма. До Кёнсу не совершал каминг-аут на школьной линейке сразу после приветственной речи директора в честь начала учебного года, чтобы публично крестить его гомиком, но Чонин знал — в деле одноклассника что-то нечисто. И, вероятно, эти самые подозрения давали ему полное право называть До именно так, как он заслуживает. А еще Ким не помнит, чтобы он хоть раз на кого-то злился столь сильно, как он бесился от одного лишь вида Кёнсу. Все восемнадцать лет он был уравновешенным, спокойным и адекватным, друзья временами называли его милым, из-за чего Чонин смущался и расстраивался — ведь, эй, парни не должны быть милыми, верно? Его редко что могло вывести из себя — он выработал иммунитет из-за двух младших сестер и одной старшей, какая в свои тридцать лет не научилась выбирать нормальных мужиков и после оглушительных расставаний вечно плакалась в плечо брату, прихлебывая соджу. В такие моменты парень тоже терпеливо сохранял невозмутимость и крепость духа, пускай мысленно прощался с очередной любимой футболкой. Зато одно упоминание вскользь имени мелкого раздражителя заставляло его буквально вскипать. Ким периодически пялился на Кёнсу тайком, будто начинающий сталкер, пытаясь понять причину своего плохого отношения. Может, все из-за его внешности? Одноклассник был смазливым и тощим, но жилистым — недаром физрук частенько хвалил кажущегося тщедушным задохликом До перед остальным классом. Вроде бы тот раньше занимался какими-то боевыми искусствами и посещал клуб легкой атлетики, и Чонин совсем не желает знать, откуда ему это известно. Здоровенные черные глаза, пухлые губы, густые темные волосы, челкой закрывавшие высокий лоб и широкие брови — лицо Кёнсу привлекало внимание, запоминалось и нравилось практически всем девчонкам их параллели. Даже О Сехун, друг Чонина, как-то просто заявил — будь у До вместо члена сиськи, он бы к нему определенно подкатил. Небольшой рост, узкие плечи, крошечная серебряная серьга в ухе, острые колени и стройные ноги дополняли образ гребаного гомика До Кёнсу, будто специально умудрившегося сформироваться в виде ожившей сладкой мечты извращенца-педофила. Он без особых проблем общался с одноклассниками, имел неплохое чувство юмора и хорошо разбирался в точных науках. Было заметно, что между ним и окружающими проведена незримая грань, через какую парень не стремился переступать, а никто и не изъявлял желания копнуть глубже. Всех слишком устраивал забавный, язвительный До Кёнсу с аккуратными конспектами по математике, чтобы искать в нем какого-то более другого До Кёнсу. А того, в свою очередь, вполне удовлетворяла легкомысленность и ненавязчивость общения с теми, на кого ему, судя по всему, глубоко плевать. Его равнодушие, отчасти пренебрежение ясно просматривались за мнимой легкостью характера, а Чонин потратил чересчур много времени на этого мелкого притворщика, чтобы не прочувствовать такое. И не злиться еще больше. Окружающие тоже наверняка замечали неискренность Кёнсу, но, тем не менее, принимали его таковым. Он не врал, не пытался с каждым подружиться, не притворялся развеселой душой компании или холодной глыбой с кучей секретов для нагнетания липовой таинственности. Он существовал обособленно; молчал, когда нечего сказать; говорил, если был в настроении; и скрывал то, чего знать никому не следует. И ни разу во время чониновских придирок не возразил, что он не гей. До словно получал мазохистское удовольствие от их перепалок, искусно вворачивал оскорбления и с улыбкой слушал, как скрежещут зубы Кима после особенно удачной, обидной метафоры, но никогда не пытался по существу ответить на, вероятно, лживые заявления. Чонин искренне полагал — нормальные люди, получая клевету в свой адрес, бессознательно пытаются оправдаться и обелить собственное имя. До Кёнсу только противно ухмылялся и посылал его на хер со своими тупыми выдумками. Ким же смириться с невозмутимостью До никак не мог. Почему? Он, правда, пробовал разобраться, но спустя три часа бессмысленных размышлений разозлился и решил, что ответ придет сам собой. Или не придет, но к тому моменту они оба окончат старшую школу, разбегутся в разные стороны и спустя лет тридцать станут вспоминать о глупых школьных ссорах с ностальгическим смехом дряхлых дедуганов.

* * * * *

Чонин по поручению классного руководителя нес журнал дежурному учителю, историку Ким Чунмёну, и отвлеченно гадал, куда же мог бесследно смыться До. Он не был на английском (в пятый раз за этот месяц) и не явился на обеденный перерыв в столовую. Их строгий староста Ву Ифань равнодушно пожал плечами и виртуозно соврал, прикрыв товарища перед недовольным преподавателем, а Кима так и подмывало вскочить и заявить «а вот ни хрена подобного, все у него с желудком в порядке». Не то, чтобы он был такой уж сволочью, или исчезновение Кёнсу беспокоило, или парень переживал за оценки этого придурка, но стабильно пустой стул без До начинал порядком бесить. Его присутствие, как и отсутствие, им ощущалось даже без зрительного контакта. Ким мог не видеть одноклассника, но ясно понимал — тот находится неподалеку. Жизнерадостно трещит о чем-то с хёнами около классной комнаты, прячется на пару с Чондэ по углам или сидит в одиночестве за партой, читая книгу и слушая музыку. Что-то вроде специальной, лимитированной версии кёнсу-радара, встроенного внутри Чонина и тыкающего под ребрами, реагируя на нарисовавшийся рядом перманентный раздражитель. Сейчас радар недоуменно помалкивал, видимо, пребывая в замешательстве. До как сквозь землю провалился. И Ким по неясным причинам не мог оставить его исчезновение без внимания. Где-то в параллельной реальности, в которой Чонин спокойней выносил бы присутствие До Кёнсу в его жизни, а одноклассник преобразился бы в менее самодовольного ублюдка, он бы с легкостью выяснил, зачем и куда парень уходит. Утолил бы непонятное любопытство и прекратил бы загоняться из-за всякой фигни, а уж тем более из-за смазливого педика, какого он терпеть не мог. Кабинет историка, учителя Кима, располагался в глухом крыле школы, сразу после парочки закрытых до лучших времен пустых классов. Чонин шел, казалось, целую вечность через лестничные пролеты и коридоры, цокая языком, недовольно поминая зря потраченные пять минут из честно заработанной перемены. Ким Чунмён — нормальный мужик, веселый, но рабочее место толком выбирать явно не умеет. Мог бы еще в подвале гнездо свить или в заброшенной обсерватории в соседнем корпусе, например. Или, того лучше, в соседней школе. Старшеклассник тихо подходит к приоткрытой двери, замечает новую, блестящую на солнце табличку с именем учителя, не сочетающуюся с потрепанной от времени дверной обшивкой и заносит кулак для вежливого стука, но резко останавливается. Прислушивается и различает чей-то сдавленный шепот. Легкий мелодичный смех, шуршание одежды, тихое беззлобное переругивание. Шумное дыхание и громкое тиканье настенных часов. А затем — глубокий голос, который он узнал бы из тысяч других: — У меня есть пять минут. Экономику прогуливать нельзя, госпожа Бэ меня сгноит, — говорит До Кёнсу из-за двери и Чонин по интонации чувствует — он улыбается. — Я все еще недоволен тем, что ты пропустил английский, Кёнсу, — а этот ворчливый тон, несомненно, принадлежит учителю Киму. — Я заранее прошел несколько тем самостоятельно, ничего страшного. — И все равно… — Мне приходится подстраиваться под расписание. Английский выпадает на твое «окно», что прикажешь делать? — Не пропускать уроки? Это же школа, тут учатся. — Смешно, учитель Ким. Позвольте, я запишу эту шутку для будущих поколений? Или сразу слепим золотыми буквами из этого слоган? — Это ведь сарказм, да? Ученик насмехается над учителем? — У меня осталось четыре минуты. Начнем нашивать буквы, учитель Ким? Чонин уже не слышит, что ответили До, а кабинет за приоткрытой дверью погрузился в подозрительно тяжелую тишину. Сердце любопытного старшеклассника взволнованно колотится, ладони мгновенно вспотели и он не понимает, почему не может просто-напросто нагло ворваться в чертов кабинет, прервав то, что там происходит. Почему ему так важно узнать, что творится внутри и какого хрена До Кёнсу обращается к учителю на «ты» и так мило воркует? Он-то привык к его язвительной ухмылке или холодному равнодушному лицу. Представить кого-то вроде Кёнсу нежным, ласковым никак не получалось. Ким задерживает дыхание, переступает с ноги на ногу и осторожно толкает дверь кончиками пальцев, молясь всем богам, чтобы она не скрипнула и не выдала его сомнительных мотивов. Оправдываться-то ему пока нечем. Сообщница не подвела, проем бесшумно становится шире, открывая обзор на стоящий боком учительский стол, и этого определенно достаточно для Чонина. Он не мог представить, что хотел бы увидеть там, но уж точно не представшее его глазам в итоге. Кёнсу был вжат в стол, держась руками за шею учителя. Тот же крепко обнимает парня за талию, прижимая к себе, и они неспешно целуются. Никакой пошлости, языков, чмоканий или стонов. Только сбитое дыхание на двоих вместе с поскрипыванием древней столешницы, не привыкшей, чтобы на нее с силой опирали студентов. Абсолютно невинный поцелуй, не будь он между взрослым преподавателем и школьником. Между мужчинами. Ким удивлен и шокирован, однако машинально достает телефон из кармана, радуясь, что поставил камеру на беззвучный режим. Делает несколько снимков и успевает спрятаться раньше, чем парочка отрывается от своего занятия, реагируя на оглушительно завывающий в коридоре школьный звонок. В горле пересохло; Чонин шумно сглатывает, утирает ладони о брюки и с небрежным стуком входит в злополучный кабинет, делая лицо максимально безразличным. Он не умел хорошо притворяться, как и скрывать собственные эмоции, поэтому решил приглушить шок от увиденного привычной злостью на одноклассника. Те двое успели привести себя в порядок — Ким Чунмён непринужденно ковыряется в бумажках на столе, а Кёнсу якобы ищет нужную книгу на забитой томами полке. Хитрый гомик. — Учитель Ким, я принес журнал. А ты что здесь забыл… — начинает грубо, на языке вертится любимое словосочетание, но при историке Ким не рискует его озвучивать, — …придурок хренов? — Эй, Чонин, что за обращение к товарищу? — нахмурился тот, переводя взгляд с одного ученика на другого. Эй, учитель, что за поцелуйчики со школьниками посреди бела дня, мысленно огрызается Чонин, хмуро уткнувшись глазами в цветастый стенд за спиной старшего мужчины. — А, все нормально, учитель Ким, — снисходительно улыбается До, стуча пальцами по корешку вытащенной из стопки книги. — Он просто не хочет признавать, что я ему нравлюсь. — Что ты сказал, До? — Что слышал, Мистер Латентность. — Ну все, хватит, — обрывает их разворачивающуюся перепалку недовольный преподаватель. — Спасибо, что занес журнал, Чонин, можешь идти. У Кёнсу покрасневшие и припухшие от поцелуя губы, а волосы чуть взъерошены. Взгляд насмешливый, пренебрежительный, однако по худым плечам заметно, как он напряжен, пускай и старается скрыть взволнованность за самоуверенностью. Ким внимательно смотрит на него, что-то для себя обдумывая, кладет журнал на стол, выразительно хмыкает и выходит за дверь. Завтра ему предстоит интересный день и не менее занятный разговор.

* * * * *

Сначала не собираясь тратить на лишние глупые размышления много времени, Чонин в итоге совершенно не выспался. Этим пасмурным утром в стакане с водой отражалась насупленная и помятая физиономия, а старшеклассник даже не пытался взбодриться — понимал, что ничего не получится, да и сдвоенный урок биологии, вещаемый нудно бубнящим господином Ли, только прибавит сонливости. До обеда он без зазрений совести продремал на последней парте, уложив лохматую голову на руки, и кожей чувствовал на себе редкие, мимолетные взгляды До Кёнсу. С чем они связаны, Чонин не знал, и не особо хотел знать — спутанный комок мыслей о нем и так рос с каждым днем, вынуждая думать об однокласснике больше положенного. Учитель Ли влепил ему дополнительное задание в виде десятистраничного доклада, Сехун скептически фыркнул на весь класс, за что получил в свою сторону выразительный чониновский средний палец. Староста Ифань поспешил назидательно напомнить — в старшей школе должны царить дружба и взаимовыручка, чьи мощные столпы средними пальцами никак не воздвигнуть. Кёнсу на перемене снова куда-то смылся. Гребаный гомик. Теперь словосочетание имело под собой твердую почву и доказательную базу в виде трех четких снимков целующегося с преподавателем Кёнсу, которые Ким вчера нехотя разглядывал двадцать минут под разными углами. Рассматривал, пробуя разобраться, какие же эмоции испытывает по отношению ко всему произошедшему. Ожидаемого отвращения не было, хотя Чонин отчаянно надеялся на него. Он ведь самый праведный гомофоб, а им по статусу полагается переживать подобные ощущения при виде фотографии двух сосущихся парней. Зато присутствовало море удивления и недоумения. Даже удовлетворения от того, что он оказался прав и Кёнсу действительно был по мальчикам, как не бывало. Чонин не понимал, зачем так рисковать быть пойманными такими же Чонинами вроде него, целуясь прямо в школе. У казавшегося рассудительным До совсем крыша поехала? Он рисковал не только собой, но и Чунмёном, которому явно уж не медаль вручат за гомосексуальные наклонности и отношения с собственным учеником. И ладно Кёнсу, перевозбудившийся подросток, но что за мусор водился в голове у взрослого учителя, позволившего себе такое? Ким не мог понять и злился на столь очевидную глупость, безрассудство, пока со стыдом не вспомнил — он, вообще-то, противник геев и вполне мог бы подпортить гребаному гомику До жизнь, отправив фотографии главной сплетнице их класса. Сомнительно, что Кёнсу сумел бы после этого поддерживать свой неприкаянный и непринужденный образ школьного маргинала, когда найдет свою парту исписанной оскорблениями и заплеванной. Или если его позовут на серьезный разговор придурки из бейсбольного клуба, какие даже бананы в столовой предпочитали есть сразу целиком, чтобы никто не усомнился в их агрессивной натуральности. Однако стоило Киму снова решительно открыть галерею в смартфоне и удерживать палец над кнопкой «отправить», внутренний голос строго приказывать прекратить маяться херней. До Кёнсу ему не сделал ничего плохого кроме того, что постоянно выигрывал в словесных пикировках и лучше разбирался в математике. Все остальное — их с историком Чунмёном личное гейское дело, а ему, Чонину, необходимо просто-напросто удалить фотографии, забыть о произошедшем и восстановить хрупкое душевное равновесие просмотром обычного, гетеросексуального порно. Чтобы всякая ерунда в голову не лезла. Снимки Чонин не удалил и не отправил, смалодушничав. Решил оставить на всякий случай. Вдруг До за оставшиеся месяцы их совместного обучения успеет достать его так сильно, что потребуется его чем-то усмирять? Очередной сдвоенный английский с чопорным господином Чхве, который, по его собственным словам, целых пять лет жил в Лондоне, а потому на всех занятиях манерничал британским произношением и тщательно выговаривал каждое слово. Чем, естественно, бесил большую часть класса, среднестатистических корейцев, каким английский казался неподъемной ношей. До Кёнсу не был в Великобритании ни разу, тем не менее, по мнению Чонина, звучал куда приятней Чхве. Но на английском снова отсутствовал. Это раздражало не меньше задаваки-учителя, который даже мел держал, оттопырив мизинец. Он знал, что если бы Кёнсу на уроке появился, то тоже умудрился бы этим вывести Кима из себя. Однако пустая парта мозолила глаз, а мысли возвращались к вчерашней сцене в кабинете истории. Где они могут целоваться теперь? В мужском туалете? Под лестницей в старом крыле? В пустом кабинете музыкального клуба? И разве рьяного гомофоба должны беспокоить такие дурацкие вопросы? Англичанин Чхве недовольно поджал губы, бегло осмотрев пустующее место Кёнсу. — Кто поможет мне отыскать мистера До? — Чонин, сэр, — ляпает с последней парты Сехун, сохраняя предельно серьезное выражение лица. — Он точно найдет До. — Хорошо. Мистер Ким, — обращается учитель к Чонину, намеренно по-английски картавя. — Надеюсь на Вас. — Он не подведет, — заверяет О и шипит, потому что друг, плетясь к выходу, успевает дать ему внушительный подзатыльник. Школьные коридоры во время уроков пугающе белые, пустые и беззвучные; настолько, что Чонин слышит, как неровно бьется собственное сердце. Кёнсу-радар настойчиво тянет в одно единственное место, где он непременно найдет этого гребаного гомика, и старшеклассник, поднимаясь по лестнице на крышу, уже не удивляется своей уверенности. До Кёнсу переворачивал его жизнь с ног на голову даже тем, что просто не появлялся на сдвоенном английском. Что же будет дальше? Чонин только надеялся — он все-таки живой человек, а не литературный герой девчачьей извращенной фантазии, что они с Кёнсу не соулмейты, и их пара не сплетена красной нитью на небесах. Ким пока не планировал вступать в гейские ряды, он лишь хотел видеть мелкого кретина сидящим за своей чертовой партой в их классе, а не целующимся с историком в каком-нибудь укромном уголке. По крыше свободно гуляет прохладный октябрьский ветер, шустро забираясь под кимовскую рубашку. Чонин ежится, оглядывается по сторонам и замечает по левую сторону невысокую худую фигуру, жмущуюся около перил. Радар и в этот раз оказался абсолютно прав. — Неужели наш пай-мальчик прогуливает урок? — насмешливо говорит До Кёнсу, выдыхая дым и стряхивая пепел с сигареты в смятую банку из-под кофе. — Кто-нибудь, известите директора! — Учитель Чхве попросил найти тебя, придурок. Ему надоело, что ты не приходишь на занятия. — Ты, наверное, сам вызвался для моих поисков? Соскучился по мне, Чонин-а? — он затягивается и нагловато ухмыляется сквозь серый дым. — Я просто хорошо знаю, что крыша — любимое место обитания гомиков вроде тебя, Кёнсу-я, — растягивает слова Ким, медленно приближаясь к однокласснику. — Она лучше всего способствует рефлексии и размышлениям о тяжелой гейской судьбе. — Ты подозрительно много знаешь о предпочтениях геев. Это наводит на интересные выводы, — До щурится, однако в его голосе нет и намека на раздражение; скорее, усталость и немного иронии. Он зябко кутается в школьный пиджак и тушит сигарету о металлический бортик ограждения, искоса поглядывая на Чонина. Тот останавливается рядом с Кёнсу и смотрит вниз, на покачивающиеся практически голые деревья, обступившие кругом школьную спортивную площадку. Затем переводит задумчивый взгляд на До, мгновенно подобравшегося и приготовившегося к очередному раунду взаимных оскорблений. Но сейчас Чонину отчего-то не хочется кидаться тупыми подколами. Фотографии в телефоне прожигают карман штанов, и Ким старательно подбирает слова для самого обыкновенного разговора, какого у них с Кёнсу за все время не случалось, наверное, никогда. Интересно, почему? — Мне кажется, ты собираешься сказать мне что-то неприятное. Или признаться в давней и страстной любви, — со смешком произносит До спустя секунды неловкого молчания, с любопытством глядя на то, как Чонин молча достал мобильный и начал в нем копаться. Ким открывает тот самый снимок и протягивает смартфон Кёнсу. Одноклассник вглядывается в экран и замирает, а кончики его пальцев белеют, с силой стискивая пластмассовый корпус. За сохранность фотографий Чонин не боится, так как успел отправить копию на электронную почту, и даже если До сломает телефон, они никуда не денутся. Парень больше боится того, что совсем скоро придется придумывать логичные оправдания для собственного разума, недоумевающего из-за внезапного порыва. Глаза Кёнсу, в упор смотрящие на него, огромные, бесконечно черные и беспокойные, хотя он и пытается всеми силами держать лицо. Чонин ясно видит испуг и упрямство в его взгляде, и Киму бы сейчас испытывать моральное удовлетворение, но он почему-то чувствует обидную досаду. Эта фотография способна перечеркнуть спокойное будущее До, однако он мирно возвращает телефон владельцу и достает из пачки новую сигарету. — Когда успел? — хрипит Кёнсу, отчасти нервно взъерошивая и так растрепанные волосы. — Вчера, когда принес журнал. — Понятно. Нужно было нормально дверь закрыть, — собеседник растягивает губы в горькой улыбке, пока сигарета тлеет в его пальцах. — И что дальше? — он хорошего ответа совершенно не ожидает, поэтому его глаза удивленно распахиваются, ведь Чонин выдавливает из себя тихое: — Ничего. Но сосаться с учителем в школе? Серьезно? Я всегда думал, что у тебя в голове мозги, а не опилки, До. — Даже не знаю, радоваться ли, ведь пай-мальчик Ким Чонин раньше считал, что у меня, гребаного гомика, были мозги, — любимое чониновское словосочетание совсем не звучит, когда его проговаривает Кёнсу, и Ким неуловимо морщится. — А вчера я… не сумел сдержаться. Одноклассник прикрывает глаза и упирается спиной в перила, хватаясь руками за поручень. Солнце, спрятавшееся за тяжелыми, дождевыми облаками, на минуту выглядывает из-за них, мягко касаясь контуров бледного лица До, заставляя тени от пушистых ресниц плясать на его щеках и подсвечивая появившуюся на его губах нежную полуулыбку. Чонин почему-то не может отделаться от дурацкой мысли, что именно такой Кёнсу нравится ему намного больше язвительного Кёнсу. — Иногда не получается думать о последствиях, когда чего-то очень хочется. Это нетерпение. Его невозможно контролировать. Как и свои желания. До Кёнсу влюблен, догадывается Чонин. Влюблен, а потому готов перенести многое ради распирающего изнутри, всепоглощающего чувства. Ему, кажется, не страшен ни Ким Чонин со своими глупыми фотографиями, ни общественное порицание, ни что-либо еще, неспособное отобрать у него его любовь. Внезапная досада горчит у Кима на языке и давит где-то под ребрами, он сглатывает и говорит злобно: — Это слишком по-гейски отвратительно. — Уверен? — хмыкает Кёнсу, приоткрыв один глаз и лукаво глянув на одноклассника. — Я раздражаю тебя потому, что свободно делаю то, чего не можешь делать ты сам, Чонин-а. — Что за бред ты несешь, кретин… — резко отсекает тот, но сердце отчего-то подскакивает прямиком к горлу. — Но это правда. Ты подавляешь свою сущность, подстраиваясь под окружающих, дежурно улыбаясь и по-светски обсуждая всякую тошнотворную хренотень на переменах, — уверенно продолжает Кёнсу. — А тут появился я, и вся твоя система начала сбоить. В этой школе не принято ненавидеть так открыто, верно? Все предпочитают поддерживать благопристойный баланс, а я встал костью в горле. Но только у тебя одного, так ведь? Чонин неуверенно сглатывает, истуканом застыв на месте, пока До в два шага преодолевает разделяющее их расстояние. — Неужели я нравлюсь тебе, Чонин-а? — проникновенно произносит он, а кимовский затылок покалывают мурашки и связные мысли кинулись врассыпную из-за блестящего взгляда огромных черных глаз напротив. — Ты хочешь обнять меня? Поцеловать? Ким захлебывается воздухом от невысказанного возмущения. Сердце беспокойно колотится где-то в трахее, а взгляд напротив полностью обездвиживает. — Думал о том, каким я могу быть в постели? — его хриплый шепот пробирается под кожу, и где-то на задворках сознания Чонин понимает, что сказанное к нему никак не относится, но дыхание спирает все равно. Ладони холодеют, и Ким собирается возразить чем-нибудь привычно дерзким и аргументированным, но Кёнсу тянет его к себе за форменный галстук и впивается в губы грубым поцелуем. В разуме Чонина хаос и разруха, но он все равно слышит в стороне щелчок затвора камеры, удачно совпавший с прозвучавшим вдалеке раскатом грома. — Теперь мы квиты, — До отступает назад, поспешно пряча телефон в карман. — Это на всякий случай, — зачем-то успокаивающим тоном добавляет он, пока Ким отходит от шока. — Не стой здесь долго, простудишься, Чонин-а, — доносится до него со стороны лестниц, а в следующую секунду старшеклассник обнаруживает себя на крыше в одиночестве. С горящими губами, мечущимися мыслями и грохочущим барабаном сердцем.

* * * * *

— Не помню, чтобы я приглашал тебя сесть за наш стол, До, — недовольно ворчит Чонин, наблюдая, как одноклассник невозмутимо усаживается напротив и аккуратно ставит на столешницу поднос с обедом. — Не помню, чтобы в правилах школьного распорядка было сказано, что свободное место в столовой можно занять исключительно после персонального приглашения, — отбивается от него Кёнсу и приветственно улыбается Сехуну, уже приготовившемуся к очередной веселой перепалке. Этот лупоглазый придурок придвигает к подносу Чонина упаковку шоколадного пудинга и растягивает губы в очаровательной, но насквозь фальшивой (как полагает готовый к любому подвоху Ким) улыбке. — Угощайся. — Не будь говнюком, Чонин, — советует справа Сехун, шумно посасывая трубочкой сок. — Кёнсу купил тебе десерт. Разве он не прелесть? — И ты, Брут? — по-мученически возводит глаза к потолку Ким, пока О и До обмениваются снисходительными ухмылками. — Расслабься, Чонин-а. Я просто поем здесь. Все нормальные места заняты, а с девчонками из хорового клуба я не сяду. Боюсь, что барабанные перепонки лопнут от их голосков, — искренне заверяет одноклассник, для пущей убедительности приложив ладонь к груди. Ким еще несколько мгновений не сводил с Кёнсу подозрительного взгляда, и тот действительно не проронил больше ни слова, начав жевать рис и читать конспект по литературе, не обращая ни на кого внимания. А Чонин, незаметно для себя съев половину пудинга, понял, что До Кёнсу в его жизни стало намного больше, и это был подлинный дурдом. Прошел месяц после происшествия на крыше, а хрупкий душевный покой Кима методично разрушался этим гребаным гомиком, неожиданно возжелавшим подружиться. Одноклассники умилялись их темпераментной парочке, староста Ифань одобрительно вещал с первой парты о высокой ценности дружбы в такое непростое время, а Сехун в один прекрасный момент предложил поменяться с Кёнсу партами. Чтобы новое неуверенное товарищество только росло и крепчало. Сам Чонин же потихоньку сходил с ума, ощущая себя героем какого-то аниме, где к персонажу-цундэрэ стереотипно клеился бодрый и веселый герой, отчаянно пытаясь стать вредине лучшим другом. О том поцелуе и откровенных словах они даже не упоминали, негласно придя к соглашению, что им обоим ни к чему эти унизительные воспоминания. Тогда Ким, вернув обратно умение ходить и членораздельно говорить, спустился в класс и обнаружил Кёнсу на полагавшемся ему месте. Беспокойно оглядевшим одноклассника с головы до ног, пока второй пытался спрятаться от изучающего взгляда и силой мысли заставить принять нормальный цвет пылающие уши. Теперь и у Кёнсу имелся весомый аргумент, способный похоронить незапятнанную чониновскую репутацию, поэтому Киму приходилось терпеть то, что вытворял этот странный гомик. А тот, по сути, ничего плохого не делал, — признавал, скрипя зубами, Ким. За две недели он ни разу не пропустил английский, сидя на всех уроках от звонка до звонка. На математике нашептывал Чонину правильные ответы в тестах и только раздраженно шипел, когда тот на пару с остатками гордости отказывался принимать его помощь. Лучше уж отхватить дополнительные уроки от госпожи Кан, чем быть должником долбанутого До Кёнсу. Каждый вечер он, неосознанно, возвращался мыслями к тому, что на крыше смело заявил До и мучился размышлениями до тех пор, пока воспаленный разум не соглашался с хозяйскими доводами и не признавал — никакой Ким Чонин не притворщик. Он самый обыкновенный школьник, без скелетов в шкафах, которому нет смысла скрывать настоящего себя под маской. Он и был настоящим с понедельника по воскресенье, один лишь До Кёнсу видит мир через голубые очки, вот и предпочитает каждого второго называть латентным гомосексуалистом. Чтобы не чувствовать собственную ущербность. Чонин даже у старшей сестры поинтересовался, похож ли он на представителя нетрадиционной сексуальной ориентации, а та сказала, что будет любить его любым. И геем в том числе. Кима это вообще не утешило. Он ясно понимал, почему у Кёнсу возник странный дружеский порыв. Как гласила житейская мудрость, периодически повторяемая бабушкой Чонина на семейных сборищах — держи друзей близко, а врагов еще ближе. Хитрый До просто-напросто перестраховывался и зарабатывал очки расположения для того, чтобы Ким расслабился и не вздумал использовать те фотографии в дурных целях. Это почему-то расстраивало. Ведь оказалось — в качестве друга Кёнсу в тысячу раз лучше далекого гребаного гомика До, сидящего на английском на одну парту впереди. И где-то в глубине души Чонин признавал, что хотел бы общаться с одноклассником просто так, без дурацкого общего прошлого, враждебности, глупых фотографий и странного секрета — без глубокой пропасти, разделяющей их и делающей нынешние отношения натянутыми и фальшивыми. До Кёнсу веселый, умный и очаровательный. Он откуда-то знает, что Чонин любит шоколадный пудинг. Он бесконечно раздражает своей непохожестью на всех остальных, оттого иногда Киму хочется сделать что-то такое, что окончательно оттолкнет До от него и вернет отношения на круги своя. А в следующую секунду он желает задержать его подольше около себя. Именно поэтому ожесточенные дебаты чувств с разумом продолжаются долгие четырнадцать дней, и Чонин терпит (а терпит ли?) попытки Кёнсу наладить их недоотношения. — Чонин-а, через две минуты звонок, — вытягивает его из размышлений чужой мягкий голос. Столовая быстро пустеет, даже Сехун успел бесследно испариться, а До сложил свои вещи в рюкзак и, вероятно, дожидается, пока Ким окончательно вернется из мыслей на грешную землю. Чонин смотрит прямо на него, не моргая, отхлебывает из чашки окончательно остывший чай и спрашивает: — Зачем тебе все это? Кёнсу удивленно распахивает и без того большие глаза, хлопает ресницами, но определенно понимает, о чем спрашивает одноклассник. — Раньше Ким Чонин ассоциировался у меня только со словом «мудак». Но ты, узнав мой секрет, не стал вопить о нем по всем углам, а просто обозвал меня безмозглым, — его взгляд светится неподдельной благодарностью, а у Кима отчего-то екает сердце. — Это поступок явно не мудака, а хорошего парня. Хочу познакомиться с этим хорошим парнем поближе. Можно? Чонин абсолютно уверен — ничем хорошим это не закончится, но машинально кивает, засмотревшись на чужую красивую улыбку, какую он никогда прежде не замечал.

* * * * *

Этим утром в классе все шумные и взволнованные, а разговоры гудят по углам, смахивая на жужжащий человеческий улей. Чонин на автомате здоровается с одноклассниками, вполуха слушает наставления Ифаня насчет неряшливого внешнего вида и плюхается на свое место, кивая на вялое приветствие Сехуна. Замечает — Кёнсу отсутствует. Но сегодня отчего-то это не раздражает, а беспокоит до ноющих спазмов в животе. Предчувствие чего-то скверного дергает нервные окончания и Чонин, сглатывая, интересуется: — Что-то случилось? — Наш историк, Ким Чунмён, уволился, — лениво отвечает О, почесывая подбородок. — Девчонки развели тут истерику. Было бы еще из-за чего… Сиротливо пустая парта До выразительно намекает, и Чонин поспешно выскакивает из кабинета, извинившись перед испугавшимся преподавателем и списав вину за столкновение на расстройство желудка. Он не знает, пришел ли Кёнсу в школу, но ощущает, что злополучная крыша сумеет что-то прояснить. Сердце колотится о ребра, кровь стучит в ушах, а Ким совершенно не понимает, зачем он несется по пустым коридорам со спринтерской скоростью в поисках гребаного гомика, какого когда-то так искренне ненавидел. До был влюблен и счастлив. Они, естественно, об этом ни разу не говорили, и вообще старались обходить эти темы стороной, но Чонин со своим кёнсу-радаром отчетливо замечал все в мелочах. В мягкой улыбке, беззаботном смехе, какой-то настоящей легкости общения со всеми вокруг. Ким пока не успел испытать этого чувства, но уверен, что приблизительно так оно и выглядит. Историк Чунмён, как взрослый, естественно, ничем не выдавал своего особого отношения к Кёнсу, но, глядя на счастливое лицо До, Чонин догадывался — у них все хорошо. Старпер тоже ценит эти отношения, каждый день рискуя быть разоблаченным. Ким невольно испытывал к ним обоим уважение, затыкая внутренний голос, напоминавший, что он-то суровый гомофоб, а не сочувствующий. И тут вдруг увольнение. Чонин ничем вразумительным не мог его оправдать, пускай и находил некоторые возможные варианты развития событий. Никто не стал бы переводить учителя истории в новую школу посреди учебного года, поэтому самая безобидная версия исключалась. Быть может, их раскрыли, и чтобы не разводить скандал, предложили Чунмёну уйти добровольно. Либо учителя замучила совесть, и он решил разорвать отношения с учеником сам, пока это не переросло в нечто более серьезное. Хотя куда уж серьезней — зажимать старшеклассника в собственном кабинете, да? Или же ему надоел Кёнсу, но чтобы тот не смог испортить ему жизнь и карьеру, преподаватель Ким смотался подобру-поздорову. Если верно последнее, то фото Чунмёна можно смело вешать на доску почета самых заслуженных ублюдков. Тем не менее, во всех теоретических предположениях мог пострадать один настоящий До Кёнсу, и сейчас Чонину важнее всего было узнать, что он в порядке. Не решил вскрыть вены, сброситься с крыши или стать обратно натуралом. Выяснить, что внезапное увольнение старпера — задуманный ими обоими шаг и с их голубой парочкой ничего страшного не случилось. И что его предчувствие просто-напросто ошиблось. Он перепрыгивает через две ступеньки, задыхаясь, пока не влетает в приоткрытую дверь, ведущую на крышу, и торопливо оглядывается по сторонам. Тут, как всегда, холодно, а тяжелые куцые тучи почти задевают верхушки лысых деревьев, намекая на приближение дождя. Кёнсу здесь, на привычном месте возле металлического парапета, а в руках — самодельная пепельница из банки кофе. Он сгорбленный и скукожившийся, и Чонин отчего-то жалеет, что не захватил с собой пиджак из класса. До наверняка замерз, торча здесь вот так, в одной рубашке и галстуке. — Опять ты на гейской крыше, пай-мальчик, — хрипло говорит Кёнсу, не соизволив глянуть на одноклассника. — Для натурала вроде тебя это кошмарный прецедент, Чонин-а. — Даже не знаю, как теперь отбелить свою репутацию, — отвечает Ким, медленно приближаясь к До. — Может, стоит на осеннем фестивале страстно поцеловаться с завучем, признавшись ей в любви и спев песню о ее великолепном необъятном бюсте и бабушкиных панталонах? — Эта баллада войдет в анналы истории, — фыркает Кёнсу, затягиваясь сигаретой и наконец-то встретившись взглядом с Чонином. Его глаза сухие, покрасневшие и невообразимо печальные. Ким понимает — интуиция и кёнсу-радар оказались правы, и он действительно хочет узнать правду, но не осмеливается спросить. Они с Кёнсу не друзья, чтобы лезть друг другу в душу в поисках гребаного сочувствия. Но, в таком случае, какого хрена он стоит здесь, на долбанной крыше с почти плачущим гомиком? Почему изнутри разрывает от желания вытащить из рук До сигарету, завернуть его в пиджак и убедить, что все точно будет хорошо? Из-за чего он не может наплевать на весь этот голубой бред, вернуться обратно в класс, назад к обычной жизни без тупых переживаний, волнений и мыслей о До Кёнсу? Еще месяц назад будни Чонина смахивали на мирный, солнечный штиль, сейчас же уверенности не было ни в чем, а каждый день приносил с собой очередные изменения, основным виновником которых являлся гребаный гомик. Это пугало. То, что Ким не может считать Кёнсу просто смазливым педиком, сидящим на парту впереди. Он нехотя знакомился с одноклассником заново тридцать дней подряд и раздражающий До превратился в того До, из-за которого сердце постоянно беспокоилось. Возможно, нужно сходить к доктору, но Чонин очень сомневался, что в Корее существует специалист, помогающий несчастным старшеклассникам восстановить целостность гомофобного восприятия действительности. Или хотя бы способный объяснить, почему какой-то До Кёнсу стал так важен Ким Чонину. Даже важнее хорошей семестровой оценки по обществознанию, чей урок он в данный момент добросовестно прогуливает. — Чунмён уволился, — как бы между прочим говорит Ким, прислоняясь плечом к металлическому поручню и не сводя глаз с Кёнсу. — Нужно, наверное, очень сильно любить преподавание, чтобы читать весь тот бред, который мы пишем в тестах, — со смешком тянет тот, но Чонин замечает, как дрожат его бледные от холода губы. — Ты знал об этом? — А похоже на то? Ким молчит, Кёнсу тушит окурок в пепельнице и прячет ее за парапетом крыши. Он кажется таким маленьким и беспомощным, что Чонину становится не по себе. Еще вчера До доставал его на математике и купил целых два пудинга в столовой, травил анекдоты и самостоятельно вызвался с ним в пару на химии, а сейчас от того веселого До не осталось и следа. Он не хотел видеть такого Кёнсу. Такой Кёнсу вызывал странные смешанные чувства, каким точно не место внутри Ким Чонина. — Чунмён написал мне сообщение, — произносит вдруг До. Одноклассник протягивает Чонину телефон, и на экране светится короткое, сухое «прости», какого даже для самого Кима недостаточно. — Ничего лишнего, — Кёнсу улыбается безжизненно и скупо, он держит лицо, пытается быть привычно легкомысленным, но актерские навыки его подводят. Ему больно, огромные черные глаза смотрят прямо на Чонина, прося то ли традиционной перепалки, чтобы спрятать переживания за обыденностью, то ли помощи, но Ким сомневается, тот ли он человек, который может помочь До. Он ведь пай-мальчик, гомофоб, они не друзья и никогда ими не были — что он должен сделать сейчас? Сердце щемит, ладони подрагивают от волнения, однако Чонин все равно сокращает между ними расстояние и сгребает охнувшего от неожиданности Кёнсу в объятия, крепко прижимая к себе. Внутри — паника из мыслей, кровь стучит в висках, а у старого Ким Чонина к новому имеется несколько неприятных вопросов, но это кажется правильным. Он не особо умеет утешать, он не разбирается в отношениях геев, он ни разу не влюблялся, и они оба совсем не близки, тем не менее… Кёнсу важнее обществознания, важнее душевного спокойствия и важнее всего того, о чем ему придется еще не один час подумать, как только они спустятся с крыши обратно в класс. Лишь До в эту минуту имеет значение. — Я не собираюсь рыдать на твоем плече, Чонин, — глухо бурчит ему в грудь Кёнсу, но не отстраняется, не вырывается, а кладет ледяные ладони на его бока и возит носом по чужой рубашке. — Я не собираюсь выслушивать твое гейское нытье, До, — хмыкает Чонин и невольно вдыхает запах волос Кёнсу — немного яблок, мяты, сигарет и приближающегося дождя — при этом судорожно думает, чтобы он ничего не заметил. Ни колотящегося сердца, ни трясущихся рук, ни бесконечного волнения. Ничего из того, коего никак не могло быть у нормального парня, не испытывающего к однокласснику чего-либо, кроме сочувствия. — Если я его встречу однажды на улице — рожу раскрошу, — по-детски категорично обещает Чонин в макушку Кёнсу и пока не спешит отпускать его от себя. — Это было бы зрелище с рейтингом восемнадцать плюс, — неловко всхлипнув, посмеивается До, но Ким чувствует, как тот сильнее хватается пальцами за его рубашку. Глупое сердце щемить не перестает.

* * * * *

Ыну довольно симпатичная и милая, но Чонин окончательно запутался в ее нескончаемой болтовне, даже не надеясь ухватиться за какую-нибудь вразумительную фразу, что смогла бы помочь ему разобраться в причинно-следственных связях рассказа девушки. Поэтому он предпочел молча потягивать молочный коктейль из стакана, делая чрезвычайно заинтересованный вид, чтобы не обидеть ее и не выставить тупым придурком себя самого. Ыну широко улыбается, кокетливо поправляет блестящие волосы, показывает свои фотографии из инстраграма, сделанные на каком-то городском соревновании по чему-то (судя по ее желтому костюму в стразах), щебечет о подругах и семестровых оценках, а Чонин доблестно сражается с девятым по счету зевком. Ему невыносимо скучно, и совсем неясно — почему. На свидания Чонин ходил часто и успел на зубок заучить идеальную схему, после которого девушки оставались в восторге, а сам Ким считал свой долг исполненным. Ему практически каждый месяц кто-то признавался в симпатии, и Чонин, как настоящий джентльмен, находил своей прямой обязанностью хотя бы разрешить себе попробовать сделать ответный шаг. Он ни в кого никогда не влюблялся, но почему-то в глубине души не переставал надеяться — а вдруг она и есть Та Самая? Ну, если не эта, так следующая точно всколыхнет что-то в его душе. Лет в четырнадцать начитавшись вместе со старшей сестрой глупых любовных романов, где у главных героев постоянно что-то полыхало, горело и взрывалось, Ким постепенно готовил себя к похожим пиротехническим ощущениям. Начиная со средней школы, он начал получать знаки внимания от девочек и искренне пытался испытывать что-нибудь в ответ. Он действительно хотел влюбиться, однако, как недовольно бурчала его старшая сестра, «являлся типичным переборчивым мужиком, ищущим непонятно чего». Все девушки, с какими он заводил отношения, были симпатичными и привлекательными, милыми и трогательными в своей хрупкости, но у него ничего не полыхало, не горело и не взрывалось. Даже секс получился сам собой, в исключительно познавательных целях; Чонин встречался с Чэён шесть месяцев, она предложила сама, у обоих это было впервые и как-то… неловко. Они расстались спустя неделю, потеряв друг к другу всяческий интерес и Ким продолжил искать те самые пиротехнические ощущения, исправно ходить на свидания и ждать правильного человека. Подходящего; такого, которого не захочется отпускать от себя, с каким не будет скучно и из-за кого сердце начнет заходиться в сумасшедшем ритме. Сехун крутил пальцем у виска и заявлял — такие зацикленные мечтатели, как Чонин, так и помрут заплесневелыми девственниками, гоняясь за невнятной фантазией вместо того, чтобы пользоваться преимуществами, какими их наградила сама матушка Природа. Ким знал, что это все не для него, поэтому не хотел тратить время и притворяться заинтересованным, когда внутри царило спокойствие и обыкновенная вежливая воспитанность. То, что по соображениям Чонина никак не вязалось с влюбленностью или симпатией. Странно, но полыхало и горело у Кима только из-за До Кёнсу. Но он же не дурак, чтобы считать все признаками влюбленности, верно? Эй, он ненавидит геев, он даже До терпит рядом с собой просто потому, что у того имеется отвратительный компромат, и он может пустить его в дело. В какое конкретно дело, Чонин не знал, но упрямо не желал признавать — Кёнсу уже давно перестал быть для него тем раздражающим сладким педиком с парты впереди. Кем он являлся теперь? Ким не понимал, а также боялся того, что с каждым днем мыслей об однокласснике становилось все больше и они были совсем не такими, на которые он наивно рассчитывал. Тем не менее, у него пока еще вставал на обычное, классическое порно с гетеросексуальной парой, а значит — не все потеряно. Просто дебильное наваждение, помутнение рассудка из-за приближающихся тематических проверочных работ. Как-нибудь обойдется. Ыну прерывает рассказ, заказав второй молочный коктейль и пошутив над своей одержимостью лактозой, а Чонину бесконечно стыдно за себя. Она и правда миленькая, со своим детским личиком и неловким флиртом, а все, о чем Ким может думать сейчас — он слишком соскучился по Кёнсу. На следующий день после увольнения Чунмёна и их разговора на крыше До не пришел в школу из-за простуды и не появлялся там целую неделю. Англичанин Чхве решил — Кёнсу настолько ненавидит сдвоенные уроки его предмета, что предпочел заболеть, лишь бы не писать его методически инновационные тесты. Чонин мысленно обозвал учителя идиотом раз пять подряд и тоскливо посматривал на пустую парту впереди, чуть-чуть беспокоясь (чисто из товарищеских побуждений, определенно) о До. И боролся с внутренним голосом, уговаривающим купить пакет с фруктами в супермаркете и проведать Кёнсу, придумав любой адекватный повод. Убедиться, что с ним все нормально, а чунмёновское скудное «прости» не подтолкнуло его к неправильным мыслям и поступкам. Чонину слишком часто приходилось видеть, как страдает из-за разрушившихся отношений старшая сестра и так же часто он вытаскивал из ее рук пустые бутылки из-под вина. Ким прощается с Ыну, девушка целует его в щеку и говорит, что хорошо провела время, но Чонин в этом сомневается. Может, он хотел бы исправить провал вторым свиданием, однако хорошо понимает, что его не будет. Не будет ни одного, пока он не разберется с назойливо зудящими мыслями и беспокойным сердцем. И начать разбираться он решил прямо сегодня. Чонин покупает самые большие и оранжевые апельсины в магазине, приглаживает волосы, рассматривая перепуганное внезапным порывом собственное лицо в витрине бутика, и запрыгивает в автобус, сверяясь с записанным в телефоне названием улицы, где живет Кёнсу. Адрес он узнал от старосты Ифаня еще в первый день болезни До, но не успел им воспользоваться, постоянно сомневаясь. Сомнения и сейчас не оставляли его ни на минуту, а голос внутри, наоборот, подбадривал, убеждая, что он все делает правильно. Он скучал, он волновался, и имеет полное право отдать Кёнсу эти чертовы апельсины.

* * * * *

Дом семьи До, на пороге какого Чонин нерешительно мялся уже несколько минут, оказался одноэтажным, уютным и аккуратным. Старшеклассник нервно поглядывал на блестящую кнопку дверного звонка, сжимая в руке ручку пестрого пакета из супермаркета; держась за нее, как за спасительную нить. Он успел проговорить в уме четыре считалки и две скороговорки, тщательно повторить приветственные слова для всех возможных вариантов тех, кто откроет ему дверь. Из кустов на него недовольно мяукнул кот, странно покосился пожилой мужчина, вышедший из дома напротив и Чонин по этим косвенным намекам понял, что час икс пробил. Звонок мелодичной трелью прозвучал в глубине, и до чониновских ушей донеслось «иду-иду», произнесенное приятным женским голосом. Он весь подобрался, пригладил рубашку и даже успел проверить, застегнута ли ширинка на брюках. Мало ли. — Здравствуй? — любопытно-вопросительным тоном проговорила женская версия До Кёнсу, во все глаза разглядывая застывшего на пороге старшеклассника. Это его мама, мгновенно сообразил Чонин. Практически идентичная копия, только постарше и женского рода. И одета она была интересно: черный пиджак болтается на одной руке, под ним — футболка с застиранным принтом Мастера Йоды, а на ногах — широкие полосатые штаны. Ким сиплым от волнения голосом выдавливает невнятно: — Добрый день, я Ким Чонин, учусь вместе с До Кёнсу. Могу ли я увидеть его? — Погоди-ка, — сощурившись, многозначительно произносит женщина. — А не ты ли тот самый… — она тщательно всматривается в лицо гостя, пока Чонин пробует понять, что означает загадочное «тот самый», а затем поворачивает голову и громко говорит: — Кёнсу! К нам пришел Ким Чонин и принес тебе апельсины! — Чего? Мам, скорее старик Чон выступит как художественный гимнаст на Олимпийских играх, чем Ким Чонин придет ко мне до… — Кёнсу растерянно замирает на пороге комнаты, не договорив фразу и изумленно уставившись на неловко улыбнувшегося ему одноклассника. — Мне кажется, в господине Чоне есть много нераскрытой пластичности, — хмыкнув, делится мнением женщина, совершенно незаметно для Кима затянув того внутрь дома, сняв с него верхнюю одежду и предложив пушистые зеленые тапочки. Кёнсу спустя мгновенье благополучно отмер и сделал пару нетвердых шагов по направлению к гостю, но нескрываемое удивление с его лица никуда не делось. Видимо, он и правда не рассчитывал, что Чонин, пребывая в здравом уме и трезвой памяти, решит нанести ему внезапный визит. Ким, прямо скажем, от самого себя такого финта тоже не ожидал. — Это тебе, — пакет перекочевывает в чужие руки, но До даже не спрашивает, что там внутри — смотрит и, наверное, ждет каких-то объяснений. Совпадение — здравомыслящая часть Ким Чонина также этого терпеливо дожидается. — Спасибо. Выпьешь чаю? — неуверенно предлагает Кёнсу, и Чонину хочется думать, что его бледные щеки розовеют из-за простуды, а не из-за чего-то еще. Чего-то, на что НЕ здравомыслящая часть Ким Чонина глупо надеялась. — Выпью, — быстро соглашается Ким и слышит позади ворчание матери Кёнсу: — Будто какую-то дораму смотрю, ей-богу. Чонин, дорогой, можешь вымыть руки в ванной прямо по коридору, — она аккуратно подталкивает визитера по указанному направлению, одновременно проследив за тем, как поспешно сорвался на кухню, сверкнув голыми пятками, ее сын. Чонин возится с мытьем рук недолго — дольше пришлось поправлять прическу, пряча пылающие уши под волосами. В мыслях представляемый визит к До выглядел не таким неловким, каким получился в реальности. Но отступать было некогда и некуда. Внятной причины прихода придумать не получалось, поэтому стоило надеяться на адреналин и импровизацию. Вариант сказать правду — что скучал и волновался — не рассматривался совсем. Слишком странно, слишком смущающе и слишком по-гейски. Чересчур откровенно, пусть слова и просились на язык, намекая, что ничего постыдного в них определенно нет. На обратном пути он невольно останавливается около арочного входа на кухню, уловив свое имя, сказанное госпожой До, и прислушивается к негромкому разговору, стараясь не выдать присутствия. — Ким Чонин, значит. Это же он, да? — голос женщины мягкий и успокаивающий, и Чонин уверен — она улыбается. — Мам, — предостерегающе тянет Кёнсу, понижая тон до шепота. — Что? Просто скажи — да или нет. — Да. — Я так и знала! Он очень приятный и симпатичный, — одобряет госпожа До, а прячущийся за стенкой Ким смущается из-за такой похвалы. — Все уже в прошлом. — Уверен? — Да. Он сам ясно дал мне понять давным-давно. Я же гребаный гомик, помнишь? — в низком голосе Кёнсу горечь и немного разочарования, а Чонину впервые любимое прозвище выглядит неуместно грубым и обидным. Ким успевает сделать невозмутимое лицо и принять естественную позу, встречаясь с Кёнсу в коридоре. Одноклассник осторожно несет поднос с чайником и чашками, а подбородком удерживает пакет с печеньем. Чонин предлагает свою помощь и упрямо настаивает на своем, пока До, закатив глаза, не вручает ему ношу, ведя за собой в комнату. Та светлая, опрятная и приятная. С плакатом персонажей Властелина Колец на стене, с кучей книг, с трудом втиснутых в узкий шкаф и, неожиданно, со стопками альбомов для рисования, возвышающимися на письменном столе. До по-хозяйски расчищает место на столешнице, сдвигая в стороны школьные тетради, тянет из кухни второй стул, разливает по чашкам кипяток и ловко раскладывает на блюдце печенье. Он шмыгает носом, покашливает и отворачивается от Чонина, закрывая рот ладонью, и это почему-то кажется Киму очень милым. Каким бы мудаком ни был Ким Чонин, До все равно не желает заразить его простудой. Чонин дожевывает второе печенье и обжигает язык терпким чаем, судорожно размышляя о том, как именно начать непринужденный разговор, когда Кёнсу спрашивает: — Как там в школе? Непринужденнее и не придумаешь. — Нормально. Ифань сказал, что на следующей неделе нас всех ждет работа, и судя по его безумным глазам, это будет что-то грандиозное. — Масштабней прошлогоднего Хэллоуина? — Намного. Он постоянно шепчется с казначеем студсовета и что-то строчит в своем блокноте. Нужно готовиться к худшему. Кёнсу согласно мычит и прихлебывает чай, кутаясь в бежевый свитер и пряча красный кончик носа в чашке. Он не выглядит убитым горем или расклеившимся; погрязшим в страданиях, как это обычно любит делать его старшая сестра, превращая свою комнату в свинарник с кучей оберток от конфет, пустых коробок из-под мороженого, приправленный унылой музыкой из колонок ноутбука. Вокруг чисто, приятно пахнет яблочным шампунем, и сам Кёнсу кажется очень мягким и забавным, особенно когда опять шмыгает носом и шумно сопит, бормоча, что ему надоело болеть. — А ты… как? — Чонин быстро делает вид, что совсем не он задал этот вопрос, но До все равно успевает расслышать. — Нормально, — уверенно говорит одноклассник, разом допивая свой чай. — Не думаю, что тебе хотелось бы услышать сопливые подробности. Чонин тоже так считает. Он не готов слушать подробности, тем более сопливые, о Чунмёне (на заворочавшийся тугой комок где-то в животе он решил не обращать внимания), но вот о самом Кёнсу он был бы только рад услышать хоть что-нибудь. Парадоксально, но Ким уже привык. Смирился — после глупых фотографий и гейской крыши ему с парадоксами теперь по пути. До вскакивает с места и направляется на кухню, чтобы подлить в чайник воды. Широкие домашние штаны болтаются на его худых ногах, а в растянутом вырезе свитера Чонин невольно видит бледную кожу шеи и выступающие позвонки, по каким почему-то хочется провести кончиками пальцев. Так глупо. Чонин ставит чашку на поднос и, воровато оглянувшись на дверь комнаты, тянется рукой к стопке альбомов. Это плохо, Кёнсу его любопытство точно не понравится, но Чонин совсем ничего не знал о До, не застегнутом наглухо в строгую школьную форму. Тот Кёнсу хорошо ему известен — разбирающийся в математике, остроумный и не стесняющийся целоваться с учителями в старых кабинетах. А такого До, уютного и домашнего, он видел впервые и не собирался уходить ни с чем. Суровый Арагорн с плаката на стене осуждающе сверлит Чонина взглядом, пока тот аккуратно достает предпоследний снизу альбом и открывает его на случайной странице. И в который раз предполагаемые ожидания не оправдываются. Он рассчитывал увидеть внутри рисунки Чунмёна, какие-нибудь отвлеченные пейзажи, в худшем случае — неумелые ромбы, цилиндры и квадраты, что их учили рисовать в младшей школе, прививая чувство прекрасного и правильные пропорции объектов на бумаге. Но он находит внутри… себя. Угловатые наброски и законченные портреты. Здесь он задумчивый, там хмурый, уставший или сонный. Но чаще — улыбающийся. Судя по наведенным, затертым линиям и мелким штрихам, над улыбкой нарисованных Чонинов Кёнсу старался больше всего. Ким судорожно сглатывает и перехватывает альбом крепче, понимая, что руки отчего-то дрожат. Сердце оглушительно грохочет в тишине комнаты, отдаваясь эхом в ушах. Рисунки пугают. Своей красотой, вниманием к деталям и чувствами, проглядывающимися в нежных, мягких контурах. Дыхание спирает, а Чонину захотелось вдруг каким-то образом отмотать время назад, послушаться молчаливо строгого Арагорна и не трогать чужие вещи без спроса. Любопытство редко играло Чонину на руку, а в случае с До Кёнсу оно умудрялось кардинально менять все в доли секунды. Он боялся сложить дважды два, связать эти рисунки вместе со странным кухонным разговором, услышанным ранее, и обнаружить то, что и так держалось на поверхности. Пускай достойного мудака из него не получилось, жалкий трус просыпался регулярно. Он ведь должен сейчас, по идее, спросить с Кёнсу за этот странный альбом и выразить свое искреннее отвращение всем подобным извращениям, а затем покинуть эту цитадель голубого зла, пахнущего яблоками и домашней выпечкой. Но он сидит на месте, нарисованный хмурый Чонин смотрит на него с белого листка, а в груди попеременно то сладко екает, то покрывается ледяной колючей коркой иррационального страха. В какой момент До Кёнсу и все, с ним связанное, успело стать настолько сложным? Чонин не замечает, когда До возвращается обратно в комнату. Он поднимает голову и видит взволнованные огромные глаза напротив, словно спрашивающие: «ты в порядке?». — Извини, — выдавливает из себя Ким, — я не должен был трогать твои вещи. — Любопытство сгубило кошку, — сипло отвечает Кёнсу и слабо улыбается. — Ты, наверное, хочешь объяснений. — Только если ты хочешь их рассказать, — испуг из-за возможных откровений подталкивает Чонина говорить. — Не обязательно, на самом деле. Ты помнишь, я подглядывал за тобой и Чунмёном и сфотографировал вас, и до сих пор не пояснил сам себе, какого хрена я это сделал, так что… — Я знаю, что нужно об этом рассказать, Чонин. Если мы хотим дальше нормально общаться. Ты даже принес мне апельсины! — припечатывает Кёнсу странным аргументом, от которого сам смущается. — Я должен чем-то отплатить. Хотя бы ответить, что к чему. Он прочищает горло, встает со стула и подходит к окну, чтобы Чонин не так хорошо видел его раскрасневшееся лицо. — Нам с матерью пришлось переехать сюда год назад из-за ее повышения по работе, ты уже знаешь. Мы всегда жили вдвоем, и я вообще не могу вспомнить дня, чтобы она не вкалывала как проклятая. Когда у нее начало получаться, а затем поступило предложение стать руководителем филиала их фирмы в Сеуле, она все равно спросила моего мнения. Потому что в Ульсане мне было комфортно — друзья знали о моей, — он немного замялся и неловко хохотнул, — особенности, поддерживали и это так круто — понимать, что есть еще кто-то, кроме мамы, кто не считает тебя поехавшим моральным уродом и извращенцем. Чонин стыдливо опустил глаза, припомнив свои едкие замечания в сторону Кёнсу и лелеемого «гребаного гомика». Он ведь, правда, никогда таким не был — задирать кого-то просто так, без внятного повода и разумных причин. И уж тем более он не понимал, почему так долго упрямо не хотел видеть в До хоть что-то, кроме собственных дебильных выдумок. — Значит, твоя мама в курсе, что ты встречаешься с парнями? — Я ни с кем не встречался пока. — Но Чунмён… Кёнсу бросил на него быстрый недовольный взгляд, а Ким поспешил заткнуться. — Мама на мое признание три года назад ответила — ей все равно, кто мне нравится. Лишь бы я был счастлив и здоров. И добавила, что она горда являться единственной любимой женщиной в моей жизни, — на губах До появляется та самая нежная улыбка, и Чонин не может оторвать от нее глаз. — Мне нужно было чем-то отплатить ей, и я поддержал переезд, хотя почему-то боялся Сеула. Боялся, что опять придется налаживать контакты и притворяться правильным — в старом городе было намного проще. Он возвращается обратно к столу, садится на свое место и смело смотрит прямо на Чонина, собираясь с силами продолжить. — Примерно такую школу я и ожидал получить. Белый фасад, дежурные улыбки, милые разговорчики и грязные сплетни за спинами. Все в рамках стандартизированных старших учебных заведений, — он хмыкает, а Чонин не может не кивнуть — он в первый раз подумал точно так же. — А еще я увидел Ким Чонина и… запал на него. Вообще впервые запал на кого-то. Киму показалось — Кёнсу хотел сказать что-то другое, но поменял на нарочито грубое «запал», неприятно резанувшее слух. На собственные пылающие щеки он пока не обращал внимания, завороженно слушая. — Изрисовал пять альбомов, рассказал обо всем маме и так долго готовился к тому, чтобы просто подойти к нему, произнести какую-нибудь тупую шутку и постараться подружиться, но Ким Чонин любезно сообщил, что станет дружить со смазливым педиком из Ульсана только в следующей жизни. Ким уже не помнит, как это случилось, но догадывается, что вполне мог такое ляпнуть. Ему невыразимо стыдно, но он не прячет глаза от Кёнсу, хотя бы так оказывая тому поддержку. Во взгляде До — сожаление и немного грусти, что болезненным спазмом отдается внутри. — Оказалось, это до слез неприятно, когда человек, который тебе нравится, считает тебя гребаным педиком, недостойным общения. — Прости меня. — Ничего страшного, Чонин-а, я постарался стать на твою сторону и понять, — успокаивает его Кёнсу. — К тому же, я переключился в режим «Ким Чонин — мудак» и мне со временем полегчало. Так что можешь не переживать по этому поводу. — А Чунмён?.. — Для меня все казалось серьезней, чем являлось на самом деле, — категорично отрезает До и шмыгает носом. — Все, с гейскими разговорами на сегодня покончено. Извини, что пришлось это выслушать. Чонин абсолютно уверен, что совсем не Кёнсу сейчас нужно извиняться, и он собирается об этом прямо заявить, но только кладет злополучный альбом на стопку остальных и выдает: — Ты классно рисуешь, кстати, — искренне хвалит, усмиряя бушующую в груди трещащую бурю из самых разных чувств. — Думаешь? — глаза одноклассника блестят черной радужкой, а на губах появляется настолько яркая улыбка, потому Киму немного больно. — Тебя было приятно рисовать, — прямолинейность Кёнсу обезоруживает и бросает беззащитного Чонина в самую гущу незнакомых ощущений, к которым тот оказывается не готов. Не готов к такому До Кёнсу, к этому разговору, к правде и к десяткам рисунков, вскрывших чужие прошедшие чувства и ткнувших носом в зарождающиеся собственные. Внутренний трусишка в очередной раз пугается так сильно, что Ким в два глотка опустошает чайную чашку, вспоминает об очень срочном, но полностью выдуманном деле, со второго раза попадает в рукав куртки и выскакивает из дома одноклассника, не забыв попрощаться с госпожой До. Чонин умудряется спокойно и непринужденно дойти до первой уличной развилки, чтобы после сорваться на бег. Он несется вперед, не замечая удивленных взглядов окружающих и судорожно вдыхая ртом холодный октябрьский воздух. Легкие горят огнем, подошва на кроссовках совершенно точно стерлась об асфальт, сердце никак не желает угомониться, забившись в горло и заложив оглушительной дробью уши. Чонин все бежит и бежит, прочь от дома До Кёнсу, от аромата яблок, мягкой улыбки и рисунков из прошлого, но в глубине души понимает — он опоздал. Поздно убегать от того, что уже бьется и ноет в груди. Поздно притворяться нормальным и безразличным. Поздно возвращаться и что-либо исправлять, так как его «гребаный гомик» давно сделал все за него. Слишком поздно испытывать что-либо к Кёнсу, ведь в той стопке на столе его альбом — предпоследний.

* * * * *

— Благотворительный осенний фестиваль, господа, — торжественно объявил на весь класс староста Ифань, задрав подбородок и оправив вниз идеально выглаженный пиджак, выразительно глядя на напрягшихся одноклассников. — В этом году честь проведения столь крупного городского мероприятия выпала нашей школе, поэтому каждый обязан внести свой вклад в подготовку к нему. Все собранные средства пойдут в фонд борьбы с онкологическими заболеваниями, и я не думаю, что кто-то из здесь собравшихся считает рак недостаточно серьезной причиной для того, чтобы соизволить принять участие в фестивале. По кабинету прокатился взволнованный рокот. Ву умел бить в нужную точку и теперь никто не посмел бы отлынивать от самодеятельности. Никому из старшеклассников, заботящихся о хорошей характеристике, не нужна репутация морального урода, наплевавшего на подобное благородное мероприятие. Даже Сехун, жизненные принципы которого строились на твердой почве игнорирования любых общественных поручений, навострил уши, внимательно разглядывая аккуратный печатный бланк, подготовленный старостой. — Я прекрасно понимаю, что талантами у нас обладают немногие… Теми талантами, какие не стыдно показать нормальным людям, Бён, — сделал он замечание главному шутнику класса, тут же прикусившему язык. — Но и рабочие руки нужны нам не меньше. Перед вами на столах анкеты, их необходимо заполнить на большой перемене. Возражения не принимаются. Острый ифаневский взгляд прошелся по Чонину, который пытался слиться в единое целое с информационным стендом о профилактике гриппа, заставил вздрогнуть Бёна, яро застрочившего что-то в анкете, вынудил засуетиться Сехуна и наткнулся на необычайно спокойного До. Ву скупо улыбнулся, кивнул сам себе и продолжил: — Кёнсу, контроль над подготовкой декораций хочу поручить тебе. Ты не против? Прошлогодний дом страха на Хэллоуин получился отличным. — Никаких проблем, — легко соглашается тот, и Чонин полагает, что староста принял верное решение. Он собственными глазами видел — Кёнсу отлично рисует, к тому же он очень ответственный, тогда как большая часть их класса умела изображать только члены друг у друга в тетрадках и пририсовывать портретам важных политических деятелей усы в учебниках. — Отлично, — облегченно выдыхает Ву. — И второй вопрос — кто умеет играть на гитаре что-нибудь кроме «Дыма над водой»? Директор Ли поручил нашему классу подготовить совместный номер вместе с младшеклассниками из соседней школы, дабы подчеркнуть связь поколений, которая должна понравиться гостям фестиваля. Это будет милая и трогательная песня, выбранная студсоветом. Приободрившийся Сехун по левую сторону резко вскидывает руку и чуть ли не выпрыгивает из-за парты, а Чонин чувствует, что сехуновский энтузиазм добром не кончится. Он почти успевает ткнуть друга ногой по голени, как О обращает на себя внимание старосты: — Чонин классно играет на гитаре и хорошо поет, — заявляет все это уже три секунды как бывший лучший друг Кима. — И он умеет общаться с детьми, кстати. У него есть две младшие сестры. Весь класс затихает в изумлении, а Чонин судорожно придумывает причину, по которой мог бы уговорить маму разрешить ему не ходить в школу месяца три. Пока буря не утихнет. Ифань прокашливается, на его лице тоже крупными буквами написано удивление. Староста решает уточнить: — Ким Чонин умеет играть на гитаре? — Так точно, — опять подтверждает бессовестный Сехун, игнорируя возмущенный шепот лучшего друга. — Подпольный Джимми Хендрикс. У меня в телефоне есть запись его кавера Металлики — он реально крут. Выразительный взгляд Ву будто говорит «и ты все это время молчал, говнюк?», и Ким весь съеживается. — Чонин, на тебя можно положиться? Тот оглядывается по сторонам в поисках помощи и поддержки, ведь о его гитарных навыках знала только семья и придурок О, а Чонин в ближайшие лет сто не планировал выставлять свое умение на всеобщее обозрение. Он самоучка и считал свое бренчание издевательством над инструментом, несмотря на то, что мать с отцом его хвалили, а Сехун и вовсе восхищался его потугами, предлагая завести свой блог и заняться каверами серьезно. Но Чонину не хватало уверенности и смелости переступить через собственные предубеждения. В который раз. Он боится того, что может увидеть, но все равно находит взглядом Кёнсу. Тот сидит, обернувшись к Киму корпусом, его огромные глаза блестящие и широко распахнутые, а на губах появляется та самая нежная улыбка, от какой сердце Чонина Хендрикса пляшет под ребрами бешеную румбу. — Можно, — выдавливает он из себя, ощущая, как вспотели от беспокойства ладони, и радуется школьному звонку за то, что разбавил сгустившуюся в классе тишину. — Отлично, — тянет удовлетворенно Ифань, — репетиции начнутся на следующей неделе. В конце дня я принесу тебе текст и ноты. — Не благодари, — шепчет ему лыбящийся Сехун, уворачивается от подзатыльника и шлет Чонину воздушный поцелуй в ответ на вполне однозначный средний палец. — Ты играешь? — мягкий голос Кёнсу слышится над ухом внезапно и Ким едва удерживается, чтобы не вздрогнуть. — Пытаюсь, — неуверенно мнется, пока До усаживается на соседний стул и подпирает щеку рукой. В его взгляде бесконечный интерес, немного волнения и удивления и Чонину совсем чуточку приятно, что это его загадочные нераскрытые способности вызвали у Кёнсу такую реакцию. — Хочу послушать. — Хорошо, — мгновенно соглашается, пускай понимает, что, скорее всего, со своим косноязычием в важные моменты и нервозностью перепутает к чертям аккорды и позорно сбежит реветь в ближайшую туалетную кабинку. — Кто Вы, мистер Ким? — забавно переиначивает название американского фильма Кёнсу, не переставая улыбаться, а Чонин медленно выдыхает, уговаривая собственные щеки перестать подставлять его румянцем не вовремя. Еще недавно он мог с уверенностью сказать, кто он, кто для него До Кёнсу и что вообще происходит в его голове. Еще недавно весь его гитарный репертуар составляли забойные и агрессивные мелодии, сейчас же он может несколько часов перебирать струны, наигрывая всякую сентиментальщину, от которой в груди что-то невыносимо тянет и екает. Еще недавно он умолял высшие силы не делать их с Кёнсу кем-то вроде соулмейтов, а теперь не отказался бы от какого-то пожизненного клейма, татуировки или шрама. Даже от огромной бородавки на носу — лишь бы До точно никуда от него не делся.

* * * * *

В школьном актовом зале шумно и суматошно. Классы помладше бодро и с песнями таскают реквизит, носят по указанию членов студсовета куски картона и здоровенные доски для оформления сцены. Девочки проверяют зрительские кресла, зашивают дырки на обивке и выметают из-под них мусор. Ифань, глава студсовета Чонсу и казначей Кюхён о чем-то полушепотом спорят, исписывая десятый листок подряд. Кёнсу с помощниками разрисовывает красками огромные склеенные ватманы, а по правую сторону от них Сехун с нечитаемым выражением лица монотонно стучит молотком по деревяшке, забивая гвозди. Староста сдержал свое слово — в подготовке к благотворительному концерту был задействован каждый старшеклассник. Чонин тоже находился на сцене — сидел прямиком на полу, скрутив длинные ноги, и пытался делать суровый вид профессионала, все равно смущаясь от направленных на него восторженных взглядов малышни. Их семеро: четыре девочки и три мальчика, послушно умостившихся на подушки вокруг старшеклассника и внимательно слушавших его объяснения. Это была их третья репетиция в принципе и первая — в присутствии такого количества народа. В самом начале эта семерка проверяла выдержку Чонина на прочность — они баловались, не желали усесться на месте и забрасывали Кима кучей странных вопросов. Но они не были в курсе — старшеклассник имеет боевой опыт сражений с противной мелкотней, поэтому он мягко и ненавязчиво, при помощи купленных заранее конфет и нескольких сыгранных мелодий из мультфильмов сумел завладеть их вниманием. А дальше — дело техники. На второй репетиции он обзавелся двумя будущими женами. Лиса и Джису одновременно подошли к нему и выпалили — оппа обязан взять их обеих замуж, как только они вырастут. Чонин ответил, что у него уже есть будущая женушка (почему-то в голове при этих словах всплыло лицо До Кёнсу), но девочки сдаваться не пожелали. Лиса вообще уверенно заявила, что жена — не стена, может и подвинуться. Это она так по телевизору услышала, а уж телевизор-то не врет. На третьей репетиции Чонин решил — пора проверить их сыгранность на людях. Пускай он сомневался в своих силах, а пальцы слегка дрожали, когда Ким доставал старенькую гитару из чехла в актовом зале под любопытствующими перешептываниями одноклассников, но полагал, что нужно перестать вечно чего-то бояться. Он уже один раз испугался и предпочел откреститься «гребаным гомиком» от того, кто теперь крепко засел в его мыслях, и до сих пор не представлял, как именно можно исправить. Поэтому захотел начать с избавления от трусишки Ким Чонина. Он ощущал на себе короткие взгляды Кёнсу и сам не мог удержаться от того, чтобы пару раз не глянуть на его худую спину и сосредоточенное лицо. Чонин больше не сопротивлялся тому, сидящему внутри, что влекло его к однокласснику — впервые его сердце и сдавшийся разум достигли гармонии в отношении к До Кёнсу. Ким понимал — точно будет больно, ведь свалившиеся на него чувства больше никому нужны не были, но он впервые испытывал то, о чем читал в глупых романах сестры, и пока не желал заталкивать все эти эмоции обратно. Кёнсу, ловя его взгляд, показывает ему поднятый вверх большой палец, измазанный желтой краской, и широко улыбается. Чонин нервно кивает и сжимает в пальцах гриф, набираясь смелости сыграть первый аккорд. — Хён, начинаем? — спрашивает один из мальчиков, маленький и серьезный Джехён, весь зеленый от волнения. Ким облизывает пересохшие губы и принимается играть, замечая, как постепенно стихает вокруг рабочий гул и актовый зал погружается в благоговейную тишину. Малышня поет прекрасно, Лиса стреляет в него глазками и старательно тянет свою партию, пока Чонин за гулко грохочущим сердцем и заложенными ушами не различает, что все идет хорошо. Он ни разу не сфальшивил, пальцы уверенно перебирают струны, и Ким вспоминает, что скоро его сольная часть. Песня действительно милая, приятная и абсолютно сладкая — такая, чтобы понравилась благочестивым мамочкам и папочкам, собирающимся посетить фестиваль. Его партия — это четыре строчки про первую и нежную любовь, которая весь мир делает ярче и Чонину почему-то совсем легко их петь. В нем и так откуда-то взялось слишком много дурацкой сентиментальности, отчего прежде тошнотворные песни про вечную любовь уже не кажутся такими уж глупыми. Ким не может удержаться и опять смотрит на Кёнсу. Он смотрит, когда детишки благополучно дотягивают свои строчки. Смотрит, когда играет небольшой соло-фрагмент перед собственным куплетом. Смотрит, когда начинает петь. Щеки пылают, голос чуть дрожит в конце, но приходит очередь Джису и Чонин судорожно сглатывает, пускай комок в горле протолкнуть получилось не сразу. Он запоминает только блестящие глаза Кёнсу и его красивую улыбку, но Чонину вполне достаточно. Ким Чонин ощущает себя гребаным гомиком, и от этого хочется громко смеяться. Все присутствующие в актовом зале им аплодируют, Ифань смахивает скупую мужскую слезу и заявляет — Чонин обязан сыграть на их выпускном, а Сехун, как гордая мамочка, довольно повторяет «Я же говорил!». Малышня гордится и радуется, Лиса и Джису повисли на Киме с двух сторон, а Кёнсу продолжает улыбаться ему. В его глазах проскальзывает едва заметная грусть и Чонин полагает, что песня напомнила До о Чунмёне. Это неприятно, а в животе все сжимается от необъяснимой обиды. Актовый зал постепенно пустеет. Отпустив детей, Чонин остается помогать, и старается быть как можно ближе к Кёнсу, но не настолько, чтобы вызвать какие-то подозрения. В конце концов он борется со странной робостью и предлагает До собрать инвентарь и ватманы в две руки. Так ведь быстрее будет. Тот, уставший и измотанный, благодарно соглашается. Ким чувствует себя счастливым, несмотря на то, что просто полощет кисточки в стакане с водой и укладывает их в коробку. — Ты потрясающе играешь, — Кёнсу находится совсем близко — он опускается на колени напротив и протягивает альбомный лист. Это рисунок. Набросок очередного Чонина, сидящего на полу с гитарой в руках. Волосы растрепаны, веки прикрыты, а на губах умиротворенная улыбка — такая, что настоящему Чонину нечего сказать. Точнее, сказать он хотел бы много всего, но пока не спешит делать себе больно. Не торопится разрушать едва-едва наладившиеся отношения с Кёнсу своими глупыми, ненужными чувствами. — Ты потрясающе рисуешь, — ляпает Ким, замечает на щеке Кёнсу ярко-желтый акварельный мазок и бережно стирает его своим пальцем, касаясь мягкой кожи. Произошедшее доходит до него не сразу и через ошеломленно распахнувшиеся огромные глаза До. Ты потрясающий дурак, Ким Чонин.

* * * * *

Чонин встречает его неожиданно. Он возвращается домой с подработки и ждет автобус, стоя на остановке и зябко кутаясь в легкую куртку, когда видит в паре шагов знакомый профиль. Обещание, данное Кёнсу, насчет крошения рожи услужливо вертится в голове, но остается неосуществимым — вокруг чересчур много бабушек и детей, которые не поймут его благородного порыва. Зато он смело подходит ближе, медленно растягивая слова: — Здравствуйте, учитель Ким. Чунмён дергается и резко крутит головой. Чонин скупо ухмыляется и видит, что мужчина его узнал. С момента его ухода из школы прошло не так уж много времени — ничего удивительного. — Добрый вечер, Чонин. Бывший историк выглядит хорошо и опрятно, в отличие от задолбавшегося на работе старшеклассника, в чьем носу до сих пор стоял запах сгоревшей у криворукого напарника Минсока рыбы, но это не мешает ему тяжело втянуть воздух и прямо спросить: — Почему Вы уволились? Вопрос застает Чунмёна врасплох, однако он быстро берет себя в руки, поправляя очки на переносице и не сводя изучающего взгляда с Кима. — А разве не ты хотел выдать наш с Кёнсу секрет? Чонин мгновенно вспыхивает от возмущения: — Я такого не говорил! И давно удалил те фотографии, если Вы об этом. — Об этом, — Чунмён скептически хмыкает, — Кёнсу рассказывал, что ты его ненавидишь, поэтому было лишь вопросом времени, когда все вскроется. Даже если бы это не сделал ты, случилось бы что-нибудь другое. Никому не нужны отношения, способные поставить крест на карьере, верно? Я просто опередил неизбежное. Учитель выдает тираду холодным тоном и практически без эмоций. Чонин за всю жизнь не слышал ничего более тупого и странного, но мельком умудряется заметить — Чунмён неаккуратно врет. Он неуверенно перескакивает взглядом с Чонина на незнакомцев за его спиной, и это обнадеживает. Ну невозможно быть настолько гнилым ублюдком и заставить страдать любящего тебя человека, эгоистично сбежав. Сам Ким не смог бы так поступить с Кёнсу. Ради исправления собственных ошибок Чонин каждый день боролся со своими глупыми страхами и предубеждениями, и если бы случилось так и Кёнсу снова почувствовал бы к нему хоть что-то, то Ким ни за что не позволил бы себе его потерять. — Мне кажется, Вы врете, учитель Ким. Чунмён, хмыкнув, молчит, но его отстраненное выражение лица становится заинтересованным, а голос горчит, когда он произносит: — Я видел вашу фотографию в его телефоне. — И что? Это ничего не значит. Он сделал ее специально. — Я стар для него. К тому же, он был влюблен в тебя долгое время, и я всегда знал, что являлся заменой. Кем-то, кто просто согласился его пожалеть. — Это все херня собачья! Он любит Вас, а не меня! Чунмён нервно жует губу и дергает пальцем дужку очков, а щеки Чонина раскраснелись и ему чудится, что последнюю его реплику слышала вся остановка. — У нас в пятницу благотворительный фестиваль в школе, Кёнсу там тоже будет. Придите и объяснитесь перед ним нормально. Он любит Вас и заслуживает этого, — припечатывает старшеклассник железным аргументом и грозно раздувает ноздри для внушительности собственных слов. Он уже разворачивается и практически уходит, не прощаясь, пока не слышит в спину ворчливое: — Не понимаю, зачем тебе это. — О чем Вы? — Зачем тебе, чтобы я увиделся с Кёнсу? — Он же люб… — А ты? Почему ничего не предпринимаешь? Сейчас ты бы мог ухватиться за момент и не играть по правилам. Ты же чувствуешь к нему что-то, верно? Чонин замирает на месте и захлебывается воздухом. Он был уверен — его суматошные эмоции заметны только для него самого, а уж никак не для окружающих, но Чунмён умудрился даже в полумраке забитой остановки раскусить его в два счета. В горле пересохло и Чонин с трудом шевелит языком, но смело отрезает: — Именно потому, что знаю — ничего не получится. Я уже Вам проиграл. Проиграл давно, когда вместо дружелюбия окрестил новенького До Кёнсу гребаным гомиком, перепутав вспыхнувшую с первого взгляда симпатию с раздражением и допустив ошибку, какую теперь не исправить. Чонин — глупый пай-мальчик до мозга костей, начитавшийся романтичной белиберды, но искренне считает, что лучше пускай Кёнсу будет счастлив. У него поболит и со временем как-нибудь само пройдет. Но пока есть силы — он хочет насладиться этим сладким щемящим чувством, заставляющим делать странные вещи, говорить глупые слова и собственноручно подталкивать дорогого сердцу человека к другому, совершенно позабыв о себе.

* * * * *

Посетителей на фестиваль пришло намного больше, чем рассчитывали студсовет и администрация, поэтому в актовый зал пришлось срочно таскать стулья из ближайших классов и рассаживать гостей максимально компактно. Чонин за кулисами нервничал, кусал губы и постоянно взлохмачивал волосы, но держал себя в руках. Ради семерых малышей, чьи маленькие лица были белее мела, а самый серьезный Джехён уже три раза за пятнадцать минут бегал в туалет. — Оппа, у меня красивые хвостики? — улыбается ему Лиса и дрожащей рукой хватается за чониновские штаны, и Ким, чувствуя прилив какой-то нежности к этой девочке, опускается на корточки и гладит ее по макушке. — Ты самая красивая, Лиса. Староста Ифань, проходя мимо, одобрительно что-то бурчит и несется проверять звуковую систему, Сехун хлопает Чонина по плечу и говорит, что будет всеми силами поддерживать его из зала, и рядом, откуда ни возьмись, появляется Кёнсу. Почему-то сегодня он кажется Киму слишком нереальным — настолько, что он захлебывается эмоциями и молчит, жадно разглядывая ставшего наваждением одноклассника. Чунмён пришел на фестиваль. Чонин видел его мельком, когда разговаривал с Сехуном в школьном коридоре, но он не знал, встретились ли они с Кёнсу. Не знал и не хотел спрашивать до окончания своего выступления. Он собирался пропеть четыре строчки своей партии искренне и от всей души, представляя, что поет их До в одиночестве в совершенно пустом зале, и не желал расставаться с приятными фантазиями. Он проиграл Чунмёну, До Кёнсу никогда не будет его и у него всю неделю после встречи с историком болело и тянуло под ребрами, но он упрямо продолжал влюбляться. И, как заправский мазохист, находил удовольствие в этой боли. — Не уверен, нужна ли тебе моя поддержка, но я пришел сказать — у тебя все получится, подпольный Джимми Хендрикс, — взволнованно выдает ему Кёнсу. — Сомневаюсь, что Джимми стал бы играть песенку о любви в сеульской старшей школе, но спасибо, — хмыкает Чонин. До впивается в него пронзительным взглядом и говорит: — Чонин, я… — Я видел среди гостей Чунмёна, — Ким сам не понимает, зачем это произнес, но нынче любой другой Кёнсу, кроме привычного язвительного одноклассника, вызывает в нем бурю эмоций, а ему сейчас это не нужно. Он и так увяз в нем пугающе глубоко. Кёнсу осекается и замолкает на полуслове. — Что? — Да, он пришел на фестиваль. Прости, я обещал раскрошить ему рожу, но ты не будешь против, если я это сделаю после выступления? Разбитые костяшки и детская песенка про любовь не очень хорошо сочетаются. — Придурок, — беззлобно резюмирует Кёнсу и качает головой, слушая, как снизу недовольная крохотная Лиса строго отчитывает его, потому как нельзя называть оппу нехорошими словами. И вообще, кто обзывается — тот сам так называется. Кёнсу, сгорбившись, уходит, а Чонин, выйдя на сцену, упрямо ищет его глазами, даже сквозь слепящее освещение, и не отпускает взглядом до самого конца. И когда поет строчку «что же это, если не любовь», и когда под его пальцами дрожит последний аккорд, и когда зал аплодирует ему и счастливым детишкам. За кулисами поздравительная волна и счастливый Ифань, гордо хлопающий Чонина по спине, однако До нигде нет. Он же не дурак, верно? Он все понял. А сам Ким наивно предполагал, что после выступления станет легче. Он ошибался. Легче ни хрена не стало.

* * * * *

Чонин спрятался в спортивной раздевалке на первом этаже, обвив руками сунутую в чехол старушку-гитару и дожидаясь, пока школа опустеет. Телефон несколько раз вибрировал в кармане — наверное, Сехун пытался отыскать запропастившегося друга, но после четырех попыток прекратил названивать. Ким прислушивался к тому, как постепенно стихают вдали разговоры и выкрики, как прощаются друг с другом его одноклассники и как гордо разливается об успехе фестиваля Ифань, отыскав чьи-то свободные уши. В голове было блаженно пусто, и старшеклассник старательно поддерживал эту мирную пустоту, так как думать ни о чем не хотелось. Наверняка Кёнсу и Чунмён уже встретились и помирились, и сейчас самозабвенно целуются в каком-то из классов, наверстывая упущенное. Чонину бы искренне радоваться, ведь он поступил благородно и правильно, как полагается тому, кто беззаветно влюблен, но не мог позволить себе заблуждаться. Только не в эту минуту, пока он наедине сам с собой. В груди жгло каленым железом, а в животе скрутился свинцовый ком, из-за которого и дышать нормально никак не получалось. Картинки страстно целующейся парочки не желали исчезать из хаотичных мыслей, и, в конце концов, разозлившемуся Чонину надоело жалеть самого себя. Что сделано, то сделано. В жизни всякое бывает. Теперь можно возвращаться обратно к нормальным, гетеросексуальным фантазиям. Если получится, конечно. Он закидывает гитару на плечо, толкает дверь раздевалки и, по иронии судьбы, нос к носу сталкивается с запыхавшимся До Кёнсу. Чонин от неожиданности теряется и делает неуверенный шаг назад, а одноклассник застывает на месте, и на его лице такая разнообразная гамма эмоций, но ярче всего — облегчение и радость. — Я всю школу оббегал, пока искал тебя, пай-мальчик, — бурчит он, отходя в сторону и приноравливаясь к медленным шагам Кима, идя с ним плечом к плечу по тускло освещенному коридору. — Зачем? — Чонин делает вид, что ему совсем неинтересно. — Мне целую неделю хочется тебе кое-что сказать и… — Ты виделся с Чунмёном? — резко перебивает его Ким, перехватывая в пальцах ремень гитарного чехла. — При чем тут он? — Не думаю, что он пришел сюда ради сомнительной школьной самодеятельности и выпечки из нашего буфета. Кёнсу выразительно и недоверчиво мычит. — Мы поговорили. Чунмён переезжает в Пусан в следующем месяце и просил прощения за свое дурацкое сообщение. — Ты в порядке? — В полном, — подтверждает До и вдруг хватает Чонина за руку, останавливая и поворачивая к себе лицом. — Тем более, он посоветовал мне присмотреться кое к кому и процитировал, — он набирает воздуха в грудь и отдаленно похожим на чониновский голосом произносит, — «именно потому, что знаю — ничего не получится. Я уже Вам проиграл». Понимание накатывает оглушительной волной быстро и внезапно. Ким не успевает разозлиться на Чунмёна, растрепавшего Кёнсу их разговор. Его уши и лицо горят, поэтому он благодарен плохому коридорному освещению за скрадывающий его смущение полумрак. Кёнсу смотрит прямо, не мигая, на его губах чертова нежная улыбка и Чонину безумно хочется убежать куда подальше. Или наконец-то проснуться, ведь этот сладкий сон чересчур затянулся. — Ничего не хочешь мне сказать, пай-мальчик? — До делает шаг вперед и проводит пальцами по кожаному ремню гитарного чехла, пару секунд задерживаясь прикосновением на руке Кима. Дыхание перехватывает и Чонин сомневается — не разучился ли он говорить в принципе. — Я думал, ты меня ненавидишь. — Я считал точно так же. — Ты мне нравишься, гребаный гомик. Очень сильно, — выдыхает Чонин и смотрит прямо, в который раз осмелившись переступить через свои страхи. — Эй! — возмущенно восклицает Кёнсу, но счастливая улыбка выдает его с потрохами. — Ты мне тоже, знаешь ли. Еще сильнее. — Сомневаюсь. Я сочинил целых три сопливых песни! — Я изрисовал четыре альбома. Опять! Маме все еще не надоело придумывать шутки на эту тему. Лица обоих порозовевшие, сердца стучат громко и вразнобой и Чонин никак не может поверить в происходящее. Чунмён перескакал его собственное благородство, и Ким мысленно поклялся приехать в Пусан и таки раскрошить чертовому историку рожу. А потом сказать сердечное «спасибо». Кёнсу, воровато оглянувшись, ласково целует его в щеку и шепотом повторяет, что Чонин ему нравится. А у того в голове — бесконечный хаос, в груди щемит нежность, а в руке — тонкая рука До, какую он не отпускает, пока длятся две школьные коридорные минуты. И все чудится по-настоящему правильным.

* * * * *

Чонин шел по полупустой субботней улице и ему казалось — уже весь чертов мир знает о том, что они с Кёнсу… По крайней мере, его нарядно покрасневшие уши и шея сигналили ярче любого светофора, несмотря на то, что он старался прикрыть все это шарфом и начесанными волосами. Шаги были дрожащими и вязкими, будто он ступал по зыбучему песку, но до дома До оставалось недалеко, и неведомая сила подталкивала его идти быстрее. В итоге Чонин умудрился запыхаться, прислонившись к знакомым воротам. Не менее знакомый кошара опять укоризненно мяукнул на него из лысеющих кустов, но Ким и сам понимал, что нельзя продолжать неуверенно мяться на пороге. Сегодня их первое свидание, а чониновские мысли никак не желали укладываться в голове, заставив его подняться ни свет ни заря и проторчать в ванной дольше обычного. Старшая сестра мгновенно поняла, что Чонин собирается встретиться с кем-то важным, поэтому пожелала удачи и даже поправила брату прическу. Она никогда не видела его настолько взволнованным, догадавшись, что именно эта суббота отличается от всех прочих суббот. У Чонина побледнело лицо, однако блестящие глаза и еле-еле сдерживаемая радостная улыбка говорили обо всем громче любых слов. Грудь распирало от невыразимого счастья, и Ким в нетерпении жал на кнопку дверного звонка, набравшись смелости. — Кёнсу! Пришел Ким Чонин! — госпожа До улыбается многозначительно и подмигивает смущенному старшекласснику, внезапно растерявшемуся и не знающему, куда деть собственные руки. Потому что Кёнсу красивый. Настолько, что Чонину приходится несколько раз моргнуть, чтобы разобраться, не мираж ли он. Его волосы аккуратно уложены, а розовые губы ярко выделяются на белом лице, оттого Ким мысленно одергивает себя от глупых мыслей. Кёнсу невозможно красивый, а его глаза ни на минуту не отрываются от Чонина. Госпожа До снова бурчит, будто присутствует в сцене из неловкой дорамы, и выталкивает их обоих из дома, пожелав не возвращаться как минимум до девяти. Она понимает — эти два влюбленных тормоза будут держаться за ручку и целоваться в щеки и на двадцатом свидании, поэтому за них не стоит волноваться. А вот волнение Чонина неистово колотится под ребрами. Он хотел бы идти ближе к Кёнсу, но так сильно стесняется, что вместо этого шагает быстрее и начинает какой-то пустяковый разговор о школе. Он почти успевает перейти на бег, но До обхватывает горячей ладонью его запястье, останавливая. — Все в порядке? — беспокойно спрашивает он, вглядываясь в раскрасневшееся лицо Чонина. — Даже лучше. Ты мне нравишься, знаешь? Кёнсу прячет улыбку под шарфом и напоследок проводит пальцами по коже чониновского запястья, сунув руки в карманы. — Ты очень красивый, — глухо бормочет он, а у Чонина в груди раздувается огромный шар из всевозможных чувств. Они вдвоем такие неловкие и испуганные, но это лучшее, что им приходилось испытывать. Чонину кажется, будто они успевают обойти пешком половину по-осеннему прохладного Сеула, разговаривая обо всем на свете. Но когда Кёнсу начинает шмыгать носом и кутаться в шарф, Ким быстро затягивает его в раменную, усаживает в самое теплое место и заказывает две здоровенные тарелки лапши. И собирается плюхнуться напротив, но До тихо выговаривает: — Садись со мной рядом. Внутри Кима все натягивается звенящей струной и подрагивает, но он занимает соседнее с Кёнсу место, неосознанно подвигаясь ближе. Соприкасаясь локтями и коленями. Они украдкой обмениваются смущенными улыбками и облегченно выдыхают, когда приносят заказ. Напряжение между ними можно пощупать пальцами. Рамен вкусный и горячий, но ладонь Кёнсу, погладившая руку Чонина под столом, в сто раз горячее. Тот вспыхивает и накрепко сплетает их пальцы, и думает, что вечером придет время очередной сопливой песенки собственного производства. Иначе он лопнет от всего невысказанного. От того, что взволнованно стучит одновременно с сердцем. Чонин вряд ли вспомнит, о чем они говорили, зато в памяти навсегда запечатлена крохотная родинка на светлой коже Кёнсу, прямо рядышком с ухом. Его бесконечно черные глаза и улыбка, к которой ужасно хочется прикоснуться губами. Мысли рассыпаются, стоит Киму подумать о поцелуе. Он целовался прежде (и с самим До на крыше в том числе), конечно же, но теперь все будет совершенно по-другому. Так, что он точно не сумеет заснуть. Назад они бредут в густых вечерних сумерках, разглядывая светящиеся витрины магазинов и тискающиеся вокруг парочки, пока Чонин набирается решимости. Они обнаруживают себя около дома семьи До чересчур быстро, но Ким смотрит на нежное лицо Кёнсу в свете тусклого уличного фонаря, и в голове что-то щелкает. Он заранее предупреждает, будто дает До шанс отказаться: — Я сейчас тебя поцелую, Кёнсу. Тот на секунду обмирает и кивает головой так сильно, что на макушке подпрыгивает упругий хохолок. Оба хихикают и резко замолкают, потому что Чонин тянется рукой к чужому лицу, заправляет прядь темных волос за ухо, цепляя кончиками пальцев мочку. Тянет До на себя, взволнованно выдыхает и ощущает, как кружится голова, а живот выкручивает ноющей спиралью. Губы Кёнсу сухие и мягкие, Чонин ведет по ним языком, накрывает своими губами и слышит, как рвано хватает воздух Кёнсу. Второй их поцелуй странный и неловкий, но самый лучший из всех, какие случались с Чонином. Загривок колют мурашки, а в голове становится пусто, ведь Кёнсу приоткрывает рот и их языки осторожно касаются друг друга, сплетаясь. Чонину жарко, хорошо и не хочется расставаться, но вибрирующий в кармане телефон намекал на беспокойство матери. Взгляд Кёнсу сумасшедше счастливый, теперь уже он сам целует Чонина, притягивая к себе за шею, и это все слишком сладко для настоящей реальности. — Ты так сильно нравишься мне, Чонин, — горячо шепчет, напоследок мажет губами по щеке и поспешно вбегает в дом, сверкая красными щеками. Ким упирается спиной в забор и съезжает вниз, не переставая улыбаться. Лицо пылает, губы тоже, телефон разрывается звонком строгой матери, вопрошающей, где соизволит шляться ее сын, но Чонин совсем не чувствует своей вины. Ощущает что-то другое, вибрирующее, звенящее и нежное, давно выбросившее из его лексикона прежде любимого «гребаного гомика». И Чонин совершенно об этом не жалеет.