Лезвие

Вечер. По склизким от плесени сводам темницы струится дождевая вода — крыша протекает. Вода лужицами собирается по углам и с тихим шуршанием уходит в земляной пол. В темнице двое: мужчина с необыкновенно длинными руками, который спит на сене, и девочка в легком выцветшем платье, с серебряной заколкой в волосах. Девочка дрожит от сырости, страха и волнения.  — Алеф! — громко шепчет она, отчаянно надеясь, что шепот разбудит не спящего длиннорукого стража, а третьего обитателя сырой темницы, которого скрывает тьма. — Алеф!       Наконец Алеф просыпается, поднимает голову. Он сидит в клетке с погнутыми железными прутьями, сидит в самом углу, безразличный и к холоду, и к смерти.  — Ты?!       Восклицание звучит слишком громко, и девочка дрожит сильнее, боясь, что страж все-таки проснется. Но страж спит крепко, и она подходит к клетке, начинает ощупывать замок.  — Уходи, — спокойно просит Алеф, медленно поднимаясь. — Если тебя найдут здесь…       Девочка припадает к прутьям, протягивает руку, и Алеф, помедлив, берет ее тонкие мокрые пальцы, слегка сжимает их.  — Возможно, это наша последняя встреча, — усмехается он. Так спокоен, так холоден, и пальцы его ледяные, словно он сидит в этой клетке не пару часов, а целую вечность. — Как я могу спасти тебя?       Вопрос звучит глупо. Как маленькая беззащитная девочка может спасти преступника, который едва не зарезал короля?       Алеф гладит девочку по руке, и она чувствует, как сердце, ухнув, уходит куда-то вниз, а в животе становится тяжело, словно туда налили густой тягучий мед. Это всего лишь волнение и страх, уверяет себя девочка, и ничего больше. Нет времени чувствовать что-то иное.  — Ты не умрешь, ты не сделал ничего плохого, — обреченно шепчет она. — Это вина короля, это он убийца!       Алеф несколько мгновений смотрит в пустоту и вдруг отстраняется, отпускает ее руку. Зря она напомнила о короле. Завтра на суде Алеф может и завершить начатое — и тогда о его спасении можно забыть.  — Спасай себя, — советует он. — Уходи, если не хочешь, чтобы нас казнили на одной плахе.       Девочке не хочется уходить. Хочется смотреть и смотреть на него, на его руки, красные от холода, хочется говорить с ним — долго, пока не закончится дождь. Хочется думать, что они дома, в Рейнгрее, и он не приговорен ни к какой смертной казни, а снаружи дождь — но не такой гнилой и шуршащий, как дожди Сангардена, а мягкий, успокаивающий, свой. Еще хочется сказать, что она его...       Нет, в этом девочка не может признаться даже себе.  — Не умирай, — тоскливо просит она, будто он властен над смертью. Когда Алеф качает головой, девочка плачет в десятый раз за этот вечер. Теперь уже Алеф просит ее не плакать, и она ненавидит себя за слабость, за то, что может только оплакивать того, кто не раз спасал ей жизнь.       Все-таки она уходит, чтобы Алеф не видел ее слез, и приваливается к холодной стене в коридоре, и стучит кулаком по груди, словно это может приглушить боль. Но внезапно в голове, как факел в ночи, вспыхивает мысль. Замок. Большой, уже ржавый, незамысловатый — такой она видела в городе, в лавке старика ключника. Девочка размазывает слезы по лицу, всхлипывая и понимая, что еще есть лазейка, еще не все потеряно.       В своих покоях она собирает все монеты из шкатулки в тряпичный узел и прячет его под платье. Всего пять серебряных монет — хватит ли этого?       Некогда думать, бежать сейчас же…       Но девочка вспоминает, что на ночь все ворота замка запирают, и ей не выбраться одной. У ворот стоят сонные стражи с пиками, и в лучшем случае ее водворят в темницу к Алефу. А в худшем…       Девочке не хочется думать о смерти сейчас, когда в окно стучит надоедливый дождь, а в темных углах что-то скребется, стонет, скрипит костями. Девочка вынуждена ждать до утра. Утром придет служанка и поведет ее на прогулку в город. Там девочка обманет старую служанку, и проберется к лавке ключника, и отдаст ему свои монеты… и заколку в виде ветви яблони, которая так понравилась ей когда-то на ярмарке. И ключник даст ей ключ от замка темницы, и Алеф будет спасен.       Но завтра наступит лишь спустя бездну мгновений, полных тишины, и девочка забирается на кровать, пытаясь сном прогнать тяжелые мысли.       Она думает о доме, о брате, который остался там. Сайен, черноволосый, похожий на ворона, который все письма заканчивает легким «Сайен Рейнгард — еще не лорд». Сайен, подаривший ей простой деревянный медальон на прощание, Сайен, любящий ее тепло и просто, как любят все братья.       Сайен, которого обвинили в убийстве собственного отца и теперь разыскивают по всему континенту. Девочке хочется верить, что брат жив, но сомнения растут с каждым днем. Брата она спасти не может. Но Алеф… хоть Алефа она должна защитить. Мысли путаются, перед глазами медленно плывут блеклые красные пятна, и свеча на столике гаснет с легким треском. Но девочка уже не видит этого — она спит.

***

      Когда Алефа ввели в зал суда, он первым делом оглядел зрителей, надеясь, что Мелоди здесь нет. Не хотелось видеть ее испуганные глаза сейчас, за мгновения до смерти.       Все же она была здесь. Стояла в толпе взволнованных «птичек» — девиц, с которыми развлекался обрюзгший старый король. Алеф успел заметить, что в сухих, как осенняя пшеница, волосах девочки больше нет серебряной заколки.  — Алеф Блейд, мечник, отец и мать неизвестны, — прочитал писарь дребезжащим, неприятным голосом, пока Алефа приковывали к трибуне. — Обвиняется в покушении на жизнь Клеменса Марсона, короля Сангардена и всего континента.       Король Сангардена и всего континента пытался поудобнее устроиться на троне, который был почти мал ему, заплывшему жиром.  — Подлокотники, — негромко пожаловался он королеве, тонкой, молодой, красивой женщине. И зачем ему эти девицы с полными белыми руками, разряженные в дешевые шелка?  — Что он скажет в свое оправдание? — спросил один из мудрейших. Они вершили суд. Алеф всегда считал мудрейших кучкой старых ворчливых стервятников, и сейчас эти стервятники были готовы склевать его труп.  — Что он может сказать? — перебил король. — Он пытался меня убить! Если бы в моих покоях чудом не оказались стражи, он бы вонзил свой меч мне в глотку!  — Скорее в твое пузо, — Алеф вскинул голову. — Я скажу в свое оправдание лишь одно. Я пытался убить короля, поскольку он придушил мою возлюбленную и бросил ее тело в Багряное море, а сам вернулся в столицу как ни в чем не бывало.  — Ложь, — заявил король. Очевидно, он был готов к такому выпаду. Что ж, и Алеф был готов лишиться головы, хоть и был к ней, в общем-то, привязан.  — Лира умерла от странной болезни, — продолжал Марсон. — Да, мы похоронили ее в море, но…  — Да что ж это за болезнь такая?! Еще два дня назад она была совершенно здорова.       Мудрейшие начали переглядываться. Главный мудрейший, Глэвин, встал и начал взволнованно теребить редкую седую бороду:  — Чем ты можешь доказать свои слова, Блейд?       Алеф совсем не ожидал поддержки, потому ответил не сразу.  — Спросите трактирщика в Солте. Он живет у пристани, и в его трактире Лира была убита.       Нелегко дались ему эти слова. Мудрейшие почему-то смотрели не на преступника, а на короля, словно ожидая указаний. И только Глэвин, сложив тощие руки на груди, жалостливо смотрел на Алефа.       Глэвин, наверное, поверил ему, но едва ли он мог помочь. Слова главного мудрейшего — пыль, если совет и король будут против.  — Он лжет, — заключил король, улыбаясь. Алеф знал, что улыбка эта была несколько раз отрепетирована перед зеркалом. И все — спектакль, а он, жертва несчастной любви, одинокий мечник, мать и отец неизвестны — единственный зритель.       Впрочем, и Мелоди, беззащитная маленькая девочка из дождливого Рейнгрея, тоже зритель. Интересно, о чем она думает? Будет ли она приходить на его забытую могилу — хоть изредка, чтобы положить на холмик пару вялых лилий? Или забудет, как забывают плохие сны?       Когда огласили смертный приговор, Алеф даже не вздрогнул. Он знал, что умрет. Но это не помешало ему ворваться в покои короля с мечом в руках ровно двенадцать часов назад.       Алеф любил Лиру не той пылающей любовью, которая одна на всю жизнь, нет. Ему скорее было жаль худенькую большеглазую девушку, которая мягко целовала его в шею и просила не обнимать слишком сильно — так ее обнимал ненавистный король. Алеф хотел увезти ее подальше от королей и крови, куда-нибудь на север, в Рейнгрей… Но всякий раз, когда он предлагал ей сбежать вместе, Лира отказывалась. Она до дрожи боялась Марсонов, считая, что они всемогущи.       А потом король Марсон увез ее в Солт и задушил жирными желтыми пальцами, прознав о ее связи с придворным мечником. Король Марсон не любил, когда ели с его тарелки.  — Приговор приведут в исполнение завтра на рассвете, на главной площади замка.       Писарь свернул листы с указами и уселся на место. Алефа подхватили под локти и повели к выходу. Он нашел в толпе побледневшую, заплаканную Мелоди и ободряюще улыбнулся ей. В последний раз.

***

      Мелоди завязала тесемки плаща и, подхватив ключи и меч, выскользнула из покоев. Ночь, на удивление ясная после такой сильной грозы. Луна в холодных пыльных окнах. Шорохи в углах.       Замок дышал ей в спину старостью и смертью, а Мелоди шла к темнице, судорожно сжимая рукоять меча. Она совсем не умела драться на мечах, и торговец оружием, наверное, удивился, когда она выбрала не тонкий, легкий нож, а длинный меч, который, впрочем, также можно просунуть сквозь прутья клетки.       А ключник! Он почти сразу догадался, какой замок она хочет открыть, и как-то сник, забормотал, что это опасно. Серебряная заколка его быстро переубедила, и уже к вечеру Мелоди получила тяжелый бородатый ключ.       Теперь она, стараясь не топать ногами, шла спасать Алефа, одинокого мечника, обвиненного совершенно несправедливо.       В этом замке он был единственным человеком, которому она могла доверять. Год назад Марсоны потребовали у Рейнгрея заложников, и лорд Аррен добровольно отдал дочь и младшего сына, остерегаясь большой войны. С тех пор Мелоди жила в западне, подслушивая, подглядывая, боясь, что ее и брата могут убить. Алеф стал ей другом. Сначала он оставлял для нее свечи в коридорах, чтобы ей не было страшно идти в свои покои после очередного подслушивания у двери королевской спальни. Затем они встретились как-то глубокой ночью, и Мелоди за несколько мгновений выложила ему все о себе, о Сайене и о своих подозрениях насчет Марсонов. Алеф долго смеялся над ее детскими фантазиями, но в глазах его стояла тоска, серая, как пыль на стенах старого тронного зала, где они частенько встречались. Мелоди была уверена, что Марсоны хотят полностью завоевать Рейнгрей. Когда ее отца убили и обвинили в этом Сайена, исчезли последние сомнения. Как назло, Алеф не мог разделить ее горе и страх, не мог успокоить ее — он уехал в Солт, коротко пообещав вернуться.       И он вернулся, разъяренный, и, как голодный волк на ягненка, бросился на короля. Мелоди слышала крики из покоев короля, видела безумные глаза Алефа, которого выводили оттуда пятеро стражей. Лира, любовь, смерть, месть.       «Все мы здесь ходим по лезвию» — сказал он однажды. Медленно поворачивая ключ в замке, Мелоди чувствовала, что это лезвие рассекает ее мягкую детскую кожу и упирается в кость. Она соскользнула со своего лезвия, и теперь уже ничего не изменить.       Теперь у нее есть лишь один путь.

***

      Все происходит быстро, слишком быстро. Мелоди протягивает Алефу меч, он выходит из клетки и рубит на куски трех стражей темницы, а четвертого, спящего, нанизывает на клинок, как поросенка на вертел. Мелоди отступает в угол, судорожно сжимая кулаки и дыша ртом, чтобы не чувствовать запах еще теплой крови. Там, в углу, на нее нападает пятый страж — длиннорукий мужчина с клочками сена в сальных волосах. Мелоди, вскрикнув, подбирает с пола меч одного из стражей и выставляет его вперед. Быстро, слишком быстро. Длинные, уже бесполезные руки плетьми висят по бокам трупа. Мелоди с ужасом отступает, выпустив рукоять меча, и Алеф обнимает ее сзади, и так некстати в животе снова становится тяжело, а сердце барахтается в тягучем меду.       Алеф выводит ее, обмякшую, из темницы, и они бегут на задний двор, где с вечера привязана лошадь, на которую в переполохе смертного приговора никто не обратил внимания.       Алеф вскакивает в седло и протягивает Мелоди руку. И тогда она понимает, что не сможет сбежать с ним за Северные Горы. Да что там, даже в соседнюю деревню не сможет сбежать. Страх сковал ее — и боится она не за себя, а за Сайена, которого Марсоны могут найти и убить в любой момент. Марсоны всемогущи, они повелевают всем континентом. Они найдут беглецов, и тогда Алефу точно не избежать плахи. Преступника и предателя они, утомленные недавней войной, искать не станут, но девочка, дочь лорда, слишком дорога. И Сайен…  — Я не могу. Уходи сам.  — Нет.       Ветер. Волосы Мелоди, распущенные, растрепанные, лезут ей в глаза. «Почему нет, почему он не хочет спастись, ведь оставаться здесь опасно», — думает она, и мысли путаются, и она уже не знает, чего хочет.       Алеф быстро слезает с коня и оказывается рядом. Он уговаривает, Мелоди не поддается. Она знает, что Марсоны всемогущи, что они повелевают всем континентом, что они найдут беглецов и убьют. Она дочь лорда, она — гарантия безопасности, она не должна уезжать из ненавистного теперь Сангардена. Не должна, хоть и хочется сейчас вскочить на коня и унестись вдаль, в Даркенхолл, в Гуриды, может, даже на дальние берега Великого моря…  — Я отвезу тебя в Рейнгрей.       Рейнгрей, которым завладела предательница-мать, который уже не дом больше. Сайена и отца там нет, и Рейнгрей пуст, дождлив и мрачен.  — Пойдем со мной.       Мелоди никогда не признается себе, что в этот миг она была готова согласиться. Алеф берет ее за плечи, держит усталыми крепкими руками, повторяет: — Пойдем.       Наверное, ему вспоминается Лира. Наверное, и ее он так звал с собой в тишине дворцовых коридоров — много, много раз. И если бы однажды Лира пошла с ним в неизвестность, отбросив страхи…       Мелоди испугана, взволнована, беззащитна. Как ребенок, утомленный игрой, засыпает на плече матери, так и она хочет уснуть, забыть обо всем — и проснуться в безопасности. Она подается вперед и почти кивает головой, она готова уйти.       Но вдруг вспоминается Сайен, и Мелоди вновь качает головой:  — Мой брат в опасности. Если я покину Сангарден, они могут найти и убить Сайена…       Она знает, что все это лишь глупые отговорки, что на самом деле иного выхода нет, совсем нет, но страх сковал ее, и Мелоди отступает. И в следующий миг жалеет о своем решении, и снова хочет уйти — и в то же время хочет остаться.       Наверное, Алефу стоит взять ее в охапку и, взвалив на плечи, унести. Но Алеф вдруг вновь садится на коня и смотрит на нее сверху вниз. Красивый, какой же он все-таки красивый, с темными волосами, со жгучим взглядом темных же глаз. — Месяц, — говорит он так, словно просит отсрочки долга. — Подожди месяц.       Он что-то задумал, что-то опасное. Мелоди поднимает голову и беззвучно просит его уезжать скорей, если он намерен уехать. — Подождешь? — коротко спрашивает он, и она быстро, резко кивает.       Алеф обнимает ее, перегнувшись через седло, и сердце Мелоди уже в третий раз за вечер тонет в тяжелом меду, и ей почти больно, и как-то странно, и страшно.       А затем он уезжает, и Мелоди долго смотрит ему вслед, пока его прямой, длинный силуэт не превращается в черное дрожащее пятно. Ясная ночь, удивительно ясная после такой грозы, и Мелоди могла бы наблюдать за ним еще час, два, но она отворачивается и бредет к замку.       Ей не хочется спать, но рассвет наступит не скоро, и Мелоди забирается на кровать, закрывает глаза.       И думает, мучительно, до слез, вспоминает, как он оставлял ей свечи в темных коридорах, как просил не бояться, как — единственный во всем замке — верил ей.       Мелоди не знает, сколько ему лет — и едва ли кто-нибудь в замке знает. У него есть имя, короткое, словно клинок, и застарелый шрам на левой щеке, происхождение которого неизвестно. И отец и мать неизвестны, и прошлое — неизвестно. Он ничего о себе не рассказывает, но Мелоди знает — у него добрая душа, и ему совершенно точно можно верить.       Мелоди исполнилось пятнадцать этой осенью, а сейчас зима, но в Сангардене — в неправильном, ненавистно жарком Сангардене — почти нет снега, лишь торчат голые сучья почерневших от холода яблонь и груш.       Уезжая в Солт, Алеф обещал ответить на все ее вопросы, когда вернется. Теперь Мелоди придется ждать месяц, чтобы спросить еще раз: «Кто ты?», «Почему ты помогаешь мне?» и, главное, «А ты когда-нибудь… не сейчас, нет, когда-нибудь…»       Мелоди не может договорить, и никогда, наверное, не сможет. Ее беспокоит странная просьба подождать месяц. Что ты сделаешь через месяц, Алеф Блейд? Убьешь короля?       Мысль не обжигает, мысль тонет в теплом, липком бреду, и Мелоди понимает, что ей, в общем-то, все равно. Она будет ждать — хоть месяц, хоть вечность. И когда-нибудь он вернется, и ответит, и они, возможно…       Снаружи гудит ветер, и тяжелые дубовые ставни слегка дрожат, словно боясь новой грозы, а из садов доносится свист и тихий, низкий гул, но Мелоди уже ничего не слышит — она спит.       Ей снится, что месяц уже прошел, и Алеф вернулся, чтобы отвезти ее домой, в Рейнгрей. Снится, что Сайен не в бегах, а отец жив, снится, что по складкам ее дорожного плаща струится свой, мягкий, мрачноватый дождь. И Алеф обнимает ее сзади, и сердце — во сне или наяву — снова, ухнув, уходит куда-то вниз, и ей и больно, и приятно одновременно.       Под конец Мелоди снится то, о чем она никогда никому не расскажет, то, отчего в животе становится еще тяжелей, а на душе — легче.       «Все мы здесь ходим по лезвию», — говорил Алеф когда-то, и Мелоди сквозь сон покрепче сжимает свой маленький, почти бесполезный, но надежный нож. И снова взбирается на свое лезвие, с которого теперь постарается не соскользнуть.       Сквозь сон она отчаянно надеется, что Алеф когда-нибудь… не сейчас, нет, когда-нибудь… вернется. Да, вернется. Именно это она хотела сказать.