Так теплее

...Хисаги стонет с придыханием при каждом толчке, вбивающим его в сырую древесную стену. И дергается, непонятно — то ли отстраниться хочет, то ли прижаться. Но не может ни того, ни другого — скованные над головой руки привязаны к потолочной балке, разведенные в стороны ноги зафиксированы намертво. Грудь исколота в кровь острыми щепками, торчащими из стены этого полуразрушенного дома. — Я хочу, чтобы ты кричал, — горячий шепот обжигает, и язык скользит по ушной раковине — редкая ласка, но ее хватает, чтобы истерзанное тело выгнулось дугой. — Не дождешься, — сквозь зубы шипит Шухей, сдерживая мучительный стон. — Всегда такой сдержанный, да, семпай? — издевательским тоном спрашивает Ренджи. — Такой же, как... Он не договаривает и хватает рукой за горло, сдавливает, чувствуя, как бешеными толчками пульсирует под его пальцами кровь в артериях. Хисаги запрокидывает голову, хватая с хрипом затхлый воздух, перед глазами начинают мелькать черные мушки... Причина Бьякуя никогда не стонет. Глаза всегда полуприкрыты, но Ренджи знает, что он внимательно наблюдает за ним из-под угольно-черных, длинных ресниц. Медленно, с расстановкой Кучики входит в лейтенанта и начинает размеренно двигаться в нем, словно сам ничего не чувствует. Так хочется сжать его шею руками, чтобы выражение лица изменилось хотя бы от страха и недоумения, кто здесь говорит про удовольствие? Айсберг, блять, как есть, бесчувственная ледышка. Даже сексом занимается так, будто иероглифы выводит: правильно, четко, по расписанию. Сам ведь начал эти отношения, для чего они ему? Это для Ренджи — любовь, желание слиться с любимым человеком в одно целое, отдаться ему без остатка. А для Бьякуи? Принял как должное, когда лейтенант все-таки нашел в себе смелость признаться в своих чувствах, взял, как нечто само собой разумеющееся. Позволил отдаться ему. По-другому и не скажешь. Ну ладно, по началу понятно, не верил, проверял. Но когда спустя полгода ситуация не изменилась...

***

— Нет, ты понимаешь, он же... как машина, что ли, — слишком много саке развязало ему язык, но Ренджи уже понесло. — Ты ожидал чего-то другого? — поинтересовался Хисаги, в котором плескалось не меньше саке. — У него же на лице написано: Все в дерьме, а я в белом. — Не смей так говорить, — трезвый или пьяный, но оскорблять капитана он не позволит. Удар не достигает цели, и кулак царапает по скуле. — Дурак ты, Абарай, — Шухей касается пальцами ушибленного места, — угораздило же тебя влюбиться в это... Договорить ему не удается, озверевший Ренджи бросается на него через низкий стол, переворачивая на ходу посуду. Прижимает к татами, схватив за руки. Выражение лица красноречивей некуда: убью на хрен, — совсем уже голову потерял из-за этого отмороженного. Хисаги не вырывается, зная, что провоцировать Абарая в таком состоянии опасно, тем более физически он все равно сильнее, с этим не поспоришь, хоть и пьян в дрова. — Вот чего ты злишься? — начинает он вкрадчивым голосом, пытаясь подобрать правильные слова. — Ты же сам ему признался, сам решился на это. Думал, что он, как снежинка — стоит согреть, и он тут же растает? Взгляд Ренджи уже приобрел некоторую осмысленность, но Шухея он не отпустил. — А он не снежинкой оказался, а айсбергом, такого и за сто лет не растопишь. Не можешь так жить — брось его, ну, пострадаешь какое-то время, но потом пройдет. Мысль о том, чтобы бросить Бьякую, показалась Абараю кощунственной. — Да что ты понимаешь! Что ты вообще можешь понимать в любви? Ты же не любил никогда в жизни, откуда тебе знать! — заорал он прямо в лицо лейтенанту. Вот теперь Шухей разозлился, мало того, что этот татуированный бабуин приперся к нему жаловаться на свою несчастную личную жизнь, выпил все саке, так теперь еще и его сюда приплел? В узких глазах вспыхнули недобрые искры. Возможно, Ренджи и сильнее, но в их редких потасовках в счете никто не вел. Похоже, Абарай забыл, что его семпай тоже может навалять так, что мало не покажется. — Ты вообще какого черта на меня орешь, а? — глухим голосом спросил он. — Это я, что ли, тебя сюда позвал? И что ты вообще знаешь обо мне? Последнюю фразу он договорил, резко вклиниваясь коленом между их телами, в попытке сбросить с себя тяжелую тушу. Сбросить не получилось, но они перевернулись набок. Этого было достаточно, чтобы пнуть Ренджи по колену, и пока тот завывал от боли, Хисаги удалось вырвать одну руку и врезать прямо в раскрасневшуюся наглую морду. — Ах ты, сука! — взревел Абарай, чувствуя, как из носа закапала кровь. — Убью! За последующие минут десять, аккуратная и чистая комната лейтенанта девятого отряда превратилась в склад ненужных и сломанных вещей. Хорошо, что они хоть забыли про зампакто, сиротливо стоящие в углу. В результате Ренджи все-таки удалось повалить противника на живот и заломить ему руку. — Ну, и что ты теперь будешь делать? — насмешливый голос почти ласково пропел над ухом. — Абарай, ты в курсе, что у тебя стоит? — вдруг заявил Шухей и, извернувшись, улыбнулся ему прямо в лицо. Нагло так улыбнулся, явно издеваясь. Ренджи на секунду оторопел, а потом почувствовал, что действительно — набухший член упирался аккурат в задницу Хисаги. Вот же япона мать! А сам Шухей сдержанно всхлипывал, видимо, пытаясь подавить приступы неудержимого хохота. Как же! Он тут столько распинался про свою большую любовь к капитану, а теперь у него встал в процессе потасовки с другом. Да и хмель весь сразу куда-то выветрился. — А знаешь что, — Ренджи пришла в голову неожиданная мысль, — раз стоит, то грех не воспользоваться моментом, так? — Э-э-э... ты что, совсем с катушек слетел? Иди ты, знаешь куда? Но Абарай уже не слушал, навалившись на него всем телом, чтобы не вырвался, кое-как одной рукой размотал на себе оби, которым решил связать Хисаги. Заодно и накажет за все слова, которые Шухей ему тут наговорил про Бьякую... К черту Бьякую! Хисаги изысканно матерился в выражениях, которых Абарай не слышал со времен своего босяцкого руконгайского детства, но ему было не привыкать. Он методично стягивал хакама с обоих, не думая уже ни о чем, кроме как засадить Шухею поглубже. — Ты ори громче, может, кто прибежит? — посоветовал Ренджи, прекрасно зная, что девятый отряд сегодня в дозоре, а Шухей не пошел только потому, что закопался с бумагами. — Какой же ты придурок, я же тебя потом... — Обязательно, — согласился он, — но это будет потом. А то смотри, вдруг понравится? Самое ужасное заключалось в том, что Хисаги действительно начинало нравиться. Он чувствовал тепло в паху, и как его член постепенно наливается кровью. То ли бешенство Ренджи так на него действовало, то ли долгое воздержание, но факт был, как говорится, на лицо, вернее... в общем, был. Он бы, может, был бы совсем не против перепихнуться с Абараем, но не при таких обстоятельствах, определенно. — Ты бы хоть смазку взял, — приглушенным голосом сказал он. — Обойдешься! — хотя мысль о том, как будет больно Шухею, все-таки возникла на секунду в его дурной от нахлынувшего желания голове, но тут же испарилась. Придавив разведенные ноги, он наскоро облизал пальцы и ввел сразу два в узкое кольцо мышц, догадываясь, что совсем без подготовки будет больно не только Хисаги. Тот дернулся, зашипел и пробормотал что-то непечатное, но Ренджи было наплевать. Растягивал резкими движениями, задевая и царапая ногтями нежный эпителий, пока не надоело ждать. Вынул пальцы и сразу же вошел наполовину. Шухей выгнул спину, словно кошка, и скрипнул зубами так, что было бы слышно в коридоре. Абарай подхватил его под бедра, заставляя встать на колени, и протолкнулся почти до конца. — Сволочь... — расслышал он тихий шепот. — Да неужели? А мне кажется, тебе нравится, — и в подтверждение своих слов он сжал стоявший член Шухея и провел большим пальцем по головке, размазывая выступившую каплю. Хисаги закусил губу, сдерживая просящийся наружу стон, даже головой замотал, словно отгоняя от себя непрошеное удовольствие. Ему действительно нравилось, да что там нравилось! Хотелось, чтобы Ренджи прекратил, наконец, трепаться и занялся делом. Но черта с два он это покажет. Поэтому Шухей просто уткнулся лбом в татами, стараясь не растерять остатки самоконтроля. Наверное, лейтенанту самому надоело тратить время впустую, потому что он задвигался, с каждым толчком проталкиваясь все глубже. — Черт, какой же ты узкий, — хрипло проговорил Абарай, выходя из него полностью и снова насаживая Шухея на себя. — Руки... развяжи, — попытался выговорить Хисаги спокойным голосом и не сорваться на стоны. Ренджи оставил просьбу без ответа, продолжая погружаться в неподатливую глубину. Ему хотелось выбить из Шухея хотя бы один звук, но тот молчал, стиснув зубы, будто нарочно. А ведь и вправду, нарочно, но Абараю об этом знать необязательно. Хисаги уже в кровь искусал все губы, но не издал ни звука. Ренджи приподнял партнера и посадил на себя, придерживая одной рукой, поскольку сам Шухей, со связанными за спиной руками, держаться не мог. И тут Хисаги пробило острым болезненным наслаждением, да так, что он все-таки застонал, почти сразу же оборвав себя. Абарай остановился, придерживая бедра партнера, не давая тому двигаться. — Ты делаешь успехи, — сказал он, проведя ладонью под вырезом косодэ, которое снять не удосужился. Стащив его с плеч, Ренджи невесомо погладил влажный от пота,напряженный живот и коснулся сосков Шухея. Тот вздрогнул и откинулся на плечо своего мучителя. Абарай почувствовал, как мышцы внутри сжали его член. Захватил пальцами сосок и сильно сдавил, Хисаги протестующе дернулся. — Хочешь еще? — у самого Ренджи уже плыли разноцветные пятна перед глазами, так он был возбужден, но хотелось дразнить и мучить еще. — Да пошел ты... — нашел в себе силы процедить Шухей. — Даже трахнуть нормально и то не можешь. — А ты, оказывается, любишь погорячее, да? Одним движением он перевернул Хисаги на спину и, закинув его ноги себе на плечи, вошел на всю длину, наслаждаясь перекошенным от боли лицом. Хотя больно Шухею было не столько от этого, а от того, что затекли и болели вывернутые руки. Он метнул яростный взгляд на Абарая, но, черт возьми, это было такое зрелище, что он бессознательно подался бедрами навстречу. — Не молчи! — звонкая пощечина разрезала тишину, — я же вижу, тебе нравится! Шухей демонстративно повернул голову набок, слизывая тонкую струйку крови, сбегавшую с разбитой губы. Он видел, что Ренджи заводят именно его инертность и молчание, а его возбуждали безумие и ярость, плескавшиеся через край, рейацу, обжигающая его до последней клеточки. Когда Абарай начал снова двигаться в нем, он в очередной раз стиснул зубы и закрыл глаза, ибо никогда не думал, что может кончить, даже не прикасаясь к себе руками, а сейчас он был близок к этому, как никогда. Боль и наслаждение спутались в такой замысловатый клубок ощущений, что он сам уже не знал, чего хочет больше — закончить или продолжить эту пытку. Внезапно он почувствовал руку на своей шее и, открыв глаза, встретился с совершенно безумным взглядом Ренджи. — Раз ты решил молчать, я не дам тебе шанса передумать... Пальцы сомкнулись на горле, и у него перехватило дыхание, не настолько, чтобы потерять сознание, но дышать нормально он не мог. А Абарай продолжал толкаться в него изо всех сил, и Шухей, будто сквозь туман смотрящий на невменяемого Ренджи, пытался при каждом движении потереться о мускулистый живот уже готовым взорваться членом, благо съехавший с катушек лейтенант практически лежал на нем. Кончили они почти одновременно. Услышав хриплые рваные стоны и почувствовав, как Ренджи вбивается в него все быстрее, Хисаги, практически лишенный возможности двигаться и стонать, выплеснулся сразу вслед за ним. Вот теперь воздуха не хватало просто катастрофически, не смотря на то, что шинигами, в общем-то, в дыхании как таковом и не нуждались, но потерять сознание вполне могли. К счастью, Абарай разжал стиснутые на шее пальцы и обессиленно повалился на него. — Выметайся, — слабым голосом прохрипел Шухей, когда, спустя минут десять, к нему вернулась способность мыслить более менее здраво. Ренджи ничего не сказал, молча поднялся, развязал ему руки, кое-как наполовину оделся, подхватил зампакто и, поддерживая хакама, шатаясь, вышел за дверь. А Хисаги лежал, глядя в потолок невидящим взглядом, и терялся в своих мыслях точно так же, как и в ощущениях. Следствие Бьякуя никогда не делает минет. Как будто боится испачкать свои изнеженные губы об лейтенанта. Он любит долгие прелюдии, порой доводя Ренджи до состояния, когда того уже колотит от возбуждения, а он все целует, гладит, ласкает... Проводит языком по татуировкам, спускаясь все ниже и ниже, и в такие моменты у лейтенанта появляется навязчивое желание схватить его за волосы и насильно насадить ртом на себя, но он никогда себе этого не позволит. Одновременно с этим Бьякуя водит влажной ладонью по стволу, на котором проступают синие набухшие венки, теребит и мнет яички, проскальзывает до невозможности нежными пальцами внутрь, ласкает, как будто случайно задевая простату. И останавливается, когда Ренджи уже на самой грани выгибается так, что почти на пятки встает. А Кучики ждет, когда схлынет волна, и только тогда входит...

***

Шухей проснулся от ощущения, что на него свалился пьяный менос гранде. Но это был всего лишь Абарай, причем в этот раз совсем не пьяный, но такой же дикий и безумный. Уж лучше бы менос. — Проваливай, — спросонья просипел Хисаги. — Ну, Шухей, тебе же понравилось, признайся, — Ренджи откинул одеяло в сторону и снова навалился, недвусмысленно потираясь бедром о пах Хисаги. — Проваливай, — уже с угрозой в голосе проронил тот, хватая за руки обнаглевшего лейтенанта. Ренджи внезапно впился зубами в шею уже, возможно, бывшего, друга, больно прикусывая кожу, а потом тут же зализал место укуса горячим языком, провел влажную дорожку вверх, потеребил губами мочку уха и скользнул дальше, по щеке, где отчетливо виднелись загадочные цифры. — Ты больной, Абарай, — затаив дыхание, прошептал Хисаги. — Шухей, а ты в курсе, что у тебя стоит? — не обращая внимания на эти слова, с улыбкой выдал Ренджи. А вот это подло. И со стороны ненормального лейтенанта, который напомнил ему, с чего все началось в прошлый раз, но самое главное, со стороны собственного организма. Потому что Абараи от силы пять минут в комнате, а у него стоит так, что хоть гвозди забивай. Ведь забыл почти про ту ночь, с трудом, но затолкал воспоминания об острых ощущениях и всем том, что с ними связано, куда подальше. Свалил все на пьяное состояние и хроническое отсутствие секса в своей жизни. Нельзя поддаваться этому психу, который вымещает на нем свою неудовлетворенность. И ведь смотрит так, словно знает, все знает. Сволочь... Ренджи надоело играть в гляделки и он решительно приступил действиям. Оседлав бедра Хисаги, он содрал до локтей тонкую юкату, вынуждая прижать руки к телу. — Тебя связать или сегодня так обойдешься? Шухей отвернул голову, но сильная рука схватила за подбородок и повернула назад. — Я задал вопрос, — прорычал Абараи, — а молчание буду воспринимать, как согласие. Он потянулся к собственному поясу, внимательно наблюдая за Шухеем, чтобы в случае чего успеть перехватить удар. — Не надо, — глухо ответил Хисаги, в котором боролись два желания: съездить по наглой рыжей морде так, чтобы ее обладатель забыл, как его зовут, и поддаться больному искушению. — Вот и славно, — отозвался Ренджи, стряхивая с себя хакама. Полностью обнаженный Абарай был демонически красив, сочетание алых распущенных волос и резких узоров татуировок сводило с ума. И как только Кучики может оставаться спокойным рядом с ним? Точно отмороженный ублюдок. Ренджи сел ему на грудь и, схватив за волосы, приподнял голову. Шухей, конечно же, прекрасно понял, чего хочет лейтенант, но перспективе не обрадовался. — Возьми, — Абараи ткнулся подрагивающим членом в губы Хисаги и, для убедительности, больно сжал волосы на затылке. Надо признать — это заводило. Жгучая и злая страсть, нарочитая грубость, ощущение, что от тебя ничего не зависит. Желание сопротивляться на самом деле давно пропало, но отдавать полностью власть в его руки — меноса лысого Шухей это позволит. Хочет играть? Он принимает правила. Он медленно облизал губы, глядя прямо в пылающие глаза Абарая, и коснулся языком головки, обвел вокруг. Ренджи попытался проникнуть сразу внутрь жаркого рта, но наткнулся на стиснутые зубы. Не так быстро, прыткий ты мой, — подумал Шухей, не отрывая взгляда от перекошенного лица. Ренджи угрожающе нахмурился и еще раз дернул за волосы. Хисаги послушно открыл рот и заскользил губами по члену. Казалось, Абарай забыл, как дышать — по его виду было заметно, что зрелище его завораживает, и он, уже не контролируя себя, начал трахать Шухея в рот, закусив нижнюю губу, все сильнее стискивая пальцы на затылке Хисаги. А тому уже было наплевать на боль, потому что от одного вида Ренджи возбуждение усилилось до предела. Одной рукой он поддерживал партнера за поясницу, а второй дрочил себе, подстраиваясь под ритм Абарая. Ему не хватило буквально немного до того, как Ренджи выгнулся, запрокинув голову назад, прижимаясь пахом к его лицу, и кончил. Шухей не успел, потому что через минуту Абарай пришел в себя и, заметив манипуляции Хисаги, остановил его руку. У того вырвался разочарованный стон. — Я разве разрешал? — злобно спросил Ренджи. — Ты не запрещал, — фыркнул Шухей. — С этого момента запрещаю... Вот и все, роли распределились окончательно по добровольному согласию обоих. Каждый раз, уходя от Шухея, Ренджи ненавидел и презирал себя за свою слабость, за предательство, за потакание своим низким желаниям. Давал себе слово, что это раз был самым что ни на есть последним. Избегал на утро смотреть Бьякуе в глаза, да и вообще, встречаться с ним. Много раз хотел признаться и покаяться, пусть лучше убьет, чем такая жизнь, но останавливала мысль, что Бьякуе могло быть просто все равно. Или выгонит взашей и никогда больше не позовет. Страшно. Иногда казалось, что Кучики все видит и все замечает, но не подает вида. Впрочем, как обычно. Что же это за любовь такая? Рангику как-то сказала ему, что мы любим не самого человека, а его образ, созданный в нашем воображении. Любим то, что хотели бы видеть, что надеемся найти в человеке, а не то, что есть на самом деле. Наверное, так оно и было. Ренджи казалось, что под бесстрастной маской должно скрываться нежное и ранимое сердце, просто стоит немного постараться, показать, что Бьякуя может довериться ему, и он пойдет навстречу. Но время шло, и ничего не менялось. Отношения с Хисаги были криком души, он вымещал, выплескивал всю боль от недосказанности, от холодного равнодушия. Ренджи никогда не был садистом, ему не нравилось доставлять боль и страдания, но Шухей, наверно, понимал, почему Абарай ведет себя именно так. Тоже позволял, и это бесило и возбуждало одновременно. Ощущение власти, вседозволенности будоражило кровь и заставляло каждый раз возвращаться, словно за очередной дозой. Бьякуя и Шухей — такие разные, но, вместе с тем, похожие в своей сдержанности. Подчиняться и подчинять. Испытывать боль и причинять ее. Не равновесие — сумасшествие, безумие, раздвоение личности. И невозможно выбрать что-то одно, потому что тогда потеряешь себя. Результат Бьякуя никогда не оставлял у себя на ночь. Позволяя себе несколько минут расслабиться после секса, он терпел, пока Ренджи ласкал его тело, покрывал поцелуями нежную кожу, оглаживал ладонями, иногда стискивая слишком сильно от переизбытка чувств, но тут же испуганно отшатывался. Потом на этих местах расцветали синяки, что безумно радовало Абарая, хотя он не подавал виду, потому что хотя бы это служило доказательством того, что Кучики с ним. Не его, но с ним. А после Бьякуя отстранялся и вставал с футона, подхватывал домашнюю юкату и уходил в онсэн, бросая через плечо: "До завтра, Ренджи". Как будто не он только что прерывисто дышал, нависая над лейтенантом, наматывал алые пряди на руку и ловил хриплые стоны с его губ, смотрел на выгнувшееся в экстазе тело потемневшими глазами. Абараи еще несколько минут лежал, впитывая запах любимого капитана с влажных простыней, а затем спешно одевался и уходил к себе...

***

— Что ты здесь делаешь? — появление Абарая застало Хисаги врасплох. Даром, что размером с медведя и всегда создает так много шума. Когда ему надо, Ренджи умел передвигаться совершенно бесшумно и незаметно, полностью спрятав рейацу. — Мне стало скучно. — Иди в одиннадцатый или к Мацумото, там веселье наверняка в самом разгаре. — Надоело. Шухей выразительно приподнял бровь. Да неужели? Общительному лейтенанту надоели пьянки и дружеские потасовки. Стадо меносов в лесу сдохло, не иначе. — А я тут причем? — Почему ты такой... Какой? Какой я? Чего ты ждешь от меня, Абарай? Что на шею начну кидаться от радости? Я бы, может, и кидался, будь у нас другие отношения. Но ты зациклен на своем Кучики, он для тебя пуп земли, верховный бог и хозяин. И ты об этом прекрасно знаешь. Мне такого счастья не надо. Итак, порой себя чувствую не то что запасным колесом, а вообще... И не важно, что мне нравится спать с тобой, не нравилось бы — хрен бы чего добился от меня. Но ты сам затеял эту игру, Ренджи. А теперь недоволен, видно, что недоволен. Всю голову уже сломал себе, наверно, из-за того, во что вляпался. А я тебе помогать не собираюсь. Помог уже... И сам вляпался в это дерьмо. — Я на дежурстве, если ты забыл. — Я помню. Хисаги пожал плечами и продолжил патрулировать, не обращая внимания на Абарая, который шел рядом с ним и молчал всю дорогу. Внезапно недалеко от них вспыхнула рейацу пустого, и Шухей тут же сорвался в шунпо по направлению к нему. Пустой был большим, со множеством щупалец, и Хисаги решил, что будет разумнее высвободить шикай для дальнего боя. Оказалось, что регенерация пустого была практически моментальной, отрубленные шупальца отрастали очень быстро, а значит, надо было добраться сразу до маски. Он послал одну каму далеко в обход пустого, а второй пока принялся расчищать себе подход, отрубая щупальца, на концах которых виднелись острые загнутые шипы. План удался. Почти. Добравшись до головы, он дернул за цепь первой камы, которая через считанные мгновения должна была рассечь маску, пока он отвлекал пустого на себя. — Шухей! — услышал он предостерегающий крик, но среагировать не успел. Одно их щупалец успело восстановиться, и он почувствовал сильную обжигающую боль в спине. Последний удар все-таки достиг цели, и пустой рассыпался на частицы, а Шухей тяжело приземлился на землю, где его подхватил Абарай. — Я в порядке, — прошептал Хисаги, поднимаясь на ноги. — Дай посмотрю, — не дожидаясь ответа, Ренджи развернул его спиной и раздвинул края порванного косодэ. Между ребер с левой стороны зияла не слишком глубокая рана, и от нее вниз шел порез до поясницы. — Ну, что там? — раздраженно спросил Шухей. — Не знаю, можно попробовать обычным кидо залечить. Только, ты уверен, что в шипах не было яда? — Откуда мне знать, я тебе не Маюри. — Все равно надо будет проверить, на всякий случай. В небе прокатился раскат грома, и внезапно ливанул дождь. И как они не заметили, что все затянуло черными тучами? — Пошли скорее, надо найти укрытие, я видел тут невдалеке какой-то дом, — проговорил Абарай и, закинув правую руку Хисаги себе на плечи, подхватил друга за талию. Дом и вправду оказался совсем рядом. Заброшенный и полуразрушенный, с провалившейся крышей, он взирал на них черными провалами пустых окон. Они нашли более менее сухую комнату, над которой еще оставалась крыша. Шухей сел прямо на пол, видимо, рана давала о себе знать. — Может, я попробую залечить? — неуверенно спросил Абарай. — Угу, с твоими способностями в кидо ты можешь попробовать только добить меня, — с кривой улыбкой отозвался Хисаги. — Да ладно, не так уж я и плох, — обиженно засопел Ренджи, — не щиплет, не зудит? — Черт его знает, щиплет немного. Абарай подошел и присел за спиной Хисаги, в темноте мало что разглядишь, а единственным освещением были сполохи молний. Шухей пробормотал заклинание, сложив руки, и в воздухе завис небольшой светящийся шар. — Не тратил бы ты рейацу, быстрее затянется, — посоветовал Ренджи. — Ты меня удивляешь, — со вздохом сказал Хисаги, — как будто первый день знакомы, ей богу. При свете Абараи увидел, что порез немного затянулся, но рана его беспокоила. Вдруг шипы действительно были ядовитыми? А что, если... Он наклонился и осторожно лизнул рану. Шухей вздрогнул и обернулся, в глазах читалось недоумение, но Ренджи решил не обращать внимания. Он сел сзади и положил руки на плечи Хисаги, чтоб тот не дергался слишком сильно. Аккуратно начал вылизывать рану, убирая запекшуюся кровь и давая привыкнуть к ощущениям. Шухей поначалу шипел как дикий кот и тихо матерился. Но потом, видимо, привык и затих на время. Ренджи решил попробовать высосать кровь из раны, хотя времени прошло не так уж и мало, и если в шипах действительно был яд, то какая-то часть уже проникла в организм. Почему-то, не смотря на такие неприятные обстоятельства и явно не располагающую к этому обстановку, он чувствовал острое возбуждение. Было в этом что-то интимное, странно-одуряющее. Одно знание того, что Хисаги испытывает боль, но как всегда терпит, заставило его сердце биться чаще, а в паху привычно потеплело. Он настолько увлекся процессом, что не сразу заметил, как Шухей немного прогнулся и слишком уж громко задышал. Осененный догадкой, Ренджи опустил руку в разрез его хакама и наткнулся на вполне себе однозначную выпуклость в фундоси. Осознание того, что Хисаги возбужден не меньше его самого, окончательно снесло его, уже и без того поехавшую, крышу. — И кто из нас больной, интересно? — вдруг прошептал он в самое ухо Хисаги. Шухей вздрогнул, выныривая из уже знакомого клубка ощущений боли и наслаждения. — Знаешь, что меня всегда бесило, Абараи? — совсем беззлобно сказал он. — Что ты слишком много болтаешь. — Зато из тебя слова не вытянешь. Но, раз ты так настаиваешь, не буду тратить время на разговоры, — в тон ему ответил Ренджи и рывком поднял Шухея на ноги. Очень кстати пришлась чудом уцелевшая потолочная балка, а также длинная цепь, валявшаяся в углу. И даже эта рана сегодня была очень кстати, как бы ни странно и страшно это звучало. — Я хочу, чтобы ты кричал, — горячий шепот обжигает, и язык скользит по ушной раковине — редкая ласка, но ее хватает, чтобы истерзанное тело выгнулось дугой. Нет уж, такого удовольствия я тебе не доставлю. Хватит с тебя и стонов, потому что спина, как ни крути, болит сильно. Только из-за этого можно позволить себе немного расслабиться. А кто из нас больной, даже выяснять не надо — оба сдвинутые. Ты — потому что живешь в своем придуманном мире, а ко мне приходишь вымещать несоответствие реальности с фантазиями. А я — потому что позволяю тебе это. Душевная боль намного сильнее физической, и я это понимаю, наверное, именно поэтому. Но ничем хорошим это не кончится. — Не дождешься, — сквозь зубы шипит Шухей, сдерживая мучительный стон. — Всегда такой сдержанный, да, семпай? — издевательским тоном спрашивает Ренджи. — Такой же, как... Он не договаривает и хватает рукой за горло, сдавливает, чувствуя, как бешеными толчками пульсирует под его пальцами кровь в артериях. Хисаги запрокидывает голову, хватая с хрипом затхлый воздух, перед глазами начинают мелькать черные мушки... А через минуту сознание накрывает волна оглушительного оргазма, и он оседает в руках Абарая.

***

— Спасибо, что проводил, — глухим голосом благодарит Шухей. — Не говори глупостей, мы же друзья... — отвечает Ренджи и резко затыкается, мельком бросив взгляд на Хисаги, потому что возникшая мысль доставляет боль. А друзья ли они еще? Кто они после всего этого вообще друг другу? Страшно потерять друга, особенно, по своей собственной вине. Что-то в последнее время я стал слишком всего бояться, надо что-то менять, — сказал сам себе лейтенант. — Друзья, — соглашается Шухей и улыбается, совсем чуть-чуть, но так, что хочется в это верить. Ну, что ты так смотришь на меня? Испугался, что я тебя теперь не считаю другом? Дурак ты, Абараи, запутавшийся дурак. Когда ты стал таким, Ренджи? Зачем ты позволил этому ублюдку так поступить с тобой? Как можно любить человека, который уже давно ненавидит сам себя... Возможно, когда-нибудь ты поймешь, что тебе нужно на самом деле, и станешь снова самим собой. По крайней мере, я на это надеюсь. Как друг. — К себе пойдешь или останешься? — спокойно спрашивает Хисаги, повернувшись к нему спиной и разворачивая футон. Кладет катану на подставку и начинает раздеваться, аккуратно складывая вещи в изголовье. А Ренджи все стоит и думает о Бьякуе, о том, что его любовь — это болезнь, от которой лекарства нет, а возможно, и не будет никогда. И что, по-хорошему, надо развернуться и пойти к себе, но снова уходить в ночь и оставаться одному не хочется. И когда Шухей тушит светильник и ложится спать, он нерешительно подходит к футону. Раньше они иногда ночевали вместе, по-дружески, когда были не в состоянии дойти до дома или банально было лень. Вот и сейчас, Хисаги предложил это, как нечто само собой разумеющееся, но Абараи сомневается. — Ты долго собрался статую изображать или как? — Шухей разворачивается к нему. — Ложись уже спать, придурок. — Сам ты... — Ренджи быстро раздевается и ныряет под одеяло. Он любит Кучики, до одури, до зубовного скрежета, до дрожи в коленях. Но вдвоем под одеялом гораздо теплее.