Теперь - ответ

Подоконник, уверенный шаг на него грязными кедами и бутылка воды — я уже на улице. Стою на скошенной траве и лыбу давлю бабке, что палит на меня с самого момента, как я открывал окно. Ментов позвать хочет? Пошла она. Подмигиваю наседке древней, как и она сама, лавочки и откручиваю с трудом поддающуюся крышку обычной покупной воды. Неужели, гад, опять не пожмотился и купил водички мне? Когда-нибудь я обязательно спрошу у мистера Перестань-так-хмурить-брови, ради чего такие жертвы, а пока под палящим майским солнцем утоляю свою жажду. Сушняк — дело такое: вовремя не выпьешь воды — подохнешь нахуй или будешь ебать всем в округе мозги, как ты хочешь пить. Жмурюсь — солнце ебашит прямо в глаза, точно хочет иссушить их. Мне глотки хватает. Не двигаюсь с места, пока добрая половина бутылки не становится пустой. Или половина не становится полной? Один хер. Главное, что в горле теперь не дерутся мартовские коты, а максимум шкодит соседский кот за стеной и не дает уснуть. Наконец достаю мобилу из кармана. Тычок на кнопку — все тот же черный экран. Попытка номер два, три. Четыре — только тогда до похмельной башки доходит, что старик подох еще вчера вечером после десятой смски бывшему. Может, оно и к лучшему: он не узнал, как плохо ебал меня и как я выставил его ебальник на хорнете с гордой пометкой «стопроцентный пассив». Номер, само собой, тоже прикрепил. Ну не еблан ли? Конечно, но одно только его лицо, — пусть и в моем воображении, — когда этому мудаку будут названивать альфачи с предложением оприходовать, стоит того. А пока… А пока я не знаю даже, который час. — Эй, — тихо окликаю старуху и наконец переступаю кусты под окнами и выхожу на тротуар. — Молодая леди, не подскажете заплутавшему, сколько сейчас времени? — улыбка от уха до уха прилагается. Главное — не дышать на нее перегаром. Загнется ведь, старушка. — Да уже как двадцать минут первого, — бормочет, все еще пытаясь связать себя и «молодую леди». Что ж, нельзя ее отвлекать. Салютую ей: — Вы спасли меня, миледи! А я все еще могу успеть на пару. Последнюю пару. Вот же мудак Сокол этот. Мог бы и разбудить.

***

— Деня, ты мне должен, — сообщают мне, стоит моей короткостриженой макушке показаться в поле видимости старосты. Оля, эта самая староста, призывно пальчиком дергает, заманивает. Подхожу к ней резво, все еще помня первое правило алкашного клуба — никто не должен услышать твой запах изо рта после бухича. Особенно такая милая блондинка, как она. — За что, золотце? — елейным голоском тяну, а она даже не морщится — стойкая, привыкшая к моим закидонам. — За то, что по документам твой зад присутствовал на первых двух парах. Ты ж моя хорошая. — Мне тебя прямо сейчас расцеловать или после стипухи подогнать шоколадку? — Шоколадку, День, шоколадку, — ее спокойному тону позавидует даже Соколик. Кстати, где эта неприступность и язвительность в чистом виде? Бросаю короткое «договорились» Оле и ускакиваю на парту подальше: так обзор лучше для меня и хуже для препода. Глазами по аудитории, пока не натыкаюсь на черную макушку. Первый ряд, конечно. Сама прилежность во плоти. Широкие плечи в легкой, такой же черной, как и его космы, футболке. Уверен, у него даже труселя все черные. Нужно будет в следующий раз проверить. Когда там следующий раз? А следующий раз ровно через день: у всего потока намечается знатный бухич в лесу в сопровождении шашлыков и пива. Я, как самый вовлеченный в активную жизнь студент, собираюсь знатно нажраться, а значит — утром проснуться у Соколика. Соколов, — гнида с повышенной стипендией, — который на дух меня не переваривает, имеет странную и необъяснимую привычку (а то, что это вошло у него в привычку, я не сомневаюсь): после каждой головокружительной пьянки я просыпаюсь у него в квартире. Каким хером это происходит — одному только богу известно. Но факт, что рядом с диваном, на котором мне стелют, всегда стоит бутылка воды, а на бумажке со стрелкой на окно написано большими буквами: «Я ушел, дверь закрыта. Ты тоже уебывай», — остается неоспоримым. Продолжается это уже с месяц примерно — раз пять я уже скакал с его подоконника, один раз захватив с собой шоколадное печенье из-под кровати. Серьезно, кто прячет печенье под кроватью? В тот же вечер я написал ему смску со следующим содержанием: «Было очень вкусно. Спасибо». Ответ был донельзя лаконичным. В стиле Соколика: «Пошел нахуй». Благо, в черный список меня не добавил. Уверен, он хотел это сделать, но в самый последний день его бледнющая, как у трупака, рука дрогнула. Это был первый и последний раз, когда мы косвенно заговорили о его добрых порывах и моих ночевках у мудака, который меня вроде как бесит и вообще пошел он тоже нахуй. Давлюсь воздухом, когда мудак неожиданно поворачивается и, не ища меня и секунды, смотрит прямо в глаза. Смотрит своими блядскими зелеными глазищами: буравит, не отводит взгляд, так что мне становится неуютно. Но отвести взгляд первым — проиграть ему. И я улыбаюсь еще шире, — улыбка больше походит на оскал, — и машу ему лапкой в знак приветствия. Скучал, милый? Я тоже нет. Фыркает и глаза заводит так, что вместо радужки остается только белая пелена. Отворачивается он ровно в тот момент, когда заходит препод. Довольно сжимаю кулак под партой: моя победа! Счет: тринадцать против четырех. Жаль только, что не в мою пользу.

***

Главное в столовой — успеть занять место, когда купишь пожрать. Дело сложное, но я, наученный жизнью, успеваю подсесть к нашей компании на оставшееся свободным место. Рядом теснится Оля, напротив — противная рожа-кирпич. — Я же говорила, что он успеет, — сообщает Оля, ковыряя вилкой своей диетический салат, который стоит дороже, чем вкусные котлеты. — Потому что моей скорости позавидует… — надувшись павлином, начинаю я. — Накаркала, — перебивая меня, вставляет свои пять копеек Соколов. — Да ладно, Рома, — отзывается рядом с ним Андрей. — Без него не так весело есть. А так пиздит на фоне. — Эй, я вообще-то здесь! — от возмущения даже привстаю на месте. — Сложно не заметить, — рядом недовольно бурчит Оля. — А теперь ешь и не кричи, — ее тона невозможно ослушаться. Не зря эта терминаторша наша староста. — Слушаюсь и повинуюсь, — язвлю, но все же пихаю себе в рот кусок булки. Мягкой и вкусной — с корицей. — На чем я остановилась? — Оля опять оживает. — Ром, что говорит тебе препод? Соколов хмурится, выпрямляется на месте и отвечает ей: — Говорит, что мне чего-то не хватает. «Сухо, но емко», — описывает мои работы. Искры ему не хватает. Я ебу, что ли, какая ему искра нужна? Принесу ему фейерверк и в жопу засуну — будет ему искра. Булка идет не в то горло. Пару раз громко кашляю, и, прожевав ставший в горле ком, вставляю свои пять копеек: — Ты это, не переносил бы свои игрища с жопой на наших светлых преподавателей. Его взглядом можно убивать, я клянусь. Андрей коротко ржет. Оля только салат жует. И он, и она уже давно привыкли к подобным детским перепалкам, что давно не занимаются бесполезными попытками нас разнять. — Допиздишься — перенесу на тебя, — угроза. А мне не страшно. Абсолютно. Ни-ху-я-шень-ки. Кусман булки летит мне в пасть, и я с набитым ртом вещаю: — Главное — потом принеси водички, а то жарко будет, — подмигиваю ему. Его зрачки мигом расширяются, а потом в то же мгновение сужаются до ширины иголки — злится. О наших играх «я дам тебе, пьяному и дурному, переночевать у себя» не знает никто. И одно только упоминание заставляет его хорошенько нервничать, сжимать кулаки. И один хуй, что никто ничего не понял. Он все рано пинает меня ногой под столом и шипит: — Я вылью эту воду на тебя. Не дает повода усомниться, что в следующий раз он действительно выльет воду на меня. Услужливо замолкаю, но не удерживаюсь и пинаю его ногой в ответ. И снова, как в первый раз, меня до дрожи прожигает зеленый взгляд голодной до убийства змеюки. Еще секунда — зашипит на меня и высунет раздвоенный язык. Он, конечно, у него не раздвоенный, но зато проколотый в двух местах, что уже не раз приводило к шуткам на тему минетов и куннилингусов.

***

Новомодная музыка звучит слишком громко, а мое разгоряченное тело движется совсем не в такт ей. То задеваю локтем бугая-однокурсника, то едва не падаю на девчонку, которую вижу вообще впервые. После третьего (или четвертого удара?) мне надоедает чувствовать себя кеглей и я сваливаю прочь с сымитированного танцпола на кухню. В легкие сразу дает свежий по сравнению с гостиной воздух, чем я пользуюсь: часто вдыхаю-выдыхаю брошенной на берег рыбой. По стенке ползу на кухню, где людей можно по пальцам пересчитать: две бабенки, уходящие на балкон, и Соколик, сидящий на подоконнике у этого самого балкона. Одинокий, с банкой пива в руке и красивый… Верчу головой из стороны в сторону, отгоняю нахуй последний эпитет. Нет. Не-ет. Некрасивый. Урод. Мудак. — Ты че сюда приперся? — интересуется Соколик протяжно, а голос у него под стать фамилии — приятный, какие бы противные слова им не произносили. Нельзя таким хуевым людям иметь такой голос. — На тебя полюбоваться, — вяло огрызаюсь и двигаюсь прямиком к нему. — Двинься, — пытаюсь взобраться на подоконник именно рядом с ним. На кухне четыре стула, а меня, блять, приперло умостить свой зад рядом с его. Он нехотя двигается под моим напором, отхлебывает из банки и отвечает даже вроде как не особо грубо: — Тебе места мало? Впрочем, ебнуться с подоконника тебе будет гораздо больнее, — ноги чуть шире расставляет, что его колено к узких черных — еще бы белых, ага, раздвигай карман домкратом — джинсах касается моего. Прошибает слишком неожиданно — чуть вздрагиваю, но отодвинуться не спешу. Да и некуда. Если только на пол. — Хули я падать-то должен? — Ты не умеешь пить, — снисходительно отвечает. — Вообще не умеешь. Разносит с обычной банки пива, но ты все равно каждый раз набухиваешься. Счетчик его слов зашкаливает. Проперло, что ли? Внимательно слушаю и затуманенным разумом пытаюсь уловить каждое его слово, сказанное таким… непривычным тоном? В нем нет угрозы, нет попытки оскорбить. Могу уловить лишь укор. Впервые у меня не долбится на языке желание с ним поспорить. Будто мамка отчитывает, а ты понимаешь, что она, вообще-то, права. Признавать — сложно, но Соколик говорит дельные вещи, от которых едкий привкус выпитого за сегодня оседает неприятным комом на кончике языка. — А ты каждый раз завозишь меня к себе, — вякаю первое попавшее в голову. Впервые так открыто. Впервые настолько честно. — Просто я дохуя добрый где-то внутри, — нехотя отвечает внезапно осевшим голосом, поэтому тут же осушает пиво до конца, оставляя сиротливо-пустую бутылку рядом со своим бедром. — Ты? — тут же встреваю. — Добрый? — Представляешь, блять, — бормочет Соколик. — Почему тогда? — не унять уже мой интерес. Башку поворачиваю, пытаюсь заглянуть ему в лицо, а он, скотина хмурая, отворачивается специально от меня, мол, в холодильник пялиться интересней. — Потому что, — сквозь зубы, все так же не поворачиваясь ко мне. — Это не ответ, — упрямо верещу и тянусь к его лицу, чтобы развернуть к себе. Руку перехватывают у самого подбородка, больно сжимают, но, наконец, смотрят на меня. Серьезно, точно пытаются разобрать мои намерения. Еще улавливаю, что у него охуеть какие приятные духи. Томным флером заволакивают обоняние, но не отвлекают, ведь я неизменно хочу услышать ответ. Услышать вот прямо сейчас. Чтобы он не убегал от вопроса, чтобы не врал и не огрызался. Я же приставучий — своего добьюсь. — Рома, — зову его по имени, а глаз не свожу — в упор на него гляжу. Между густых бровей образовывается складка, а губы — нижняя у него чуть пухлее, выпирающая — кривятся, точно от боли. — Да что ты приебался? — выдыхает обреченно, но пытается обратно вернуть проебавшийся тон донельзя опасного парня. — Что ты хочешь услышать? Что я пожалел ненужного уебка-клоуна, который не умеет ни пить, ни общаться с людьми? Больно. Одно слово бьется молотом в голове. Его слова, никогда до этого не задевающие, лишь смех вызывали, а сейчас, когда я пьяный и когда вроде должно быть поебать, воспринимаю их всерьез. Резко отдергиваюсь назад, чуть ли не падая с ебучего подоконника из-за плохой координации. Из болтливого рта и звука не вырывается, а ошалелые глаза в пол глядят. — Тебя за зад ужалили? Ответить бы, мол, ты и ужалил, Сокол. Больно так, будто в самом деле фейерверк в зад запихал до предела, до последнего сантиметра. — А это ответ, да, — бормочу и спрыгиваю с подоконника. Сначала меня шатает, но потом выпрямляюсь струной и улыбаюсь, надрывно так. Быть жалким — только последним делом, — и то, когда помру. Джокер моему оскалу завидует, а я с ним неизменно роднюсь, впервые почти физически испытывая боль от улыбки. Защита и моя приветная карточка в мгновение ока превращается в пытку из-за слов одного уебка. Сокол подозрительно даже не язвит в ответ, не просит съебаться побыстрее. Только спрыгивает следом и спрашивает раздраженно: — Куда ты намылился, еблан? Ебет, что ли? Не вздрогнуть, когда он приближается недопустимо близко, невозможно. Замираю истуканом и пизжу откровенно: — В общагу, — правдоподобно. — Уже час ночи. Общага закрывается в двенадцать. Ему откуда знать? Он же в общаге ни разу даже не был: сын богатых родителей, всегда при бабле и со своей хатой, в которую никого не пускает. Только… Погодите-ка. Только меня? Наконец подбородок вздергиваю — едва не ударяюсь лбом о его. Одинаковый рост, мать его. И все же, мать вашу, он красивый. Скулы такие острые, что порезаться можно, и ровный нос — хоть сейчас фоткай и на обложку девчачьего журнала, чтобы мелкие ссались и дрочили, а не чтобы пьяные однокурсники-пидоры в неадекватном состоянии пялились. — Тогда гулять. Я же могу просто погулять? — зачем спрашиваю? Конечно, могу. — Ты можешь только ползать в таком состоянии, — непреклонное, а звучит как запрет. И почему я, такой нарушитель правил и заноза в заднице, не хочу ослушаться? — Буду ползать по улице. Че ты приебался?! Вот же, срываюсь, истеричка ебучая. Рукой скребу по своему затылку. Были бы волосы — оттянул бы с силой, чтобы не так быстро срываться. А улыбка — с губ не слезает, превращается почти в истеричную. — Еблан, — в который раз. Давай, скажи, какой тупой. Хуль молчишь-то? Почему только пялишься так презрительно и устало? Какого хера? Он действует первым: за запястье, которое к затылку прицепилось, хватается и убирает, опускает вниз. После — до перехвата дыхания, до приоткрытых губ — пальцев моих касается и осторожно, точно сам боится, переплетает их со своими. — Хоть слово скажешь — будешь ползать по улице в самом деле. Даже в мыслях не было. Какие слова, когда мысли даже в нормальное предложение образоваться не могут? Одни вопросы, бесконечные и порождающие кучу новых. Второй рукой мой затылок обхватывает, приближает головенку к себе и губами в висок тихо говорит — почти шепчет: — Ты такой слепой еблан, — выдох, — помолчи и послушай. Я верю, что ты способен на такое. — Я… — а что я? Так и замолкаю, толком ничего не пизданув, но он даже на это реагирует: — Завали ебальник. Пошатываюсь на месте, но его руки удерживают: пальцы сильнее переплетаются с моими, а вторая ладонь переходит на шею и обхватывает удавкой уже ее. Сглатываю густую слюну, кажется, чудом не давясь ей. — Мне тебя не жалко. Уже интересно. Уже не так больно. А он продолжает: — Твой ебальник меня бесит, а твой пиздливый рот то и дело хочется заткнуть, желательно носком, — пальцы на шее расслабляет и пробегается ими до легкой дрожи по позвонку, — но я тебя не ненавижу. Звучит как признание. Жмурюсь изо всех сил и цепляюсь за его одежду ребенком, не желая отпускать. И пусть воспринимаю все слишком ярко, пусть в разы преувеличиваю, но реакцию и желания тела не остановить. — Даже такого бухого и не соображающего не ненавижу, — говорит все медленней. — И никуда ты, блять, не пойдешь. Все — нихуя больше не требуется. Он не двигается, а я цепным псом срываюсь, лапами его обхватываю и носом во вкусно пахнущую шею утыкаюсь. Взвинченный и напряженный, он расслабляется и… даже одной рукой обнимает меня за плечи. Несвойственный нам двоим момент, но такой приятный, такой исключительный — бывает раз в столетие. Воссоединение двух ебланов.

***

В машине у него тоже приятный аромат чего-то свежего. За окном мелькают фонари, здания высоток, а он сосредоточенно глядит на дорогу; я — на него. Впервые сижу на переднем сиденье. Впервые не хочу побыстрее вырубиться, чтобы он тащил меня к себе в квартиру и укладывал спать. Плотно сжатые губы и напряженная рука на руле, отчего вены выглядывают из-под края кофты. — Ты часто водишь машину в пьяном состоянии? — ну не могу я долго сидеть в тишине. — Я не пьяный: всего банку пива выпил. Это даже не для настроения, а просто так, потому что бухло меня не берет. Только если водка или коньяк, — не отрываясь от дороги, спокойно объясняет мне. — Для ментов ты все равно бухой, — не унимаюсь. Чуть съезжаю на сиденье и расставляю ноги поудобнее. — Я бы тебе штраф въебал. — Я бы тебе просто въебал, — огрызается, но это вызывает у меня только улыбку. Яркую, настоящую. Улыбку, от которой становится легче и которую хочется дарить всем — романтическая хуйня подъехала. Пора прекращать. Губы облизываю и спрашиваю: — А водички купил бы? — провокация. Рома замолкает. Останавливается на светофоре и нервно стучит аккуратными пальцами по кожаному обрамлению руля. Нервничает. — Хотя, знаешь, в следующий раз я буду с собой в рюкзак сразу литр воды брать. Я тут посчитал, нет, — только прикинул, потому что с математикой у меня хуево, — сколько ты тратишь на нее и вышло примерно дохуя. Загорается зеленый — машина двигается, а Соколик отвечает: — Купил бы. Купил, блять. Помолчи. Ага, хуй ему. Я начинаю считать вслух — пытаться считать — сколько стоит вода.