ash to ash

У нее вместо крови сочится кленовый сироп. Липкой жижей стекает по растерзанным зубами губам, пачкает белый шелк выступившими капельками смолы; они на блузке висят местными мишенями, семафорят, мол, давай, здесь чуть левее сердце, добей уже ее наконец. Лидия не может. У них обоих в волосах горит рыжий, только у Шерил он с ржавеющими провалами позавчерашних кудрей и присыпкой из пепла выцветших прядей. У Лидии в памяти мультик из стоп-кадров, в котором шевелюра Блоссом мигает, как дестабилизированная лампочка – это у Джейсона огня хватало на перманентное горение, у Шерил же так, тлеющие всполохи брата. Лидия не может. Они обе не плачут. Лидия – вообще, Шерил – потому, что воет до вибрации в барабанных перепонках и мерзкого желания пожалеть. Блоссом с заплывшим слезами и растопленной тушью лицом – не Блоссом. Маленькая девочка Шерил в чужой одежде, чужом доме, чужом городе, потерянная и беспомощная, приползает к сильной и взрослой Лидии, потому что чует в ней свое. Мартин шутит, что в ней, должно быть, просто еще осталась сперма Джейсона, и морщится, потому что через полгода такое невозможно. Шерил совершенно все равно. – Что на этот раз? – ее слова путаются в дыме разгоревшегося костра и поэтому едва слышны, они тонут в рыжих прядях с тяжелым мускусным ароматом и разлетаются там на сотни осколков эхо. Шерил дергается так, будто кровавая смола прожгла блузу до черных разводов на коже, и смотрит-смотрит-смотрит, словно ждет, что сейчас в эту дыру ввинтится выпущеная Мартин пуля: отстреливать заблудших и чужих вполне в ее стиле. Шерил жалкая и глупая. Лидия не может. Она глядит в ответ. У Джейсона глаза были цвета глубоководной медленной реки, такая не потащит по течению и не забьет легкие водой до болезненного жжения, такая потечет под кожей синюшной веной и не выцарапаешь; у Шерил на дне радужки гниющий озерный ил и затягивающая Лидию топь, и Мартин думает, что это все из жалости, и тонет. Блоссом сжимается в ее руках и воет до дрожи в коленях и под ребрами, цепляется стесанными об дверь ногтями за Лидию и тычется губами ей в шею, размазывая остатки помады алыми пятнами. – Его нет, – Лидия жестока. – Нет и не будет. Он не будет больше носиться с тобой. Никто не будет, – она выплевывает горечь Шерил в лицо, видит, как у той все внутри сводит от боли, и знает, что надо еще чуть-чуть, чтобы Блоссом больше никогда не появилась на ее пороге. Лидия не может. – У меня есть ты. Лидия смеется так, что не хватает дыхания. Она помнит, как шутила, что отношения Джейсона с ней – латентная форма инцеста, мол, мы же с Шерил похожи, ему просто яиц не хватало во всем признаться. Лидия чувствует, как внутри замерзшая река трогается, и знает, что пора шутить над собой. Лидия не может добить Шерил. Лидия может только целовать так, чтобы та задыхалась и выхаркивала легкие в кленовом сиропе.