Скороход

Фіолет - Я Твій Опёршись на вытянутые руки, Остап глубоко вдохнул и посмотрел в зеркало. «Песня за жизнь». Он абсолютно не ожидал такого поворота, да и тем более в первом-то прямом эфире. В голове всё путалось, он пытался сосредоточиться на тексте, пока дали время на репетицию. Парень поймал себя на мысли, что совсем не готовился к этому выступлению — он вспомнил, что всего лишь слушал аранжировку в перерывах, но толком ни разу её не исполнял. Неожиданно, дверная ручка скрипнула и он смог увидеть в отражении знакомую фигуру в проёме. — Дмитрий? — Ещё по отчеству назови. Остап резко повернулся и, растерянно улыбаясь, посмотрел на Шурова, который фактически вломился к нему в гримёрку. — Пожелаешь удачи, или что? — Будто тебе она понадобится. Последний, не особо церемонясь, хлопнул дверью и, оценив обстановку, стремительно направился к парню, который выдал более расслабленную улыбку и прикрыл глаза, с облегчением выдохнув. Дима подошёл совсем вплотную, оставляя незначительные сантиметры на границы личного пространства, которые вот-вот могли стереться. Он легко коснулся пальцами губ Остапа, плавно проводя ими вниз к подбородку. — Насколько ты можешь оправдать свою фамилию? Его бархатный голос звучал непривычно близко. Он обжигал, и в то же время умиротворял внутреннее волнение Остапа, которое он хорошо скрывал за своим сценическим образом зажигательного мальчика. Ему было непривычно слышать Диму настолько рядом, ощущать его дыхание на своей коже: он чувствовал, как по ней пробегают мурашки. — А ты хочешь проверить? — Остап взъерошил и без того растрёпанные золотистые волосы с каким-то особым обаянием, которое приковывало взгляд к нему ещё сильнее, — Подходящее же ты время выбрал. Их глаза встретились. Секундная пауза, и вот пальцы Димы, будто не слушаясь, запустились в чарующие кудри парня, перебирая их между собой. Свободное пространство закончилось там, где их губы слились воедино; каждое прикосновение будто отдавало током. Остап мог уловить запах свеженанесённой пудры на лице Димы, её частички легко осыпались на его кожу, оставались на ладошках, которыми он касался щёк своего наставника. В какой-то момент он подумал, что стоит остановиться, но понял, насколько глупой была эта идея: желание становилось непреодолимым. — Времени совсем мало, — тяжело дыша сказал Остап, отрываясь от Диминых губ и переводя дыхание, — Я ведь должен готовиться. — Ты уже ничего изменить не успеешь. Сам виноват, что не репетировал, сейчас бесполезно думать об этом, — слегка усмехнувшись прошептал тот. Остап с искушением глянул на Диму и вновь примкнул к его губам: терять было нечего. Прижавшись ближе, их руки будто сами знали, как им действовать, спускаясь всё ниже и ниже. Годы игры на фортепиано были потрачены не зря: ловкость пальцев явно отличалась от чьих-либо ещё — каждое движение было особенно чувственным. Они ощущали друг друга слишком хорошо, интуитивно, но казалось, что они наизусть знали все нужные точки на своих телах. Всё было будто в тумане. События опьяняли, дурманили, заставляли здравомыслие покинуть их головы и целиком отдаться чувствам, которые так плавно обволакивали их. Попытки приглушить не нужные посторонним звуки рукой, сжатые пальцы ног, дрожь в бёдрах — голова кружилась от скорости происходящего, мысли до последнего были заполнены только действительностью. Остап в последний раз посмотрел на Диму, когда тот выравнивал свой макияж перед уходом к судейскому креслу. Ему как никогда было его мало, катастрофически мало. Но времени совсем не оставалось. *** — У нас есть реальные шансы победить. Давай сделаем это. Уделаем их всех. Слова Димы отбивались у него в висках с ужасным давлением. Они прокручивались снова и снова, будто заевшая пластинка, не желая замолкать. Они дарили последнюю надежду и сводили с ума, не давая сконцентрироваться на том, что происходило в настоящий момент. Остап и не желал слышать ничего другого. Всё случилось слишком быстро, будто в ускоренной съёмке, кадры которой было так сложно разобрать. Это был конец. Казалось, наставник забрал всё отчаяние Остапа, так как тот слишком непоколебимо улыбался и прощался с конкурентами, в то время, как Дима с неподдельной болью глядел на него. Шуров подорвался со своего места, только услышав вердикт. Он не был готов отпустить своего подопечного так рано, не был готов отпустить его насовсем. Пытаясь держать себя в руках, он всё равно бросается обнимать Остапа, хоть в последний раз. Слишком быстро и, казалось, сухо, чтобы не спровоцировать привыкание. Расставание было слишком болючим для них двоих. Переломный момент, когда пытаешься найти в себе силы двигаться дальше. — Мы рады, что ты был частью нашей дружной семьи. Ваши аплодисменты — Остап Скороход!