Солнце

В первый момент она не рассуждает, как это возможно, не анализирует, не задаётся вопросами. Подавляемый так долго бессловесный вопль рвётся из глубин существа, на губах превращаясь в имя, которое – она думала – ей уже никогда не назвать. Лоис зовёт его по имени и глядит, наглядеться не может. Бесконечное мгновение ничего не происходит, а потом он возвращается, возвращается по-настоящему. Ожить – это же ещё не всё. И вот уже его сердце сильно и уверенно бьётся под её ладонью – так знакомо. Асфальт уходит из-под ног: она не падает в обморок, просто они летят. Лоис держится за него, но не потому, что боится разбиться. Земля внизу тёплая, позолоченная светом. Ей всё кажется, что если перестать его трогать, он обратится в мираж, в один из её повторяющихся неделя за неделей снов. Но если всё – сон, то пусть лучше она проснётся, ещё не успев толком поверить. Попрощается с ним – опять. Она же всегда так гордилась своим умением с ним прощаться. А он стоит перед ней, смотрит, будто понимает. Ну конечно, понимает, и ей хочется попросить «ущипни меня». Он гладит её по щеке. Всё правильно, но успокоиться она не в силах – пока ещё нет. От шока, от счастья она превратилась в наседку, а наседки суетятся и хлопочут. – Чай, кофе, еда – будешь? Кларк, что? – Солнце буду. Это, – он обводит рукой простирающиеся до горизонта поля. – Тебя буду. Лоис, не суетись. – Он улыбается. От этой улыбки подкашиваются колени. Лоис мчится в дом и захлопывает за собой дверь. Она никогда тут подолгу не гостила, но она справится. Одежда, нужно его одеть. Он всё ещё в брюках, в которых они его похоронили (не вспоминать, не вспоминать, как она тогда его одевала), мокрых и грязных. Где его рубашка? Ботинки? Костюм, где его костюм? Он не сможет без костюма, ведь наступает конец света. Марта, костюм наверняка у Марты, надо попросить, чтобы привезла. Лоис достаёт телефон – и хочет вышвырнуть его в окно. Недостойное желание, а она достойна. Достойна его, достойна случившегося чуда. Она смогла после его смерти, сможет и теперь, когда он жив. Ткань ношеной клетчатой рубашки такая мягкая, джинсы отглажены. Вещи слишком старые – или слишком любимые – чтобы раздать. Хорошо, что Марта их оставила. А он так и не заходит в дом, словно чувствует, что сейчас он не его. Внутри сумрачно, ставни закрыты, а Кларку хочется солнца. Безграничное пространство снаружи – там сейчас его дом. Стебли пружинят под его пальцами, поют. – Кольцо. – Что? – Это да? Вот теперь она плачет.