Гиспей

-----------> [ «Пелла, 336 год до н.э.» ] Я влюбился в Гесиода с первого взгляда. Посмотрел в его сторону, еще не понял, что вижу, и будто какая-то волна подтолкнула меня, приподняла над землей, обострила зрение. В одно мгновение остановилось сердце и дыхание. Гесиод был прекрасен. И телом, и лицом, и движениями. Даже Ганимед, соблазнивший великого Зевса, показался бы лишь симпатичным простачком рядом с ним. <--------— [Выход из компьютерной оболочки] Фух! Я никак не ожидал увидеть такой аватар! Это ж надо, Никита настолько угадал с образом! Нарисовал парня, который совпал с моим представлением о прекрасном! Даже я не смог бы так нарисовать! Я и сформулировать не смог бы, каким должен быть этот образ! Я убедился, что ай-пи адрес действительно принадлежит Никите, перевел дух и снова погрузился в оболочку. -----------> [ «Пелла, 336 год до н.э.» ] Гесиод стоял у входа, едва переступив через порог, смущаясь, не решаясь войти в пустой в это время зал гимназиума. Отец его, напротив, чувствовал себя как дома. Его звали Гиспей, от него веяло богатством, силой и безграничной самовлюбленностью. Он был молод и самонадеян. Он был красив, о боги, он был красив! Причем столь необычной красотой, что взгляд невольно замирал. От него было невозможно оторвать глаз. Было бы невозможно. Если бы не Гесиод. Гесиод, этот прекраснейший из смертных, был противоположен ему по красоте. Если Гиспей был одноцветен, то его сын был полон красок. Если Гиспей был самонадеян, Гесиод был скромен. Если Гиспей был торжественен и властен, Гесиод был прост и быстр. Будто не отец и сын, а творения гениального скульптора из белого и красного мрамора стояли передо мной. Роста мы все трое были одинакового, но в фигуре Гиспея был виден муж зрелый, а Гесиод, судя по хрупкости его тела, едва приобрел права гражданина. Уже не эфеб, уже военнообязанный, но еще не приписанный ни к одной из фаланг. <--------— [Выход из компьютерной оболочки] Я снова вышел из оболочки. Даже смотреть на Гесиода я не мог, столь красив он был. Все во мне откликалось на этого юношу. Дело не в пошлостях — член встал на раз, это понятно, но на Гесиода реагировало все во мне, от сердца до глаз, от кончиков пальцев до кончиков волос. При взгляде на Гесиода время для меня будто бы останавливалось. Если юношу привел Гиспей, значит, Никита управляет сразу двумя образами? Понятно, что программная оболочка может довольно сносно самостоятельно поддерживать любой образ, но… За время, прошедшее с изобретения виртуальных оболочек, такое наверняка происходило уже не раз. Ты сидишь дома (а лучше, лежишь), к вискам прикреплены сенсоры, коннект запущен, и твое сознание отсутствует в реальном мире, оно полностью там, в оболочке. Все твои ощущения – от запахов до прикосновений, от звуков до боли – абсолютно все, моделируется программой прямо в мозгу. В реальном мире тебя можно пилой пополам распиливать, ты этого не почувствуешь, не узнаешь, что с тобой делают. А вот капелька тумана, осевшая на ресницу в виртуальном мире, будет ощущаться как совершенно настоящая, реальная, весомая. Это касается одного образа - одно сознание подключается к одному виртуальному образу. А как поддерживать два образа? Поочередно? Наверное. Я такого еще не пробовал. Для этого нужно просто виртуозное владение оболочкой! Гораздо более виртуозное, чем мои собственные умения! Оболочку «Пелла, 336 год до н.э.» создал я. Я же долго заманивал туда стоящих игроков, тех, кто за болтовней, сексом, драками и рекламой готов видеть древнемакедонский город, вести себя по-древнемакедонски, говорить, как житель Древней Македонии. Ведь неинтересно просто трахаться – для этого совсем не нужно создавать новую оболочку, достаточно зайти в миллион уже существующих, тематических и "пустых". Нет, хочется пообщаться, хочется ходить и разговаривать, хочется к чему-то стремиться, что-то делать, чего-то достигать. Причем делать это в Древней Македонии. Чтобы слова, поступки, образ мысли были, как там. Этакая своеобразная машина времени. Я даже время старта оболочки поставил на раннюю весну 336 года до нашей эры. Чтобы часики тикали, и все постоянные игроки знали - через несколько месяцев убьют царя Филиппа, один из его сыновей, Александр, станет новым царем, убьют всех его братьев. А потом, когда-то, будет поход на Восток и империя, которой мир еще не видывал. Все эти события (а главное - их ожидание) как раз и делали оболочку интересной. И, конечно, сама атмосфера Древней Македонии, на которой, собственно, все и строилось. Чтобы эта атмосфера была убедительной, убедительными должны были быть и все игроки. Они должны были жить, как македоняне. Если кто-то этого не умел, я как администратор оболочки его учил. Если кто-то не хотел, я его банил. Никиту я ничему не учил. Скорее наоборот. Именно появление Никиты и еще двух-трех серьезных игроков сделало оболочку уважаемой, рейтинговой виртуальностью. Что, впрочем, не мешало играющим по-прежнему использовать ее в первую очередь для секса, а во вторую - для кровавых битв и зубодробительных драк. Моя древнемакедонская оболочка теперь редко пустовала. В ней постоянно находилось несколько десятков человек со всего мира. В день пиковой нагрузки полтора месяца назад одновременно играло более восьми тысяч человек! Теперь я мог себе позволить отгородить собственную под-оболочку («дом») и приглашать туда тех, кто мне особенно нравился. Никита был непревзойденным. Я его никогда не встречал в реальном мире, не представлял, как он выглядит и чем занимается. Не знал даже, сколько ему лет и действительно ли он принадлежит к мужскому полу. По ай-пи адресу понял только, что живет он в том же городе, что и я. Древний македонец из него получался великолепный! И приложением для рисования аватаров он умел пользоваться просто волшебно! Образ Картиса, исполнителя воли авгуров, в котором Никита появлялся всю прошлую неделю, был немыслимо ярким! И вот сегодня он зашел в совершенно новом для меня аватаре. В двух совершенно новых для меня аватарах! Одновременно! -----------> [ «Пелла, 336 год до н.э.» ] Гиспей сидел прямо передо мной, позвякивая многочисленными золотыми браслетами на руках и ногах, встряхивая длинными вьющимися волосами с вплетенными в них жемчужными нитями, поводя плечами с безразмерной фибулой, усыпанной драгоценными каменьями, и вещал с той степенью самонадеянности, которую не позволял себе даже великий Перикл. Хоть рабов своих он оставил за воротами, и на том спасибо! — Не слишком ли ты молод, Илей, чтобы быть учителем? — говорил Гиспей, с пренебрежительной ухмылкой на гладко выбритом лице. Ох ничего себе! Какой актер! Никита всегда играет всерьез, без дураков! — У тебя, отрок, и борода не растет еще! В твоем возрасте надлежит еще самому внимать учениям учителя! Гиспей был, конечно, старше меня, хозяина этого дома. Лет на пятнадцать, судя по зрелости черт лица. Но вещал он так, будто я был несмышленым ребенком, а он — мудрым стариком. — Я действительно все еще посещаю Школу, — кивнул я с достоинством. — И я всегда рад научиться чему-нибудь новому. Однако, Учитель более не учит меня. Я помогаю ему в его Школе, и он считает меня достойным помогать ему и даже заменять его. Учеником я не считаюсь уже несколько лет. — Да, — кивнул Гиспей рассеянно, будто думал о чем-то другом, — Аристотель говорил мне... Так ты сам учитель? Интересно, зачем же ты тогда пришел сюда? Не потому ли, что знаешь о великой славе Илея, об успехах его учеников, о том, что плата, которую они почитают за честь вносить, уступает лишь только той плате, которую сам Илей некогда отдавал своему Учителю, самому Аристотелю! Гиспей сделал шаг вперед и остановился совсем рядом со мной. Его выставленная вперед нога едва не касалась моего колена. Я даже почувствовал тепло, шедшее от нее. — Александр, сын царя Филиппа, твой товарищ по школе, тоже рассказывал о тебе, — добавил он и еще подался немного вперед. Зачем же он привел с собой два образа? Что он задумал? Подразнить меня? Я вдруг похолодел. Вполне в стиле Никиты – нарисовать два образа, от которых дух захватывает, покрасоваться в них, а потом на полпути свернуть в сторону… Гиспей действительно сделал шаг. Вперед, ко мне. Ну и слава богу! Я все понимал. Такова участь молодости. Я лишь надеялся, что пройдя через все, я получу прекрасного Гесиода в ученики. Если бы Гиспей знал, что я готов принять его сына в свою школу совсем без всякой платы, лишь за усладу быть его наставником! Я опустил взор. Мои глаза остановились на выставленной вперед ноге Гиспея, и я увидел широкий шрам, шедший поперек его бедра. Так сей муж не только богат, но и славен воинскими подвигами! Судя по форме и глубине шрама, это был удар заточенным краем персидского щита. Такой удар может за раз отрубить ногу, но Гиспею, судя по всему, повезло. Он даже не хромал. Я, во всяком случае, и не подозревал о его ранении, пока сейчас случайно не увидел этот шрам. Шрам, правда, был слишком широк для удара щитом. <--------— [Выход из компьютерной оболочки] Я посмотрел на рубец на висящем в воздухе экране коннекта. Бездушная программа бесстрастно сообщила, что размеры шрама могут соответствовать прямоугольному древнеперсидскому щиту. Я искренне удивился — неужели в Персии действительно были столь широкие щиты? Программа молчала, ей было плевать на мои сомнения. Но Никита! Какой, однако, игрок! Какие мелочи вставляет в свой образ, какие детали! Невероятно! -----------> [ «Пелла, 336 год до н.э.» ] — Александр говорил мне и о твоем уме, и о вкусе, и о спортивных талантах, — говорил тем временем Гиспей. Он откровенно, плотоядно обвел меня взглядом. А ведь это Никита, с которым в этой оболочке я трахался буквально вчера! Делает вид, что видит меня в первый раз! Изображает эмоции первооткрывателя, так сказать... — Я также встречал твоих учеников. Они отличаются живым умом и глубокими познаниями. Тут его палец тронул мою ногу. Сразу под краем туники. Я не дернулся и не отступил назад. Я даже не вздрогнул. — Но я не ожидал, что ты так юн, — говорил отец Гесиода, и теперь уже вся ладонь лежала на моей ноге и медленно двигалась вверх. — Слишком юн. Интересно, что по легенде Никиты пришло к тебе, Гиспей, раньше — богатство или военная слава? Уж не прославился ли ты на подвигах Марса, и сие принесло тебе и рабов, и богатство, и эти холодящие мне сейчас кожу золотые браслеты? И знакомство с одним из сыновей царя? — Клянусь богами, не знай я, кто ты, осмеял бы твои потуги стать учителем, выпорол и отправил самого в школу! — продолжал говорить Гиспей, и я чувствовал, как его рука стала увлекать край моей туники вверх. Я закрыл глаза. — Могу ли я доверить тебе своего старшего сына, мою гордость и надежду? Я слабо кивнул и слегка приоткрыл рот. И потому, что воздуха мне стало не хватать, и потому, что именно этого Гиспей ждал от меня. Ладонь его достигла уже самого верха моего бедра. Что же ты, отец моего будущего ученика, схватишь первым — мой зад или мой окрепший дротик? Он мягко потянул узел на моей набедренной повязке. Ослабил его. Потом еще. Мог бы разом его развязать, но предпочел потягивать ткань в разные стороны, расслабляя узел. Кстати, могло быть наоборот. Богатый и развращенный, Гиспей пошел в воинский поход лишь затем, что ему хотелось развлечений. Развлечений не получилось, и первый же удар перса отвратил сего мужа от войны навсегда. Гиспей вернулся, показывая всем свою рану и создавая себе славу словами да демонстрациями раненой ноги. И при этом оставаясь изнеженным сынком богатых родителей, сынком, так и не убившим ни одного врага. — Будешь ли ты учить моего Гесиода на совесть? Научишь ли всему, что умеешь сам? А вот в этом, Гиспей, можешь не сомневаться. Всему. Буквально. От литер и цифр до искусства того, что собираюсь подарить тебе сейчас… Набедренная повязка уже едва держалась. Проникнуть под нее пальцами не составляло никакого труда. Экий ты, Гиспей, сладострастный — иной уже давно бы перешел к решительным действиям, а ты оттягиваешь начало, мучая и себя, и меня. От всего получаешь удовольствие, даже от предвкушения? — Не отослать ли нам моего сына за ворота? — спросил Гиспей охрипшим голосом. <--------- [Выход из компьютерной оболочки] Ага, управлять двумя образами во время активных действий, оказалось все-таки сложновато! Сдался, Никита! Гесиода под благовидным предлогом выпроваживаешь! И все же, сексуальное напряжение Никита умеет создавать виртуозно. Я задыхался от желания! -----------> [ «Пелла, 336 год до н.э.» ] Гесиод широко округлившимися глазами смотрел на нас. Никогда не поверю, что македонянина, достаточно пожившего на белом свете, чтобы сражаться на воинских игрищах, могла бы удивить рука одного человека на набедренной повязке другого… Даже если это его отец засунул руку под тунику его будущему учителю… Но эфеб глядел на нас такими круглыми глазами, его лик отображал такой испуг, что было понятно — происходящее никак не укладывалось в его голове. — Иди, сын, иди, — властно произнес Гиспей. Гесиод дернулся, сглотнул и, не в силах оторвать от нас взгляда, попятился из зала вон. Отец же его, не дожидаясь, когда Гесиод скроется из виду, сделал решительное движение. Его пальцы, так и не сняв мою набедренную повязку, проникли под нее и прикоснулись к моим шарам. Пальцы у него были теплыми и мягкими. Я затаил дыхание, ибо все мое тело отозвалось на эту ласку. Пальцы Гиспея играли моими тестикулами, поглаживали их, слегка сжимали, перебирали… Мой член торчал и ныл. Я совершенно позабыл о том, что Гесиод мог еще нас видеть, и подался всем телом вперед, позволив нашим туникам соприкоснуться. Потом опомнился и стрельнул взглядом в сторону порога — там уже никого не было. <--------— [Выход из компьютерной оболочки] Я стремительно вышел из оболочки и ускоренно прокрутил последние десять секунд. Нет, когда Гиспей добрался до моей мошонки, Гесиода в комнате уже не было. -----------> [ «Пелла, 336 год до н.э.» ] Я взглянул в глаза Гиспею. И тут же сильная уверенная ладонь обхватила разом весь мой мешочек и сжала его, причинив легкую боль. Нет, судя по всему, богатство твое, Гиспей, не новое — такую уверенность в своем праве так распоряжаться и своим сыном, и его будущим учителем, не придумаешь. Это в самой основе твоего образа! Ты чувствуешь себя в своем праве. И воевал ты, похоже, по-настоящему — раной ты своей не кичишься, иначе хромал бы, пусть даже нарочно. И тело твое, жилистое и крепкое, как у гепарда, никакими упражнениями не воспитаешь. Чтобы иметь такое тело, нужно не один год провести в военных походах. Но почему же кожа твоя столь бела? Не потому ли, что твой последний поход был многие годы назад? Пальцы Гиспея, наконец, коснулись моего копья. Провели по нему, сладостно хватая его и не позволяя прыгать от удовольствия, как то ему хотелось. Видят боги, будь ты нищим, всеми презираемым трусом, я бы все равно сейчас стоял перед тобой так, как стою. И прошел бы с тобой весь путь. Ибо Гесиод — это моя мечта. С того самого мгновения, как увидел я его. — Говорил мне Аристотель, — произнес Гиспей, — что к своим талантам ты еще и красив. И, клянусь Эротом, так оно и есть! Пальцы гладили мой пенис уже совсем уверенно. И зарывались в мешочек с моими ядрами решительно. И сжимали тестикулы по-хозяйски. — И это хорошо, что ты так юн, — продолжал Гиспей. — Ибо помнишь еще, о чем думают ученики под палкой учителя… Его ладонь сжалась в кулак вокруг моего копья, и сделала несколько движений вверх-вниз, доставляя мне сильнейшее удовольствие. Я шумно сглотнул и придвинулся к Гиспею еще ближе. Теперь я почувствовал прикосновение его тела, твердого как камень, и столь же незыблемого. — Илей, женат ли ты? — властно спросил Гиспей, и вторая рука его легла на мой зад. Я вздрогнул и вновь закрыл глаза. Сей раз, не играя, и действительно чувствуя потребность их закрыть. Пальцы легонько сжали ягодицу, а я, заключенный меж двух его рук, облизнул пересохшие губы. Сердце мое начало уже танец вожделения и возбуждения. — Знаешь ли ты семью Птолемеев из предместья? — спросил я хриплым голосом. <--------— [Выход из компьютерной оболочки] Преодолевая пелену возбуждения, уже застилавшую мои мысли, я проверил в коннекте, правильно ли называть тех самых Птолемеев «Птолемеями из предместья». Я как-то ни разу до этого момента не задумывался, где в Пелле жила семья моей «жены». -----------> [ «Пелла, 336 год до н.э.» ] Когда я вернулся, Гиспей гладил мой зад одной рукой и ласкал мой член другой, и моя туника, бесстыдно задравшаяся сзади и спереди, шевелилась вслед его движениям, будто была третьей участницей сего действа. — Птолемей? Это еще один друг Александра, не так ли? — говорил Гиспей. — Именно так, — пробормотал я, и мои пальцы нерешительно коснулись его зада. У него были твердые ягодицы. Упругие, но по-твердому, неподатливо упругие. И на ощупь, через ткань, тугие. Такие, как и должны быть у воина. Гиспей ни на мгновение не прекратил свои движения. И не вздрогнул. И не вздохнул. Мои ладони у себя на ягодицах он считал должным. Вот только я не мог относиться к своим ощущениям как к должным — я был возбужден, я вожделел, я не слышал звуков из-за частых ударов пульса в голове. Ощущение его ягодиц в моих ладонях заставляло меня слабеть. — Я женат на сестре Птолемея, — прерывающимся голосом сказал я. Волны сладостного удовольствия от прикосновений рук к моему телу разливались по мне, отбирая способность говорить. Ловкие пальцы оттянули кожицу с головки моего пениса и стали потирать ее медленно и мягко. Я едва не задохнулся от сладостного томления, вмиг охватившего меня. — С браком приходит понимание жизни, — говорил одобрительно Гиспей. — Неженатый учитель смешон! Согласен с тобой, Гиспей. Могу ли я снять твою набедренную повязку? Или ты хочешь, чтобы первым разделся я? Веди меня, покажи, чего ты желаешь, укажи, как ты хочешь все проделать, и я буду рад подчиниться! Я сделал еще движение вперед, и теперь я уже прижимался к его телу. И сразу почувствовал, что Гиспей отнюдь не так отстранен и холоден, как он пытался показать. Живот мой ощутил через нашу одежду жар и твердость торчавшего меж его ног кола. Невольно, инстинктивно я потянулся к этой твердости, но в последний миг опомнился. Ведь Гиспей мог не желать, чтобы я касался его. Было, однако, поздно. Я задержал свое движение, но кончики моих пальцев все же скользнули по верхушке горячего столба на его тунике. Ощущение было волшебным. Твердая палка была столь напряжена, что лишь слегка отклонилась под моими пальцами. И тут же сама заплясала, отвечая на прикосновение. И была эта пляска столь волшебной и завораживающей, что я, не помня себя, вновь прикоснулся к палице. Одними пальцами обхватил я верхушку, ощущая, через все слои ткани, как бьется и тянется ко мне живое древко. И мои руки невольно сжались на ягодице Гиспея. Мужчина в этот же момент сдавил мою попу. И потер головку моего пениса. Я тихо застонал. Гиспей же сохранял невозмутимость. Чувствовал ли он вообще мои прикосновения? Ощущал ли он мое тело в своих ладонях? Было ли ему мое тело в радость? Гиспей резко сделал шаг назад, вырвавшись из моих рук. Я пошатнулся, будто потерял опору. Стоял, тяжело дыша, и глядел на него, не понимая, как он мог оставить меня! Мои ладони жаждали. Моя задница жаждала. Мой член жаждал. И все вместе они вопили, требуя удовлетворения своей жажды! — Я шел к тебе под солнцем, — сказал Гиспей. — Теперь я хочу пить. Не прикажешь ли подать вина? Я смотрел на него, и слова его с трудом пробивались ко мне. Наверное, я простоял так добрых полминуты, потому что сей муж повторил свое приказание: — Вина, Илей! <--------- [Выход из компьютерной оболочки] Вина? Блин! Я не «поставил» в зале кувшина с вином. Да он и не должен был там стоять по правилам местного этикета. Значит, его должен кто-то принести. А кто? Это же «дом», закрытая часть оболочки, только для нас двоих… Ах вот в чем дело! Никита хочет, чтобы теперь я поуправлял двумя образами… -----------> [ «Пелла, 336 год до н.э.» ] Я преодолел свое оцепенение и, повернувшись в сторону входа, крикнул: — Вина! Крика не получилось. Голос мой охрип и ослаб. В горле застрял комок. Я прокашлялся, прочищая горло. — Вина! — крикнул я уже своим обычным голосом. Звук отразился от стен школьного зала. Никто не появился. Это позорило меня как хозяина. Немыслимо! Я потребовал вина, и не получил его! На негнущихся ногах, ощущая, как переваливается со стороны в сторону при каждом шаге мой тяжелый налитый соками член, ясно чувствуя движения ткани на коже своего зада, я пошел к выходу. Распущенная набедренная повязка не удержалась на бедрах и поползла вниз, быстрой змеей ниспадая на пол. Я подхватил ее и стал, не думая о том, что делаю, сворачивать. Голой кожи под юбочкой туники коснулся воздух. Торчащий кол поднял ткань вверх, обнажая самый верх моих бедер. Боюсь, под нижним краем туники был виден краешек мешочка с ядрами. Но я не думал обо всем этом. Я все еще жил там, в объятиях Гиспея. Я все еще чувствовал его тело в своих ладонях. — Вина! — крикнул я с порога зала. <--------- [Выход из компьютерной оболочки] Так, «прислоняем» Илея к стене. Передаем его управление коннекту. Я «нырнул» в «кладовую», где хранились мои образы. Тут их накопилось штук сто, не меньше. Старый раб, моя же жена, ее любовница-нимфоманка, масса солдат, старый друг детства… Для подачи вина годится старый раб. Берем его? Тут я вспомнил о малолетнем рабе-дикаре, которого я нарисовал для одной из недавних дионисий… -----------> [ «Пелла, 336 год до н.э.» ] Дом сразу стал гораздо больше. Оно и понятно – мой рост уменьшился раза в два. Я был бос, не причесан, в старой тунике, сделанной из испорченного при раскройке куска грубого полотна. Образ дикаря ходить не мог – только бегал или бегал вприпрыжку. Соответственно, я схватил кувшин вина и помчался в зал, стараясь, чтобы при прыжках расплескивалось не слишком много жидкости. В зале, около входа, стоял в непринужденной позе Гиспей. Нога со шрамом была немного выставлена вперед. Юбочка туники торчала холмиком. Рядом прислонился к стене Илей, лицо его от возбуждения было в пунцовых пятнах. Его тунику тоже приподнимал изнутри эрегированный член. Впрочем, Илей – это ведь я. А я просто разрывался от сексуального желания. Соответственно реагировал и образ дикаря, в котором я сейчас «находился». Свобода моих действий в этом аватаре был однако резко ограничена – это ведь раб! Даже разговаривать без приказа он не имел права! <--------- [Выход из компьютерной оболочки] Я на мгновение вышел, потому что резкий переход из одного «тела» в «другое», столь сильно отличавшееся по функциональным возможностям, форме и строению отозвалось в голове ощущением разлитой боли. На экране коннекта Гиспей разглядывал почтенно замеревшего у входа раба. Дикарь был трофеем из одного из северных походов. Волосы светлые, манеры, как и полагалось, дикие. На вид – младше Гесиода года на два-три. Будь он свободным, как раз получал бы права, был бы признан эфебом. Будь он македонцем, именно в этом возрасте он бы подвергся докимасии, его имя внесли в книгу дема, и он стал военнообязанным. Но был он рабом, и потому его возраст не имел никакого юридического значения. Боль постепенно исчезла, и я снова «нырнул» в оболочку. -----------> [ «Пелла, 336 год до н.э.» ] — Виночерпия в доме сейчас нет, — извиняющимся тоном обратился я в образе Илея к Гиспею. — Позволь я сам наполню твой кубок! — Нет, нет, Илей, — живо ответил мой гость своим обычным самонадеянным и приводящим в бешенство властным тоном, — пусть раб сделает это. Мы не на людях, можем позволить себе выпить вина по-домашнему. Я согласно кивнул. Потом сделал жест рабу и вновь прислонился спиной к стене. <--------- [Выход из компьютерной оболочки] -----------> [ «Пелла, 336 год до н.э.» ] Я в образе раба подбежал к гостю и, резко, слишком быстро, некрасиво поклонившись, вручил ему кубок. Налил в этот кубок вина. Хотел отбежать, но Гиспей задержал меня, положив руку на плечо. Ту самую руку, которой он ласкал член Илея… Я замер. Все, конечно, с точки зрения македонских нравов правильно, но зачем все это Никите? Любовью к малолетним он не увлекается. Не понимать, что раб – это тот же я, он не может. Зачем же он меня дразнит? Распаляет, что ли? Я и так на взводе! — Откуда ты родом, раб? — спросил Гиспей. — Там лежит снег, — быстро ответил я, не поднимая от пола глаз. — А как же ты оказался здесь? — Отец взял меня в поход против горных людей, господин. — Это против нас, что ли? — рассмеялся Гиспей. — Против могучего царя Филиппа, против его непобедимых фаланг, против великого народа Македонии! А что ты ожидал, я тебе отвечу? — Да, господин, — несмело пробормотал я. Гиспей смотрел на меня так же самодовольно, как и на все вокруг. Возможно, он испытывал меня. Возможно, ему было любопытно, как я справлюсь. Возможно, таким способом он оттягивал удовольствие. Возможно, просто хотел подразнить меня. — Иди! — наконец, скомандовал он. И рассмеялся. Я мгновенно выскочил из зала. <--------- [Выход из компьютерной оболочки] -----------> [ «Пелла, 336 год до н.э.» ] Будто молния пронзила тело Илея. В смысле, мое тело. Ибо почувствовал я, как моего зада коснулась ладонь Гиспея. Она вновь была мягкой. Вновь ласкала, а не сжимала. Она скользила поверх туники. Но не было уже на мне набедренной повязки, и прикосновение отдавалось во мне явственно и ярко, и заволновался мой пенис, переживая вместе со мной волны удовольствия. — Не уступишь ли ты мне этого раба, Илей? — спросил Гиспей, поглаживая мои ягодицы. Его пальцы стали неглубоко погружаться в бороздку между ними. — Если ты прикажешь, гость дома моего, — ответил я самой вежливой из известных мне формул отказа. — Что же, я подумаю, приказать ли тебе, — кивнул Гиспей. Ладонь с новой силой закружила по моей заднице. Не было там ни малейшего пятнышка кожи, который бы не был обласкан ею. В такт движениям рук позвякивали металлические браслеты. Мне хотелось, чтобы наши тела соприкасались. Чтобы мы могли заключить друг друга в объятия, чтобы мои руки могли касаться самых сокровенных тайников тела Гиспея. Но он оставался в каком-то полушаге от меня, и все, что выпадало на мою долю, было лишь тепло, струившееся от него. Я ощущал это тепло всею своею спиною. И еще мой нос ласкал слабый запах мускуса, дорогой запах, продававшийся гранами на вес золота. — Обучал ли ты сына дома, Гиспей? — спросил я хриплым голосом. — Увы, — спокойно ответствовал мне сей муж, — его мать умерла после рождения третьего моего сына, и с тех пор все мои дети растут в деревне, у старой кормилицы. Теперь уже две ладони касались меня. Они поползли вниз, под зад, между ног, глубже и глубже. Они начали мешать друг другу, и одна из них пробиралась между ягодицами по дну бороздки обратно, наверх. Конечно, насколько это ей позволяла сбившаяся там складками туника. Вторая же ладонь продолжала свой неторопливый путь, будто поддерживая меня снизу. — Я лишь приказал приближенным обучать его бою на мечах, — продолжал Гиспей. Пальцы коснулись моей мошонки сзади, погрузились в нее, подняли тестикулы и скользнули к основанию пениса, от чего сладостные волны пронзили меня, а древко мое заплясало, внимая ласке. Мне хотелось обернуться. Мне хотелось сорвать с Гиспея его одежду. Мне хотелось избавиться от моей. Мне хотелось сжать в кулаке его член. Мне хотелось проникнуть перстами в его зад. Мне хотелось обладать и принадлежать. Но я стоял на ослабевших ногах, вздрагивая под ударами сладостного удовольствия и не осмеливаясь на сколько-нибудь решительное действие. Ладонь, пробиравшаяся меж моих ягодиц, оказалась уже у меня на пояснице и тут же исчезла. Я приоткрыл глаза и скосил их, лишь чтобы увидеть, как Гиспей подхватил этой рукой стоявшую на полу чашу с вином и стал не торопясь пить из нее. Вторая же его ладонь продолжала ласкать мое копье, проникнув подо мной сзади меж моих ног. — Не поставишь ли ты мой кубок обратно к кувшину, Илей? — спросил Гиспей, опрокидывая последние капли вина в рот. Я потянулся рукой назад, и мои пальцы обхватили металлическую чашу, еще теплую после прикосновений Гиспея. Поставить к кувшину? Так вот что ты задумал! Я нагнулся вперед и поставил кубок на пол у стены. Рядом с кувшином. Я мог бы теперь разогнуться, но я предпочел помедлить. Моя туника немедленно поползла вверх. Гораздо выше и дальше, чем то могло бы быть продиктовано моим движением. Дуновения воздуха обласкали мои ягодицы, и я почувствовал, как моя последняя одежда уходит вверх все выше и выше, по моей спине, собираясь в складки на шее. Гиспей, все так же лаская мой член сзади, другой рукой оттолкнул тунику к моей голове, а потом, не торопясь, стал проталкивать ее дальше, через голову. Я продолжал стоять, согнувшись, с руками, опирающимися об пол, и ждал. Когда пришло время, я оторвал руки и помог тунике пролезть через голову и упасть рядом с кувшином. Теперь я был совершенно наг перед Гиспеем. — Обучают ли в твоей школе воинским искусствам? — услышал я вопрос. — Конечно, — пробормотал я. — Меч, праща, лук, копье… — Кулачный бой? — Немного, — выдохнул я, едва выныривая в реальность из моря удовольствия, в которое меня погружали ласкающие меня руки. Теперь ладони не ограничивались лишь моим задом и членом. Они бродили по моей спине, животу, ногам. Но ягодицы и член оставались главными. — Ты сам их преподаешь? Кого? Я уже потерял нить разговора. О чем он спрашивает? Ноги более не держали меня, и я вынужден был опуститься на четвереньки. Ах да, он спрашивал о воинских искусствах! — Нет, у меня недостаточно военного опыта для того, чтобы преподавать… Я почувствовал, как Гиспей позади меня тоже опустился коленями на пол. — У меня преподают ветераны, не слишком старые, еще не растерявшие свою силу, но и не слишком молодые, уже имеющие опыт… — Это хорошо, — ответствовал тот. Ладони Гиспея покинули меня. Послышалось шуршание ткани. Я несколько мгновений стоял, ожидая, что теплые руки вернутся, но ничего не происходило. Я открыл глаза, пригнул голову и посмотрел назад, прямо через свои расставленные ноги. Я увидел смотрящий прямо в глаза мой собственный член, а ниже колени Гиспея. Рядом с ними опустилась снятая набедренная повязка. Я закрыл глаза, и ладони воина, хоть и не сразу, но все же оказались у меня на ягодицах. — Гесиод любит кулачные бои, — говорил Гиспей, — но я бы не хотел, чтобы ему сломали нос. Мне больше нравится, когда он учится владеть мечом. Это — достойно воина! Гесиод со сломанным носом? Брр, кошмар какой! — Ты прав, — пробормотал я. Пальцы Гиспея сразу погрузились в бороздку между половинками попы, с силой раздвигая ягодицы в стороны, и коснулись дырочки. Я замер. Я знал, что он сейчас примется ласкать ее и кружить по ней. И я сглотнул, ибо все мое тело уже всколыхнулось предвкушением предстоящего действа. Но вместо всего этого я почувствовал, как палец проникает в меня. Медленно, но медлительность его была не оттого, что Гиспей щадил меня, а оттого, что ему так нравилось. Едва эта мысль всплыла в моем затуманенном сознании, как я сразу понял, что погружение в меня пальца не доставляет мне того неудобства, которое можно было бы ожидать. Еще через мгновение я понял, что его палец смазан. Как? Гиспей не просил масел у меня! Еще через мгновение мой нос уловил запах роз. Я вновь опустил голову и открыл глаза. Там, меж моих ног, шевелился локоть Гиспея, выдавая движение его пальца на моей дырочке. Там виднелись его собственные колени. А у них… У них лежал небольшой глиняный флакон. Розовое масло! Гиспей принес с собой розовое масло! Неужели он носит с собой розовое масло! Достойно ли воина, мужчины, ветерана носить с собой подобную вещь! Я был поражен. Но спустя минуту вспомнил золотые браслеты на его руках и ногах и жемчужные нити в волосах… Да, конечно! Похоже, Гиспей провел слишком много времени в малоазийских походах царя Филиппа… Палец стал совершать внутри меня движения, именуемые мужскими, ибо… Тут страшная мысль пронзила меня. Прямо передо мной, в какой-то пяди внизу, лежала мозаика, изображавшая пышный цветок, но не видел я ее. Если Гиспей шел ко мне, захватив из дома флакон с розовым маслом, значит, он привел сюда своего сына лишь для того, чтобы я поверил, что и правда он ищет школу для него! А на самом деле Гиспей хотел заполучить меня! Без хлопотных ухаживаний и длинных уговоров! Вошел в мой дом, раздразнил видом прекрасного юноши и сразу же положил руку на мое бедро! А я и не дернулся, ибо всеми помыслами своими был с Гесиодом! Палец Гиспея теперь покинул внутренности мои, и я услышал, как вновь звякнул глиняный флакон о каменный пол. И спустя мгновение уже два пальца, обильно смазанные изрядной порцией розового масла, стали мягко давить на мой проход. Но как же так! Я чувствовал себя обманутым. Неужто нужно было делать все именно так! Неужели же не взглянул бы я благосклонно на ухаживания столь красивого мужчины! Неужели… Он обманул меня! Какой стыд! Какое унижение! Я знал, что мне нужно немедленно подняться, немедленно прекратить сей фарс, изгнать обманщика из дома моего, а может даже и… — Что это за музыка? Что? Он что-то спросил меня? Я, возмущенный, напуганный и одновременно вожделеющий, полный возбуждения, повернул голову. Что он спросил меня? — Что за чудесная музыка слышится в твоем доме, Илей? — спросил Гиспей. Холодность и равнодушие больше не удавались ему. Голос охрип, дыхание отяжелело, звуки более походили на стоны. Два пальца все разминали мою дырочку, пусть с трудом, но превращая ее в кольцо. Я все еще иногда дергался от боли, но боль эта была теперь вполне терпимой. А еще я чувствовал то вожделение, когда никакой испуг, возмущение или боль уже не могут заставить мужчину встать и уйти. — Ты слышишь музыку? — в третий раз задал свой вопрос Гиспей. Наконец, я понял, о чем он говорил. В дальнем конце дома, на женской половине, раздавались звуки арфы и флейт. И голос моей "жены", поющей какую-то песню. Обычная фоновая музыка. У меня смонтировано более ста часов такой. — Женщины… — проговорил я, задыхаясь, — … женщины развлекаются… — Сколь прекрасны эти звуки! — сказал Гиспей. — Неужели… Пальцы исчезли, мои ягодицы быстро и решительно раздвинулись, уступая непреодолимой силе мужских рук, и колечком своим я ощутил прикосновение горячего, твердого и немыслимо живого… — …Неужели в твоей школе… Тело Гиспея навалилось на меня, и столб его протиснулся, вдвинулся своим кончиком внутрь меня. Пока чуть-чуть. Всего чуть-чуть. Ощущения, заполнявшие мое тело, заставили меня застонать. — …музыку преподают… Новое движение сильного тела, и твердый жезл вошел в меня еще немного, причинив то необычайное неудобство, а может и разновидность боли, какие делают первые мгновения близости столь необычными и сладостными. — … преподают женщины? Новое давление сильного тела, и я почувствовал, как член Гиспея вошел в меня еще немного. Он уже был близок к тому, чтобы… Новый толчок. Еще чуть-чуть! Еще усилие! Толчок! Копье Гиспея провалилось в меня на добрую половину. Его головка немедленно уперлась во что-то внутри. Его ствол раздвинул колечко до той широты, когда кажется, что тело вот-вот порвется. Все внутри меня заныло необычайным ощущением, тягостным и сладостным, оттягивающим яички и заставляющим вздрагивать собственный член… — Неужто? Гиспей уже не мог говорить. Я с трудом разобрал что-то в его стоне. — Я сам… — пробормотал я. Толстый, разрывающий меня ствол стал слегка двигаться туда-сюда, осторожно, с оглядкой, пробуя ту дорогу, по которой предстояло нам вместе пройти. — Я сам преподаю… музыку! — в два приема выдавил я из себя. Сильные руки обхватили мои бедра, пальцы впились в меня, сдирая ногтями кожу, и продавливая синяки, тренированное тело готового к сражениям воина ударило меня сзади, и его твердокаменный член раскаленным штырем проник в меня теперь уже на всю длину. Я заворочался, перебирая руками и ногами, а потом, не сдержавшись, завыл от страсти и боли, невольно дернулся от Гиспея, но тот не позволил мне отодвинуться от него ни на волосинку. — На каких инструментах ты играешь? — услышал я вопрос. Я все пытался свыкнуться с его кинжалом внутри себя, кинжалом, воткнутым по самую рукоятку, и совершенно не чувствовал в себе сил сейчас говорить. Я был уверен, что что-то внутри меня лопнуло, порвалось. Тестикулы ныли, будто их ударили. Низ живота, казалось, был весь натянут на гигантский молот и звенел от напряжения и боли. Сердце стучало. В ушах что-то шумело. — Я знаю, что в деревне Гесиода немного обучали игре на кифаре, — хрипел надо мной Гиспей. — Я… — начал было я, но голос мой сорвался. Я не находил себе места от болезненного и беспокойного ощущения мужского члена, на котором я был растянут! — Я… — и вновь не смог я продолжить, ибо Гиспей начал слегка двигаться во мне. Туда-сюда, туда-сюда. Немного, чуть-чуть. Возможно, даже и не сдвигая свой жезл, а лишь ослабляя и усиливая давление тела. Но я сразу же почувствовал то томление внутри себя, которое является верхом удовольствия. Мой собственный член, обмякший, как это всегда бывает в положении принимающего, заныл, жаждая ласк. Я протянул руку к нему, чтобы обхватить кулаком и предаться сладостному гармонированию с движениями Гиспея, но из воздуха вынырнула сильная ладонь, решительно остановившая меня. Что ж, если Гиспей хочет, чтобы я остался неудовлетворенным, так тому и быть. Есть своя радость в том, чтобы полностью предаться наслаждению другого мужчины. Испытывая неутоляемую жажду, не позволять себе самому припасть к источнику сладостного удовольствия. Впрочем, удовольствие пронзало меня — твердое, горячее, воткнутое в меня. Каждое шевеление Гиспея немедленно отдавалось во мне столь неуемным натяжением струн моего тела, болезненным, тягучим и сладким, что невольно постанывал я, хотя к особой активности мы еще не перешли. — Ты говоришь, Илей, что… — проговорил Гиспей. Ах да, мы о чем-то говорили! Моя голова был пуста. Моя душа была полна счастьем близости. Мое сердце отзывалось каждому движению тела, нанизавшего меня на свое копье. — Я… — бормотал я. — Я… играю… на кифаре…Твой сын… сможет… продолжить обучение… игре на… а-а-а! Закончить эту фразу я не смог. Легкое покачивание бедер Гиспея превратилось, наконец, в явственные движения. Его член заскользил взад-вперед внутри меня, и я задохнулся от сладостного томления своего естества. Размах движений все увеличивался, я ощущал скольжение невообразимого, казалось, неохватного, толстенного ствола в себе, огромного, растянувшего меня почти до разрыва, умещавшегося во мне лишь ценой пробивания моего нутра до самого сердца. Я постанывал. Я не мог устоять на четвереньках. Ноги мои расползались. Я завертелся бы, если бы мог. Я вздрагивал всякий раз, когда головка этого молота ударялась с силой во что-то в самой глубине меня. Запах роз все усиливался. Не иначе, Гиспей не смог удержать дрожь своих пальцев, закрывая флакон, и масло вытекало теперь на пол. — Что еще преподаешь ты в своей школе, учитель? — прохрипел он. Как удается ему в такой момент говорить? Да еще и на такие темы! Если ему доставляет удовольствие разговор в момент столь тесной близости, почему бы ему не похвалить мое тело или рассказать, как сильно он меня хочет? — Диалектику… пафос… риторику… — выдыхал я при каждом ударе члена во что-то внутри меня. — Чтение? — Как часть… риторики… — у меня не было никаких сил произносить слова, я хотел лишь, чтобы движения Гиспея во мне становились все сильнее. В какой-то момент мои беспорядочные подрагивания и лихорадочные дергания превратились в ритмичные движения навстречу движениям Гиспея, и мы стали похожи на диковинную механистическую машину. Мы ударяли друг друга телами во взаимном желании слиться в одно целое. Я слышал тяжелое дыхание Гиспея. Я чувствовал, как хрипит и постанывает он, и звуки эти наполняли меня счастием, ибо значили они, что тело мое полно сладости и упоения для мужа сего. Воткнутое в меня копье уже не казалось таким гигантским, разрывающим. Оно превратилось в твердый, двигающийся, горячий источник удовольствия для меня. Ах, как хотелось мне взяться за собственный член! Одно прикосновение! Одно движение! Чтобы пропитавшее меня наслаждение взорвалось фонтаном счастья и света! — Сколько же… ты берешь… а-а-а… ты… берешь за… за обучение? — хрипел надо мной Гиспей. Я уже не мог говорить совсем. Моя голова моталась. Руки дрожали, едва удерживая на четвереньках. Колени разъехались, почти уложив меня на пол. Меня раскачивало крепкое мужское тело, твердое, как его жезл, и я раскачивался навстречу ему, и ничто не могло остановить нас. Бедра Гиспея стали с невероятной силой, отрывисто, всем махом, вбивать в мои внутренности его пенис. — Я отдам Гесиода… в твою… школу… Он сказал это, а я даже не мог возрадоваться. Я весь был в этих ритмичных отрывистых ударах, разрывавших мой живот изнутри. Я извивался. Я то пытался привстать, то распластывался на полу. Все мое тело пело. И ныло одновременно. И рвалось к наслаждению, насаживаясь на твердую палку, будто возможно насадиться на что-то, что уже внутри тебя. Движения Гиспея стали лихорадочными, потеряли ритм. Но оставались сильными. Теперь в них не было ничего от разума. В них была лишь животная дикость. Они были неистовыми. Страсть, сама страсть впивалась длинным бронзовым жалом в мое сердце. Прямо через мой зад. Через мое колечко. Через мою душу… Потная ладонь скользнула по моему боку, нащупала прыгающий от жажды член и охватила его. И в тот же миг ярчайшая молния пронзила меня, и я распался в мельчайшую пыль, исчез в наслаждении. Морской вал удовольствия стремительно рос, с рокотом копя силы, и я уже не дышал, предчувствуя его удар. А сзади меня било своим толстенным копьем сильное красивое тело. А спереди меня ласкала мягкая и нежная ладонь. И я бы взвился, и взлетел бы, но… Но вместо этого я закричал, и вал искрящегося светом удовольствия ударил меня, мгновенно охватив меня и выбросив в ярчайшее из наслаждений, доступных мужчине. Я забился под Гиспеем, заливая его руку своими соками. Ноги мои сучили. Руки беспорядочно двигались. Тело изгибалось. А струи наслаждения вылетали из меня, и вылетали, и вылетали, и не было им конца. А позади меня уже замерло тело, доставлявшее мне сие удовольствие, и уже другие струи, горячие струи Гиспея ударили в меня изнутри. Мы парили в наслаждении, потеряв ощущение мира вокруг нас. Время остановилось. Лишь наслаждение двигалось в этой вселенной, захлестывало, увлекало в вихри, пронзало и окутывало. Это длилось и длилось, и не было пределов тому океану удовольствия, в которое мы погрузились… Когда я немного пришел в себя, то ощутил, как Гиспей несильно водит членом внутри моего тела. Я чувствовал, как сочился спермой мой собственный пенис, продолжая заливать липкой жидкостью мягко сжимавшую его ладонь. Воздух наполнил острый запах семени. Гиспей вздохнул и сделал еще парочку толчков. Не слишком сильных. Потом обмяк и стал валиться на меня. Мои ослабевшие руки едва удерживали мое собственное тело, удержать же еще и тяжелое тело, накрывшее меня, они не могли совершенно. Мы осели на пол. Я оказался распластан на прохладной мозаике, столь приятной моей разгоряченной коже в тот момент. Гиспей лежал на мне, тяжело дыша. Его голова покоилась на моем затылке, и мне показалось, что я макушкой почувствовал через волосы поцелуй украдкой. Облитая моей спермой рука лежала тут же, рядом, и дурманящий запах заполнял мои легкие, заставляя голову кружиться. Мое тело вздрагивало, отходя от пережитого напряжения. <--------- [Выход из компьютерной оболочки] Я вынырнул из оболочки, слабый, растерзанный, опустошенный. Я лежал на полу в той же позе, что и в оболочке. Видно, в какой-то момент упал с кровати. Член, живот и мошонка были залиты спермой. Даже на задницу затекло. Трусы пропитались семенем насквозь, но менять их сил не было. В анус, конечно, ничего в реале не проникало, но он, подчиняясь мозгу, зиял. В нем что-то подрагивало и жгло. И внутри тела как будто пронеслась буря. Какие-то гигантские лапы бродили по внутренностям. Я был совершенно выжат. Выжжен. Хотелось спать… А еще остро хотелось прижаться к груди Гиспея, лежать на ней и слушать биение его сердца... Я сделал несколько глотков апельсинового сока из пакетика на прикроватной тумбочке. Ну что ж, похоже, я в реале, кончая, ничего плохого с собой не сделал - упал, но головы не разбил, очко не порвал. Можно нырять обратно в оболочку. -----------> [ «Пелла, 336 год до н.э.» ] Член Гиспея все еще был во мне… — Мне не хотелось бы… — тяжело дыша, заговорил сей муж, — … не хотелось бы, чтобы Гесиод превратился в ученого. Если он сможет посчитать деньги в своем сундуке, разобрать письменный приказ военачальника и спеть любимым песню под кифару, считай, твоя учеба увенчалась успехом. — Сие достижимо, Гиспей, — пробормотал я сонно. — Достаточно ли тебе будет года для этого? Я заберу его, едва царь объявит очередной поход. И тут только я, наконец, осознал, что божественной красоты отрок все-таки будет учиться в моей школе. Сознание мое пронзила новая волна, сей раз волна радости и счастья. Гесиод, прекрасный и по-деревенски девственный, будет здесь, со мной, целый год, и у меня будет возможность учить его всему, что я знаю и умею, передавать ему мудрость и свои душевные качества! — Итак, год? — Да, Гиспей, через год твой сын сможет читать, писать, считать и аккомпанировать себе на кифаре, — сказал я сонным голосом, схожим на стон, хотя и намеревался произнести это твердо и решительно. Я вновь что-то почувствовал на своей макушке. Неужели она вновь, украдкой, едва ощутимо, тайно удостоилась поцелуя? Гиспей задвигался, его обмякший член вышел из меня, и его тело, перевернувшись на спину, повалилось на пол. Туника сбилась на нем, скомкавшись на груди. Ее низ был совершенно мокрым, пропитанный потом, розовым маслом и спермой. Тело Гиспея обнажилось, и я смог, наконец, рассмотреть и длинные мускулистые ноги, и сильный живот, и грудь в зубчиках мышц и полосках ребер. Член блестел от семени. Он был мягок и отнюдь не огромен, как то показалось мне, когда он вошел в меня на всю длину. Я приподнялся, подполз к Гиспею поближе и прикоснулся губами к шраму на его ноге. В мои ноздри ударил запах мускуса, смешанный с ароматами розового масла, свежего пота и столь же свежего семени. Губы ощутили твердый тяж рубца. Я поцеловал его еще раз. — Только не переусердствуй… — сказал Гиспей, и я испугался, не причиняет ли шрам ему боль, но, оказалось, говорил он о другом: — Мне не нужен в доме ученый-размазня. Мой сын должен стать воином! И славным воином! — Конечно, Гиспей, — пробормотал я, вновь прикасаясь губами к рубцу. — Мы будем много времени проводить за спортивными упражнениями… — Да, — моей головы нежно коснулась ладонь, — и воинскими тоже! — Бой на мечах, — я поднял глаза. — Я помню. Гиспей улыбнулся. Что ж, эта история закончилась вполне счастливо — я не только пережил минуты наслаждения с отцом, но и получил прекрасного сына в ученики… Мы лежали умиротворенные, прижавшиеся друг к другу, молча переживая еще одно наслаждение — наслаждение душевным единением любовников в момент полного удовлетворения. — Ты способен дарить острое наслаждение, — пробормотал мужчина. — Не говори так, — ответил я сквозь дрему. — Это я только что умер и народился вновь в твоих объятиях… Надо было договорить до конца, добавить «…от наслаждения, которое подарил мне ты», но у меня не было сил. К тому же я чувствовал, что Гиспей прекрасно меня понял. Да он все это и так чувствовал — по моим вскрикам мгновения назад и по дрожи моего расслабляющегося после пережитого напряжения тела сейчас. Гиспей пошевелился. Хотел было расправить на себе тунику, но его рука наткнулась на влажные пятна на ней, и он замер. Я приподнялся, потянул ткань наверх. Гиспей не сопротивлялся. Он позволил снять тунику с себя, и остался передо мной совершенно нагим. Я замер, разглядывая его тело, уставшее, покрытое потом, мускулистое, насколько может быть мускулистым тело человека с тонкими костями. Его член уже совершенно обмяк, превратившись в блестящий от спермы мягкий отросток, поразительно маленький по сравнению с тем, каким он становился во время эрекции. Разглядывал я Гиспея не таясь, открыто. И он это видел и понимал. И лежал, позволяя мне это. Правильно ли я сделал, что отдался незнакомому человеку, едва успевшему переступить порог моего дома? Что думает он обо мне? Что подумают те, кому он расскажет о своей молниеносной победе надо мной? По ногам моим текла струйка семени Гиспея. Я сжал, насколько мог, свою дырочку, но это только вытолкнуло новую порцию его спермы из моего тела. — Эй, кто-нибудь! — крикнул мужчина. И на всякий случай добавил: — Раб! Черт, опять Никита надо мной издевается! <--------- [Выход из компьютерной оболочки] -----------> [ «Пелла, 336 год до н.э.» ] Раб-дикарь, конечно, чувствовал то же, что и я. То же, что и Илей. Он ощущал себя едва кончившим, выжатым, опустошенным. А ведь должен был изображать энергию и силу! И полную неосведомленность о том, что только что произошло. Я, как мог, двинулся в школьный зал. Просто ходить этот образ не умел, так что, несмотря на глубокое ощущение удовлетворения, раб побежал, пусть и не вприпрыжку. Внутри на полу лежало двое голых мужчин. Оба были перемазаны спермой. Гиспей, конечно, был великолепен – красивое тело, красивая поза. Я с невольной настороженностью взглянул на Илея, но тот тоже сейчас смотрелся вполне достойно. — Купель! — приказал Гиспей. — И две чистых туники! <--------- [Выход из компьютерной оболочки] Заниматься наполнением бассейна водой по всем правилам – из родника, я сейчас не мог. Поэтому просто выбрал соответствующую опцию в коннекте. Хотел было нырнуть обратно в оболочку, но остановился. Отстучал в чате: "Никита, ты супер! И все-таки, зачем ты пришел одновременно в двух образах?". Помедлил немного, но ответ, конечно, не пришел. Никита сейчас был там, в Пелле. -----------> [ «Пелла, 336 год до н.э.» ] — Уже готово, — наклонил голову раб. — В большом зале бань. — Отлично! — улыбнулся Гиспей. — А эту одежду постирай и отдай моим рабам, что толкутся у вашего порога. Я взял из его рук мокрую тунику, подобрал тунику Илея и обе набедренные повязки. Мне так хотелось поцеловать мужчину, но… Разве может малолетний раб возжелать подобного? Ладонь Гиспея прямо у меня на глазах коснулась соска на груди Илея. Перемазанные мужскими соками пальцы легонько потерли его и медленно поползли ко второму соску. Я стремительно бросился вон из зала. <--------- [Выход из компьютерной оболочки] Так, быстро, через шорткат – свежие туники и набедренные повязки на порог зала! Мимолетный взгляд на экран коннекта. Ого! Пришел ответ! "А ты не понял? Хочу попробовать трахаться в двух образах сразу - по секунде-две в каждом. Сразу не получилось, но я еще что-нибудь придумаю. P.S. Кстати, хочу тебя еще. P.P.S. У меня весь вечер свободен." -----------> [ «Пелла, 336 год до н.э.» ] Я вновь был Илеем. Я лежал на полу, а мою грудь ласкала сильная ладонь Гиспея. Я повернул голову, взглянул на своего гостя. Тот посмотрел на меня, пригнулся и впервые с момента, как мы встретились, поцеловал.