Бедные люди

      Диман никогда не любил литературу. Да и учиться он не любил вообще, если уж быть честным. Ну, если совсем честно, то не любил он ничего: не любил просыпаться рано утром и идти в школу, не любил в этой школе сидеть на уроках, не любил учителей и одноклассников, не любил потом на хоккей после школы идти и там несколько часов до потери сознания тренироваться, не любил тренера, не любил возвращаться в пустую квартиру, где сидела такая же нелюбимая больная мать. Больная оттого, что вечно она простужалась, вечно пила чай с лимоном и вечно повсюду стояли упаковки с таблетками. Не любил он за ней ухаживать, не любил делать все за нее; только наклонится она, сразу и голова кружится, и спина болит, и спину прихватило. Ох уж эта ее спина! Сколько раз за свою жизнь он буквально на руках тащил ее на шестой этаж? Сколько сумок он уже переносил? Сколько шкафов передвигал?       Думать о своей жизни он тоже не любил, но приходилось ему часто. Стоит в очереди в "Пятерочке" – думает о том, что же он за человек-то такой, что мать не любит; сидит на уроке – думает, какое его будущее ждет; шнурует коньки в раздевалке – думает, что нужно что-то менять. Однажды так задумался, что полтренировки просидел с незашнурованными коньками. Но Диман исправно ухаживал за матерью, вовремя приходил домой, уважал тренера, не пропускал ни одной тренировки, старался не скандалить с учителями и одноклассниками, просыпался в шесть утра и слушал Анну Викторовну на литературе. И ничего не менял.       Диману было почти семнадцать – в январе будет день рождения, который он отпразднует вместе с матерью за просмотром какого-нибудь фильма, скачанного с торрента. Он хотел идти в ПТУ, но передумал и пошел в десятый класс, о чем ещё ни разу не жалел, несмотря на нелюбовь к школе. Было что-то такое, что всё-таки нравилось ему здесь, в этом старом облезлом здании, в том году выкрашенного новой краской (причем выкрашена была только та сторона, что обращена к дороге, а сзади школа была ободрана до кирпичей, грязных и серых, это, наверное, Димана больше всего бесило). За свои почти семнадцать Диман добился только репутации угрюмого и не очень разговорчивого парня, с которым, в связи с габаритами, никто не хотел связываться. Девчонки бегали за ним толпой, привлеченные тяжёлыми кудрями и длинными ресницами, а он сам их боялся, точнее, боялся себя, своей реакции. Боялся, что влюбится, а избранница от него отвернется, и останется он со своими кудрями и разбитым сердцем.       Учился он не ахти как, перебивался с тройки на четверку, но ради матери старался, хотя и пытался себя уверить, что не из-за ее печальных глаз ночами учил теоремы по геометрии, не из-за того, что несколько раз слышал, как она тихо плачет в подушку, старательно делал домашку и готовился к контрольным, постепенно повышая свой средний балл почти до четырех с половиной. Почти прекрасно сдав экзамены после девятого класса, самостоятельно, не пользуясь ответами, что купили одноклассники, он (не ради матери) твердо решил закончить одиннадцать классов, сдать ЕГЭ на четверки и поступить в вуз.       Но единственный предмет, который он никак не мог полюбить, – литература. То ли потому, что никак ему не давались эти акмеисты и амфибрахии, то ли потому, что Анна Викторовна выглядела так, что плакать хотелось, – серая, зажатая, в очках, что она постоянно поправляла, в длинной плиссированной юбке, которую она постоянно трогала рукой сзади, будто проверяя, не задралась ли, с длинными волосами, постоянно собранными в две кривых косы-колоска, с ее постоянными вздохами-охами и постоянным печальным взглядом. Больно было Диману о ней думать, но думал он о ней, как бы ни было смешно, постоянно. Потому что все в ней было так – постоянно. Предмет свой она знала прекрасно и была бы такой же прекрасной учительницей, если бы не этот ее тоскливый вид, тоскливый голос и тоскливый взгляд. Смотрела она так, будто вот-вот заплачет, говорила так, будто уже плачет, а от вида ее любой другой бы заплакал. И Диману не было ее жалко, не хотел он ей чем-то помочь, он ее просто не любил, как и все остальное.       В один темный вечер, когда он только-только вернулся с тренировки и сидел у себя в комнате, потягивая уставшие ноги, мать тихой тенью проплыла сквозь небольшую щелку приоткрывшейся двери. Она так же тихо подошла к нему, села рядом и начала смотреть. Диман делал вид, что не замечает ее, но сдался на третьей минуте, не выдержав тяжёлого взгляда. — Ну что ты? Что так смотришь? — Ничего, просто пришла напомнить, чтобы ты книжку почитал, — мать говорила тихо, еле слышно, тусклым голосом, будто действительно была тенью.       Диман вспомнил, что завтра литература, а он ещё и не приступал к "Грозе", которую обещал матери прочитать ещё неделю назад. Мысленно он чертыхнулся, но вслух сказал только: "Почитаю".       Он думал, что прочитает перед сном краткое содержание и ляжет спать, но почему-то очнулся через пару часов, когда дочитывал пьесу. Он ей не очень проникся (по крайней мере, он хотел верить в это), но что-то все равно было не так, как обычно. Почему-то он не думал о своей жизни, а заснул быстро, и снился ему Островский в халате, жующий бублики и запивающий их чаем из самовара.       Утром он проснулся в хорошем настроении. За окном шел дождь, но даже он не испортил веселого настроя. Школа будто бы стояла посреди огромной лужи, возвышаясь старой скалой над водной гладью, отбрасывая рябые отражения. Диман поздоровался с директором, зашёл в класс и увидел Анну Викторовну, стоявшую перед зеркалом. Она поправляла брошь на кардигане и делала это как-то скованно, неловко. Диман буркнул "Здрасьте" и уселся за свою парту, последнюю на третьем ряду. Анна Викторовна оглянулась, кивнула ему головой и продолжила копошиться перед зеркалом.       Вместе со звонком в кабинет ввалился весь десятый вместе с опоздавшими, что не успели переодеться. Пара минут, пока все присаживались, и урок начался. Анна Викторовна начала издалека. Рассказала об Островском, включила презентацию, состоявшую из двух слайдов: первый – чёрно-белый портрет, а второй – тот самый Островский из сна. Диман даже испугался, как бы остальные не узнали, что ему снится, при этом в голове промелькнула какая-то вспышка, будто произошло нечто важное. Учительница тихонько покачивалась на месте, рассказывая факты из жизни драматурга, а Диман смотрел на нее и не понимал, что с ним такое. Второй день подряд он не думает о том, о чем думал всегда, да ещё и Анна Викторовна как-то изменилась. А потом началось то, о чем, собственно, вся эта история.       Учительница выключила свет и попросила кого-то с первого ряда закрыть шторы. В классе стало темно, подсветились лица сидящих в телефонах. – Я покажу вам фильм, снятый на основе "Бесприданницы", – Анна Викторовна щёлкнула на файл, и включился видеопроигрыватель.       Диман не помнил, как погрузился в фильм. Он, честно говоря, больше любил голливудские боевики, чем советские фильмы, да ещё на основе пьес, но "Жестокий романс" будто перевернул все с ног на голову. Бесило Димана лишь то, что остальные не смотрят, что сидят в телефонах и болтают. Он отвлекался на хихиканье и шепот, его раздражало свечение сбоку. И в момент, когда Паратов садился на поезд, а Лариса растерянно глядела, как он уезжает, Диман не выдержал и во всю мощь своего давно уже прокуренного голоса на весь класс обрушил гром своего гнева: – Вы когда-нибудь заткнетесь, придурки? Я из-за вас прослушал половину! Дайте посмотреть, е-мое!       Все испуганно затихли, резко выключили свои телефоны и до самого конца сидели молча. Даже перемена между двумя литературами отпала за ненадобностью: все-таки остальные тоже заинтересовались кино. Но звонок со второго урока оборвал фильм за несколько минут до конца, и Анна Викторовна нажала красный крестик. Все засуетились, собираясь на следующий урок, а Диман подошёл к Анне Викторовне и спросил: – Анна Викторовна, а мы досмотрим?       Учительница посмотрела на него с удивлением и робко кивнула головой.       И когда Диман шел в другой кабинет, он думал, как же ему хорошо.       В тот же день, когда он пришел домой с тренировки, он прочитал в беседе класса, что Анна Викторовна, бывшая классной руководительницей, предложила пойти в театр всем классом, что она вместе с девчонками уже выбрала постановку, и те теперь спрашивают, хотят ли другие ребята идти. Диману, честно говоря, было плевать, он был за любую движуху, лишь бы не голодовку, но все же он слукавил, потому что в глубине души ему очень хотелось.       На следующий день все обсуждали только это. Анна Викторовна, придя на урок, объяснила, что театр не кино, что там может быть скучно, что нужно быть внимательным и вежливым. Устроили голосование. Вариант "ехать" получил большинство голосов, и все начали планировать, где встретятся, как пойдут и прочие детали. Диман не участвовал в общем обсуждении, он всегда плыл по течению. Когда все решили и обо всем договорились, назначили крайний срок, до которого нужно было собрать деньги. Диман знал, что мать будет рада дать денег на это мероприятие, ведь он понимал, что ей хотелось бы, чтобы он был таким – интеллигентным, начитанным, культурным, а не таким, каким был он – курящим, матерящимся, дерущимся. Он ничего не мог с собой сделать, но считал, что поход в театр зачтется за попытку исправиться.       К театру он пришел отдельно. Не хотел идти вместе с классом, потому что пришлось бы слушать чужие сплетни, глупые разговоры и смотреть на девчачьи потуги завлечь его внимание. Диман шел по улице, слушал шум проезжающих мимо машин, редкие голоса птиц, голоса людей в отдалении. Иногда он ходил без наушников, чтобы послушать мир вокруг. Ему нравилось слушать пение птиц, шум листвы, шуршание колес. Нравилось вырывать отрывки фраз из чужих разговоров. Вот стоят несколько человек: мужчина средних лет, две пожилые женщины и дама помоложе. Они прощаются, собираются расходиться, одна из бабулек говорит другой, уходящей с мужчиной: – Идите с Богом, а мы с Наташей!       Из сотен обрывков Диману очень нравился именно этот, он его всегда смешил и поднимал настроение. Были и другие фразы. Иногда он запоминал целые разговоры. Самым лучшим из них был телефонный разговор женщины, ехавшей с ним в одном автобусе. Она рассказывала кому-то, какой холодильник нужно покупать и где его искать, а потом начала объяснять, почему не стоит покупать ничего в Эльдорадо: – У меня сосед с ними судился два года! Судился, судился и помер, проиграл, – кричала она в трубку на весь автобус.       После того, как постановка закончилась, Диман не мог прийти в себя. Ему казалось, что он куда-то перенёсся своим сознанием, что он не здесь, что все вокруг ему снится. Мир вокруг изменился до неузнаваемости, Диману чудилось, будто он в лесу, отбился от группы туристов, потерял компас, воду и способность кричать, никто его никогда не найдёт и сам он не спасётся. Он не понимал, что с ним происходит, почему все так поменялось, куда делись все прошлые мысли и чувства. Он видел все вокруг, в то же время ничего не видя, слышал и не слышал. Парень не ощущал своего тела, оно было ему чужим, ему хотелось взлететь и парить высоко-высоко в небе, над облаками, чувствуя ветер, колючий и холодный, хотелось сделать глоток воды, освежающий и бодрящий, чтобы все встало на свои места. Каким-то шестым чувством он ощущал, что так, как было раньше, уже не будет.       Анна Викторовна спрашивала учеников, понравилось ли им, и когда очередь дошла до Димана, он не знал, что говорить. Понравилось ли ему? Как он оценит свои ощущения? Что он думает о постановке? Он не мог ответить, не мог говорить. Анна Викторовна поняла это и тихонько отошла от него, легко и незаметно улыбнувшись. Определенно, все пошло не так с самого начала.       Мать спросила его, как все прошло. Он тяжело вздохнул и прошел мимо, сказав, что не может описать словами.       Женщина покачала головой, но тоже поняла.       Всю ночь Диман думал. Но впервые думал не о жизни, а о театре. Думал о том, как все это было, вспоминал каждую деталь – костюмы актеров, их жесты, восклицания, декорации, освещение. Вспоминал и то, как с силой отдавил ногу своему однокласснику, что мешал ему, но сразу же заткнулся, стоило Диману приложить усилия.       Он не мог заснуть. В шесть утра прозвонил будильник. В школу пришел невыспавшийся, но разобравшийся.       Через пару дней на литературе он слушал Анну Викторовну уже не рассеянно, а внимательно, с каждым словом все больше и больше погружаясь в ее рассказ. Всё-таки она интересно говорила, приводя различные примеры и интересные факты. Диман даже записал некоторые вещи, которые особенно ему понравились, хотя сам не знал, зачем. И в конце урока Анна Викторовна позвала его. – Что ты писал, Дима? – Она говорила мягко, и голос ее оказался довольно приятным. – Да так, – он отмахнулся и почувствовал, что начинает краснеть под усталым взглядом учительницы. – Я просто интересуюсь, если не хочешь – не говори, – она чуть-чуть приподняла уголки губ, – но мне показалось, будто ты... – Будто я? – Будто ты стал интересоваться литературой. Театр так сильно повлиял на тебя?       Диман не знал, что на это ответить. Он подумал, что она видит его насквозь, что ее глаза непонятного цвета обладают особой магией, что она читает его мысли, что она подглядела за ним, что она... – Не знаю, может быть. – Что ж, наверное, стоит ещё раз туда сходить, чтобы удостовериться? – Только если с вами, – ответил Диман через пару минут молчания.       Анна Викторовна отвела взгляд, немного смутившись. Диман сам испугался того, что сказал. – Ну, может быть. Мне бы тоже не помешало туда сходить, – не очень уверенно говорила учительница, а Диман чувствовал, как отлегает от сердца, хотя понятия не имел, почему.       Они встретились в парке недалеко от театра. Шли молча, Диман разглядывал прохожих, иногда взгляд сам переходил на Анну Викторовну, но он не придавал этому значения. Учительница иногда останавливалась, чтобы поправить берет. Диман заметил, что она с распущенными волосами и что они очень красивые. Анна Викторовна была совершенно прозрачная: бледное лицо, незаметные брови, ноль макияжа, очки на маленьком носу, светло-рыжие волосы. Только сейчас Диман увидел, что они длиной ниже бедра, что волнами струятся по спине учительницы, да и сама она совсем молодая с такой прической. Он не успел подумать, прежде чем спросил: – Сколько вам лет?       Учительница удивлённо посмотрела на него, будто не понимая вопрос, а потом тихо ответила: – Почти двадцать три. А что? – Ничего, просто интересно.       И они снова замолчали.       Она была одета в клетчатое пальто по фигуре, и, когда в гардеробе он помогал ей его снять, он заметил, что она очень худая, даже тоненькая, особенно по сравнению с ним, высоким и плечистым. Диман аккуратно снял с ее узких плеч пальто, стараясь не трогать эти самые плечи, будто они были хрустальными, а он боялся разбить их своими огромными ручищами.       В этот раз он не знал, куда ему смотреть: на сцену или на Анну Викторовну. Точнее, он знал, что хочет смотреть на нее, но пытался смотреть на сцену, на актеров. Мысленно Диман обматерил и себя, и театр, и все на свете, все, кроме Анны Викторовны. Ее нельзя трогать, она ни в чем не виновата. "Она не виновата, что ты сходишь с ума", – Диман думал, что он чокнутый, что мир тоже чокнутый, что никто этого не замечает, но нужно что-то делать. Он не помнил, как досидел до конца спектакля, помнил лишь то, что сердце пропустило удар, когда он в кульминационный момент повернулся посмотреть на Анну Викторовну и увидел ее лицо, поднятые брови, приоткрытый рот и волосы, ниспадающие по плечам. "Боже мой, боже мой", – твердил про себя Диман, – "Боже мой!"       Он проводил ее домой. На улице было темно, когда они вышли из театра, и она долго и упорно отказывалась, но он убедил ее, что темнота – прикрытие для преступников, что без него она не сможет сама дойти. Как оказалось, жила она достаточно далеко, что его почему-то порадовало, но признавать этого он не захотел. Диман шел рядом с ней, ветер поднимал ее волосы, и они касались его щеки. "Мягкие", – думал парень. "Боже, о чем ты думаешь", – думал парень.       Он не знал, зачем он это сделал. Просто какой-то необъяснимый порыв заставил его пойти вместе с ней. Было уже поздно, но он видел ее лицо в свете фонарей и фар проезжавших мимо машин. Она шла, задумавшись о чем-то своем, а он пытался не думать о ней. Он проводил ее до подъезда. Она открыла дверь и, уже заходя, обернулась и сказала: – Спасибо тебе. – И закрыла дверь за собой.       Он стоял перед этой самой дверью минут десять, а потом, закурив, пошел в обратную сторону, домой.       Ночью ему снился дивный сон. Он пришел в школу, а там, в кабинете литературы, стояла Анна Викторовна, с распущенными волосами, в белом платье, и улыбалась. Он подошёл к ней, она протянула ему руку, и он взял ее. Аккуратно сжал тоненькие пальчики в своих больших мозолистых руках, легонько потянул на себя, и вот она стоит совсем-совсем близко, почти вплотную, и он чувствует, как она дышит. Он сказал ей: "Анна Викторовна!", а она засмеялась и ответила: "Какая же я тебе Анна Викторовна? Для тебя я Аня". И тогда уже засмеялся он, а в груди разлилось тепло, и он сделал шаг в сторону вместе с Аней, и они медленно пошли по кругу, а вокруг парты и стулья превращались в подсолнухи, портреты писателей на стене становились тонкими берёзками вдалеке, а лампы на потолке вдруг стали солнцем, жарким июльским солнцем. И под этим солнцем он разглядел веснушки на ее плечах и руках, обвивающих уже его шею. Волосы развевались теплым ветром, нежный шепот ласкал слух, и вот уже мягкие губы прикоснулись к его собственным. Он чувствовал что-то такое, чего не мог ещё понять, но ему нравилось это чувство, нравилось ощущать ее рядом с собой, и он закрыл глаза. Открыл их уже в своей комнате, не понимая, что произошло. А когда понял, почувствовал стыд, но где-то в подсознании хотел, чтобы это было явью.       В школе Диман не мог смотреть на Анну Викторовну, ему все казалось, что она каким-то образом узнала о его сне и рассказала всем. Он один раз кинул взгляд на нее и, сразу же покраснев, отвел. На остальных уроках, чтобы не думать об этом, Диман усердно занимался, слушал учителей и писал так много, как никогда не писал.       В конце дня, когда он зачем-то зашёл в свой класс, в проходе столкнулся с Анной Викторовной. Она врезалась в него, выставив вперёд свои маленькие ладошки, а он не мог сдвинуться с места и так и стоял скалой в дверном проёме. – Дима, все в порядке?       Она смотрела снизу вверх, он видел отблески света на ее очках и светлые глаза под ними. И ничего не мог с собой сделать. – Мне кажется, театр странно влияет на тебя. "Да, Аня, очень странно", – подумал Диман, сказав вслух: – Извините.       В следующий раз он пошел в театр один. Даже особо не выбирал, просто купил билет на вечер случайного дня и пришел. В третий раз он был здесь, и в третий раз все было новым. Один он мог подумать о своем. Диман смотрел на сцену, внимательно следил за действиями актеров, но мыслями был не здесь, а там, на поле подсолнухов в июльском дне. Он пытался забыть этот сон, но он постоянно лез в голову, стоило подумать об Анне Викторовне. А думал он о ней постоянно.       В этот раз он попал на какую-то комедию, поэтому в особо смешные моменты позволял себе улыбнуться. Всё-таки чудесная вещь, театр!       Дома мать решила сменить занавески. Когда он пришел, она сидела за швейной машинкой и шила новые, лёгкие, с тонким узором из цветов. Она даже не подняла головы на его "Привет", полностью погруженная в работу. Диман про себя отметил, что мать не выглядит больной и уставшей, когда шьёт, и пошел в свою комнату. Там он лег, не раздеваясь, на кровать и долго смотрел в потолок, впервые за все время не думая ни о чем.       Заснул он быстро, но снилось ему что-то ужасное, тяжёлое, из чего он не мог выпутаться, будто рыба, заплывшая в сети. Проснулся с тяжёлой головой, в плохом настроении, пошел в школу, даже не позавтракав.       Но стоило Анне Викторовне подойти к нему, вся чернота, навалившаяся на него, моментально спала, а он остался сидеть, растерянный и удивленный. Учительница стояла рядом с партой, где он сидел, последний из всего класса, уже ушедшего по домам. Она участливо смотрела на него, а он хотел что-то сказать ей, но то ли не мог, то ли боялся. И его будто прорвало. Он говорил о том, что не любит ничего, что все его достало, что в театре вся жизнь перевернулась, что он чувствует себя одиноким и потерянным, что хочет найти, ради чего жить. Она слушала молча, сидела напротив, поставив подбородок на руку, согнутую в локте, и иногда качала головой, поражаясь его мыслям. Когда он закончил, почувствовал, что сил больше нет, что он все отдал Анне Викторовне вместе с этими откровениями. Диман вдруг подумал, что зря он ей все это выдал, но учительница, будто прочитав мысли, сказала: – Не бойся, – она слегка улыбнулась ему, а он чуть не задохнулся, – иногда стоит сказать все вслух, чтобы оно не ело изнутри.       Через несколько дней они снова пошли в театр. Потом ещё, ещё, ещё. Диману нравилось туда ходить, гардеробщица уже узнавала его и каждый раз спрашивала: "Как настроеньице-то?".       Так пролетало время. Диман учился на "четыре" и "пять", на литературе беседовал с Анной Викторовной, разговаривал с одноклассниками, давая ложную надежду девчонкам, дома помогал матери без чувства долга, замечая, что с каждым днём она оживает: выходит гулять, самостоятельно ходит в магазин, даже записалась на курсы йоги, обосновав тем, что ей нужно разрабатывать спину. Диману нравилась его новая жизнь. Нравилось хорошо учиться, нравилось быть в центре внимания, нравилось, что мать не выглядит как тень, нравилось, что они стали ближе с Анной Викторовной. Не кривя душой он мог признаться себе, что и сама Анна Викторовна ему, в принципе, нравится. По дороге в театр они уже не молчали, а разговаривали на разные темы. Он рассказал ей о Боге и Наташе, о соседе, что так и не отсудил у Эльдорадо новый холодильник, о полуголом старике, что и зиму, и лето ходит босиком, в одних лишь шортах. Анна Викторовна хохотала над его историями, а сердце Димана скакало в бешеном ритме, и он все вспоминал, вспоминал, вспоминал...       В этот раз Анна Викторовна предложила сходить на "Бедные люди". Диман не был привередлив, поэтому согласился. Они встретились в том самом парке, не торопясь пошли к театру. Анна Викторовна была одета в светло-коричневое пальто, аккуратные ботиночки, волосы были собраны в рыбий хвост. Диман думал, что ей нужен кавалер в смокинге, а не школьник в куртке адидас и в рваных джинсах, но у него не было другой одежды, да и не считал он, что нужно обязательно хорохориться для похода в театр. Анна Викторовна шла так, будто вокруг были как минимум цветы и газон, а не лужи и грязные сугробы. Диман шел на пару шагов позади, но не потому, что ему хотелось смотреть на нее, а потому, что дорожка была не такая широкая, да и лужи кругом, удобнее идти друг за другом.       В театре у него дрожали руки, когда он брал ее пальто. Он не очень понимал, что с ним не так, но чувствовал, что что-то произойдет.       Они сели на соседние кресла, Анна Викторовна была слева, он мог дотронуться своим локтем до ее, но не стал.       Через какое-то время Диман почувствовал какое-то тепло на своей руке. Он тихонько скосил глаза и увидел, что Анна Викторовна сжала его руку, нечаянно, в порыве чувств, переполняющих ее. Диман затаил дыхание и аккуратно перевернул руку, переплетая свои пальцы с ее. Она чуть дернулась, но руку убирать не стала. Так они и сидели до самого конца, держась за руки.       Но потом, в гардеробе, Анна Викторовна отводила взгляд и покраснела, когда он протянул ей пальто. Диману было неловко, но в то же время он, кажется, был счастлив. Они пошли через парк, медленно и молча. Диман старался не улыбаться, но выходило плохо.       Ночью ему снова снилась Анна Викторовна. В этом сне она сидела на качелях, увитых плющом, а в волосах ее были цветы, белые, розовые, персиковые. Она смотрела на него и звала его шепотом: "Дима, иди сюда, иди ко мне". И он шел к ней, но она будто отдалялась с каждым его шагом. И когда он всё-таки подошёл к ней, протянул руку, чтобы дотронуться до нее, то проснулся.       На следующий день она не смотрела на него, не разговаривала с ним и всячески делала вид, будто его не существует. Диман понимал, что он как-то неправильно поступил, но все казалось ему правильным, даже тот первый сон. Анна Викторовна за весь день лишь сухо поздоровалась с ним. Диман не особо парился насчёт этого. Он пошел на тренировку, вымотанный вернулся домой и заснул, не думая ни о чем.       Но и на следующий день Анна Викторовна не смотрела в его сторону, и на следующий, и на следующий. Тогда Диман понял, что все пошло к чертям, что исправить он не может ничего. Он впервые не пошел на тренировку, сказав, что матери срочно нужно, чтобы он пришел пораньше. Пацаны его поняли, пообещали передать тренеру, а Диман поплелся домой.       Там его встретила мать, пришедшая со своей йоги. Она долго смотрела на него, а потом спросила: – Дима, что с тобой происходит?       И он не выдержал, рассказал ей все. И про театр, и про сны, и про то, как ему плохо без Анны Викторовны. Мать слушала, хмуря брови, и он думал, что она начнет ругаться, мол, втюхался в тётку, в училку. Но мать молчала. Диман уже начал нервничать, как она положила свою руку поверх его и сказала, что все в порядке. Что такое бывает, что это вообще не зависит от возраста и социальной роли, что ему повезло с тем, что он нашел в себе такое чувство. Диман слушал и ему хотелось плакать, но он держался из последних сил, пока говорила мать. А она говорила много и долго. Они просидели до глубокой ночи, потом он ее обнял и пошел спать. Утро вечера мудренее.       Он долго думал об этом. Размышлял, стоит ли ему это делать или нет. В итоге решил, что стоит. Что, если не попробует, потеряет единственный шанс все выяснить. Долго собирался с духом, настраивался полчаса перед выходом, а потом побежал по улице до самого ее дома. Там он остановился у подъезда. Диман помнил, какая у нее квартира, но все равно долго стоял перед домофоном, глядя на потертое "46" на кнопке. Он решил: "Досчитаю до трёх. Когда будет три – нажму. Раз, два", – он нажал на кнопку и только потом уже сказал, – "три".       Но судьба ему благоволила – из подъезда почти сразу вышел мужчина, придержав за которым дверь, Диман бросился внутрь. Побежал по лестнице на третий этаж, остановился перед заветной дверью. Потом запоздало подумал, что время позднее, и она уже, скорее всего, спит. Но все же постучал.       Она открыла через какое-то время, с двумя длинными косами, ниспадающими на тонкую ткань ночной сорочки. У Димана из головы сразу вылетели все слова, что он хотел ей сказать, стоило ему увидеть ее оголённые плечи и голые коленки, торчащие из-под сорочки. Анна Викторовна ойкнула и отступила за дверь, а Диман все стоял на пороге, не в силах отвести взгляд. Она воскликнула "Дима!", спросила его, что он здесь делает в такое время, а он все стоял и стоял. Потом очнулся, схватил ее в охапку, прижал к себе и поцеловал. Анна Викторовна сначала пыталась вырваться, колотила его маленькими кулачками по плечам, но потом успокоилась и ответила. Диман ногой захлопнул дверь, не отрываясь от Анны Викторовны. Потом он отпрянул, а она, покрасневшая, испуганная, тяжело задышала и заикаясь спросила, что он делает. А он сам не знал, что делает. Он шел сюда поговорить, но все полетело к чертям собачьим, когда он увидел ее такую, домашнюю, незащищённую. И сразу захотелось быть рядом и защищать. – Анна Викторовна, я вас люблю.       Учительница широко распахнула глаза и ахнула, прикрыв рот ладонью. – Боже, Дима, что ты говоришь? – Анна Викторовна, я говорю, что люблю вас.       Диман смотрел на нее и медленно осознавал, что ему нужно ловить шанс, пока она не сделала чего-то такого, после чего не будет ему уже пути сюда. Он вдруг, неожиданно для себя, начал говорить. Просил не прогонять его, просил выслушать, говорил о своих чувствах и как ему было плохо без нее эту злосчастную неделю. А Анна Викторовна стояла напротив, и слезы текли по ее лицу. Она вдруг закачала головой и сквозь рыдания начала бормотать, что так нельзя, что это неправильно, что она учительница, а он ученик, но руки ее каким-то образом оказались у него на шее, а сама она уже прижалась к нему, и Диман обнимал ее и целовал куда-то в шею, шепча, что все это чушь, что это все неважно. В полумраке прихожей он, не отрываясь от своей Анечки, скинул с себя куртку, ботинки и потянул ее вглубь квартиры. Она льнула к нему, плакала и смеялась, пальцы переплетались, голоса затихали.       Утром она проснулась, и что-то тяжёлое лежало на ней, придавливая к кровати. Она повернула голову и увидела копну черных кудрей, длинные ресницы, а тяжёлая рука Димы обнимала ее за талию, прижимая к себе. Анна Викторовна вспомнила ночь, вспомнила, как к ней ввалился ее любимый ученик, вспомнила, что он говорил ей, и покраснела, чувствуя горячую краску на лице. Долго думая, вылезать из кровати или нет, она решила: "Будь, что будет", и придвинулась к Диме поближе.