finis vitae, sed non amoris

У Олега в одном кармане пригоршня деревянных плашек с выжженными на полированной поверхности рунами, за пазухой — стопка Таро, а во втором кармане — кости. Еще лет пять назад он бы знатно взоржал, если бы ему сказали, что он поверит в бабкины сказки про дар и будет совать Ромке в руки эти самые кости и навязчиво упрашивать бросить. И что будет, будто от нечего делать, раскладывать руны, как доминошки, и орудовать магическими картами с очень, кстати, стильными рисунками, как детскими карточками для пасьянса. Рома, к слову, ржет и спрашивает заботливо, бухал ли Олег сегодня, но кости бросает. Выпадают всегда тройки, и Савченко, держа в голове мысль о том, на что бросали, ебет мозги сам себе, пытаясь понять, как трактовать тройки. Третье ноль третье? Шестое-хуй-пойми-какое? Так себе, конечно, гадание. Олег не знал точную дату, но точно знал одно — осталось Роме совсем недолго. Олег это давно знал, с самого дня знакомства. В буквальном смысле. Когда Олег встречает его в первый раз, его долго и муторно тошнит прямо с чужого балкона, прямо под чужие окна, прямо на красивые клумбы с какими-то пионами или хер его знает, заботливо высаженными какой-нибудь бабулей, которой больше всех надо. Его выворачивает долго, до хрипов, кашля и судорог, одним бухлом и желчью с прожилками крови, потому что в желудке у него ровным счетом огромное нихуя, кроме дешевого паленого вискаря. Когда Олег видит его впервые, тонкий, сладковатый, но до невозможного отвратительный запах гнильцы так сильно ударяет по обонятельным рецепторам, что бедный желудок рефлекторно сжимается, и Савченко приходится пихнуть свой стакан кому-то в руки. Ну, а дальше балкон и привкус горечи на губах под охуительно восхитительным звездным небом. Когда Олег видит его, Рому, тогдашнего незнакомца, впервые, то знает точно — долго Сащеко не протянет. И дело не в точках на сливочной коже на сгибах локтей, и не в лопнувших капиллярах в носу и капельках крови на припорошенном белым деревянном низком столике. Дело в запахе. Чем он сильнее, тем смерть ближе. Так, кажется, учила бабуля юного, глупенького и напуганного Олежку, когда, как она говорила, время пришло. Родители в один голос звали это даром, Олег же до нынешнего времени считал это той еще ебаниной, хоть иногда и забавной. Ну, типа, это распространялось не только на всю эту хуйню с миром мертвых, а и на прочие приятные бонусы, типа того, что Олег мог узнать, какие трусики сегодня с утра нацепила девчонка, которую он клеит, и надела ли вообще, мог узнать, спросят ли его на лекции и какой билет ему попадется на экзамене. Остальное, в принципе, было до пизды, в общем-то. И Олег даже довольно-таки хорошо умел справляться со всякими там запашками и вещими снами. До нынешнего дня. — От тебя мертвечиной тащит за километр. А я, кстати, Олег, — он вытирает губы, все еще отдающие желчью, и протягивает незнакомцу бокал с каким-то пойлом. Так себе фразочка для знакомства, но телок Олег клеить умеет, как профи, а вот парней как-то не доводилось. Тот же в ответ улыбается так, что у Савченко на мгновение снова схватывает все внутри и холодеют ноги, и ему даже кажется, что незнакомец с челкой (привет, две тыщи седьмой!) такой же, как и он, и все знает. — Это звучит как комплимент, братан. Рома, — он забирает бокал и кивает в знак благодарности, продолжая улыбаться. Олег тянет ладонь для рукопожатия, и когда соприкасается с Ромой кожей, перед глазами вспыхивают картины чего-то, ощущающегося как конец света. С тех пор Олегу еженощно снятся кошмары, картины глобальных катастроф и мелких происшествий, смерти близких и не очень. Контролировать уже не выходит, и Савченко догадывается, почему. Рома совсем не такой как он, абсолютно другой. Рома в принципе не такой, как все. За ним тянется шлейф лилейеного запаха разложения, в его голосе шепот тысячи мертвых душ, а в глубине потускневших с момента первой встречи липко-голубых радужек все тайны мироздания. Олег знает — кошмары останутся с ним, пока Рома спит у него под боком, пока Рома шепчет ему на ухо свои истории, пока касается его лица ладонями, пока касается губами губ. Отказаться от этого в принципе не возможно. Приходится искать компромиссы. Компромисс, внезапно, оказывается в том, чтобы делиться. Просыпаясь ночью в ледяном поту и мелких мурашках, Олег пишет в блокнот даты и места, прямо поверх старых записей, а потом тащит Рому посмотреть на шоу. Пожары в супермаркетах, взрыв баллона с пропаном в жилом доме, обвалившаяся крыша на заправке, падение самолета прямо перед взлетной полосой. Он показывает Роме все, что сам видел во снах, как запись фильма, держит его за влажную от волнения ладонь, дергает за рукав плаща, заглядывает горящими глазами в его, и все спрашивает, мол, видишь? Видишь? Единственное, что раз за разом спрашивает Рома, умер ли кто-то. И Олег отвечает, что да. И тогда Рома хмыкает, закуривая, и говорит: «Жаль, не мы с тобой». Савченко немного жутко, до него доносится запах горелого мяса и крики из горящей, как поленце, панельной девятиэтажки, а Сащеко выглядит, как мрачный жнец, который пришел по души погибших. Олегу стыдно — ведь привел-то его он. Тем не менее, чужие смерти пугают его куда меньше, чем неизвестно когда намечающаяся смерть Ромы. Он кидает набившие оскомину кости, раскладывает карты и высыпает руны из мешочка, но каждый раз что-то идет не так. На три точки на костях он уже злится, колода Таро всегда оказывается неполной, стоит ему только собраться погадать (и слово-то какое ебаное, прям отдает цирком и каналом ТВ3), а дощечки с рунами всегда падают на ребра, как одно. Савченко матерится и добавляет в свою жизнь еще больше этой бесоебщины, начиная жечь черные свечки, читать и петь заговоры со старых пожелтевших страниц книг, капать кровью и воском, но без толку. Олегу так отчаянно хочется знать, когда Рома умрет, что он забывает на мгновение, что он жив сейчас. Ему хочется знать и подготовиться, чтобы это не было ударом поддых, пока не доходит, со скрипом и большим опозданием, что лучше бы запоминать его живым, чем ждать его мертвецом. С четверга на пятницу Олегу снится вой сирены, звон ампул (он даже запах медикаментов чувствует), широкие взбухшие борозды сине-фиолетовых вен и закатившиеся глазные яблоки. Он просыпается резко, как всегда, будто брошенный в ледяную воду, а простынь под ним насквозь сырая от пота по форме его тела. Он меняет футболку на чистую и сухую, курит на балконе долго-долго, пока не синеют губы и не леденеет кончик носа, и злится — дату он не увидел. Он злится весь день: громко долбит ложкой по стенкам чашки, размешивая несуществующий сахар на дне, волком глядит на Рому, следит за каждым движением, натурально пасет его и чуть ли не вырывает телефон из рук. Роме похуй, он олеговой злости не боится, только ржет, что, мол, тебе, Олеж, только бигуди, халата и скалки в руках для полноты картины не хватает. Тот лишь вскидывает обе руки, демонстрируя средние пальцы, и уходит из кухни. Савченко агрессивно и увлеченно сжимает в руках джойстик, когда Рома валится к нему под бок, лезет, как назойливый ласковый пес. У него влажная и горячая шея, шалые зрачки и сухие, царапающие кожу, губы. Олег выдыхает, прикрывая глаза: вот когда, сука, успел? Рома тычется носом ему в ключицу и жарко шепчет на ухо, что видел ебанутый сон: мол, снится ему река, широкая, быстрая, а он на ее берегу оступается и тонет, а вода — черная-черная, вязкая, будто грязь. Олег еле дышит и мысленно добавляет в копилку приближающегося начала конца еще плюс один. Там уже много скопилось. Вот Рома, каждый божий день гоняющий кошку, которая вдруг ебанулась в край и совершенно охуевшим образом спит на столе, и «вот была же, блять, нормальная, ну что ты за чудовище!» Вот Рома дергается в полной тишине, и матерится, мол Олеж, ну заебал меня звать, хули тебе? Олегу остается только бессильно наблюдать. Он так и не знает даты, но всем нутром, спинным мозгом чует, что часики свое уже оттикали и вот-вот остановятся. Душными летними ночами он буквально задыхается от запаха гнили, которым пропитывается, кажется, все вокруг все больше и больше, который забивается в нос и тянется за Сащеко. В одну из таких ночей, когда Олега вновь начинает подташнивать, он не выдерживает и плачет навзрыд, как малолетка из-за двойки по биологии, как маленький ребенок, которому не дали сладости. Он набирает Роме, и первые минут пять молчит (читай: всхлипывает и шмыгает носом) в трубку. Сащеко терпеливо ждет, а когда хлюпанье на том конце провода затихает, спрашивает, какого хуя случилось. Олег молчит, язык будто бы присыхает к нёбу и губы слипаются. «Ты скоро умрешь», — говорит он резко и отрывисто. А Рома стреляет в ответ коротким и совершенно серьезным «Я знаю». Следующее «Я люблю тебя» из его уст взрывается у Олега экспансивной пулей в области сердца; последнее пропускает удар. «Я тебя люблю», — он тоже жмет на воображаемый курок. Пули мимо не пролетают. Они почти не говорят, изредка бросаются фразами и слушают дыхание друг друга в трубке, встречают в разных локациях одинаково горящий гранатами рассвет, одновременно, заглушая друг друга, запоздало желают доброй ночи, и Савченко знает точно — это последнее, что он слышит. Он забывается беспокойным сном, зажимая в руке телефон, и ему снятся мокрые свежие доски и сырая земля. Число тридцать вспыхивает и выгорает в подкорке и на внутренней стороне век. Олег просыпается ближе к вечеру. На календаре двадцать девятое.