Женщина-Воин

Под солнцем — Ви — есть мужчины и есть женщины. А есть люди, которые по воле Вакан Танки, Великого и Таинственного, родились с двумя душами в одном теле — мужской душой и женской. Если эти две души помещались в теле мужчины, он носил женскую одежду и женские украшения, занимаясь теми ремёслами, которые испокон веку полагались женщинам: разделывал туши добытых охотниками зверей, дубил шкуры, шил из них одежду и украшал её бисером. Он не подходил к мустангам, не брал в руки ни копья, ни ружья. Две души в мужском теле — это священный дар Вакан Танки и Вечной Женщины. Но люди с двумя душами были наделены ещё одним особым даром — они могли предвидеть будущее. Даже вожди и шаманы шли испрашивать у них совета и помощи. Две души в женском теле встречались гораздо реже. Жизнь индейского воина была исполнена тягот, и Вакан Танка, даруя вторую, мужскую, душу женщине, тем самым жестоко испытывал её. Женская плоть хрупка. У женщины тонкие кости, маленькие руки. Мужчина вынослив, как бизон. Его удел — битва. Он идёт на битву, как это делает бизон, защищая свою самку и детёнышей. Удел женщины — искать защиты у мужчины: отца, мужа, брата, сына. Но иногда среди лакота рождались женщины с душой воина, которые преодолевали всё. * * * Ванаги раньше носила иное имя — Махпе, Листва. Носила вместе с женской одеждой — платьем из замши, расшитым цветным бисером и иглами дикобраза. Платье это расшивала ей мать, она же заплетала дочери её иссиня-чёрные волосы в две длинные косы, перехватывая пёстрой налобной повязкой. Мать дарила Махпе кукол из бересты и обожжённой глины в таких же шитых бисером платьицах. Посылала Махпе нянчить соседских крикливых младенцев. Вечная Женщина не послала матери Махпе собственных младших детей. Но Махпе не хотела играть с куклами и нянчить младенцев, как это делали другие девочки-лакота. Она хотела играть с мальчишками, которые не носили платьев, а в одних набедренных повязках и легинсах боролись друг с другом, стреляли из луков и метали в цель копья на лугу у реки. Она всегда с завистью смотрела на них, пока наконец не решилась поступить так, как давно намеревалась. Махпе была рослой и длинноногой, с крепким, как сыромятный ремень, гибким и лёгким телом. Она ничего и никого не боялась. — С кем из вас мне схватиться, чтобы вы приняли меня к себе? — звонко крикнула она, подойдя к мальчишкам. Те повернулись к ней, опустив свои луки. Никто из них не засмеялся. Они, как и Махпе, знали обычаи лакота. Если мальчик, перешагнувший порог детства и вступивший в отрочество, выбирал женскую участь, он надевал женское платье и приходил играть с девчонками. Если девочка, ещё не уронившая первую женскую кровь, выбирала участь воина, она приходила к мальчишкам, чтобы сразиться с самым сильным из них. Анункасан, Орёл, шагнул вперёд. Ему сравнялось тринадцать зим, и он обрёл своё имя этой весной в Чёрных Холмах, когда голодал там и молил Вакан Танку о видении духа-покровителя. Он был на полголовы выше Махпе и, конечно же, шире в плечах и в кости. В его тёмных глазах не было ни вызова, ни насмешки. Он смотрел на Махпе с тревогой. — Ты вправду этого хочешь? — вполголоса спросил он, приблизившись к ней. Махпе гордо кивнула. Бронзовое тело Анункасана прикрывала лишь набедренная повязка. Это упрощало для него схватку: пальцы противника скользили по голой коже. Махпе подумала и потянула вверх подол своего замшевого платья, чтобы, как и мальчишки, остаться в одной набедренной повязке. Грудь у неё едва-едва начала набухать. Анункасан был сильным, куда сильнее Махпе, но опрокинуть её на траву ему так и не удалось. И Махпе, несмотря на боевой азарт, кипевший в крови, догадалась, почему: он берёг её, девчонку, берёг инстинктивно, как волк оберегает волчицу. Но Махпе не нуждалась в снисхождении. Она хотела драться на равных с ним! Вспыхнув от гнева, она вцепилась зубами в его солёное от пота плечо и подсечкой швырнула наземь, торжествующе навалившись сверху. Остальные мальчишки возмущённо загалдели: — Нечестно! Но Анункасан поднялся с земли, едва Махпе разжала руки, и отрывисто бросил: — Она победила. Другие мальчишки не щадили Махпе, но ей это шло на пользу: она набиралась сил день ото дня и постепенно начала одолевать остальных в драках. Её мать плакала и ругалась, видя всё новые синяки и кровоподтёки на теле Махпе. После того, как с ней поговорил шаман, старый Уовогти, ругать дочь она перестала. Но в глазах её стыли боль и растерянность, когда она смотрела на Махпе. А Махпе была счастлива. Она до изнеможения тренировалась с копьём, луком и стрелами, объезжала жеребят-годовиков, и всегда, когда ей было особенно трудно или страшно, рядом с нею оказывался Анункасан. Он помог ей и на испытании Огнём. Когда Махпе выхватила из костра раскалённый уголь, чтобы потушить его собственной ладонью, он держал её за плечи, крепко сжимая. Его тёмные глаза глядели прямо в её расширившиеся от боли зрачки. Тошнотворно запахло палёным, кожа на ладони Махпе покрылась волдырями. Но Махпе удержалась на грани обморока, гордо уставившись в суровое лицо Анункасана, хотя руку потом пришлось долго залечивать. Так прошли лето, осень, зима и весна. Махпе ещё больше вытянулась, её груди налились, словно весенние бутоны, а бёдра плавно округлились. Но ей не нужны были эти перемены. Она не хотела становиться женщиной, ложиться с воином, чтобы принять в себя его семя, растить и вскармливать его детей. Она сама хотела быть воином. Биться с врагами-васичу, кавалеристами в синих мундирах, оттеснявшими племя лакота всё дальше к Паха Сапа, Чёрным Холмам. Она хотела скакать верхом наперегонки с ветром, смело и по праву высказывать свои мысли на Совете племени. Она могла переменить своё решение до Пляски Солнца, которая приходилась на дни летнего солнцестояния. До того, как принесёт Ви — солнцу — жертву крови. Воины лакота приносили жертву солнцу, чтобы Ви стало свидетелем их клятвы. Их перерождения. Они просили у солнца того, что не могли получить обычным путём. Все те, кто хотел испытать себя, приходили к Ви Чан, Дереву Жизни, установленному в центре священного круга. И когда Ви подымалось в зенит, шаман проделывал в их телах отверстия жертвенным ножом, а они пели Песню Солнца. Потом в эти отверстия продевались сыромятные ремни, чтобы воин, кружась в танце вокруг Ви Чан, обрывал их весом своего тела. Если же он не мог порвать ремни, кто-нибудь из его родных или друзей помогал ему освободиться, разрывая его собственную плоть. Махпе была готова к этому испытанию. Стоя вместе с двумя другими воинами у столба и глядя на подымающееся над прерией солнце, она бестрепетно сняла с себя набедренную и нагрудную повязки, легинсы и мокасины. Она осталась нагой, как в тот день, когда мать родила её. По собравшейся толпе прокатился тихий ропот. Матери Махпе не было среди людей, стоявших вокруг Ви Чан. Она лежала ничком в своей палатке, обливаясь слезами и сокрушаясь о судьбе своей дочери, избравшей путь воина. Махпе обвела взглядом круг собравшихся. Она точно знала, кто из них поддержит её, и не ошиблась. Анункасан выступил вперёд, обнажённый, как и она. И был с нею, когда священный жертвенный нож старика-шамана Уовогти пронзил её плоть с двух сторон над ключицами и её кровь закапала на каменистую землю. Он был с нею, когда Уовогти продел в свежие раны тонкие сыромятные ремни и прочным узлом привязал их концы к вершине Ви Чан. Анункасан был с Махпе все казавшиеся ей бесконечными часы, когда под гром боевых барабанов и свист костяных дудок воины плясали вокруг Ви Чан, а солнце стояло в зените. Когда Ви начало клониться к западу и стало из золотого багровым, Анункасан крепко взял Махпе за плечи, как тогда, во время испытания Огнём. А она, как тогда, молча посмотрела на него запавшими, мутными от боли глазами — с невольной надеждой. Его же взгляд был спокойным и твёрдым — даже тогда, когда он дёрнул её за плечи и ремни с отвратительным хрустом вырвались из её плоти. Солнце завертелось огненными кругами в ослепительно чёрном небе, но руки Анункасана подхватили Махпе, не дав ей коснуться земли. Так Махпе получила новое имя — Ванаги. Сильная. * * * Бледнолицые теснили лакота прочь с их земли, уничтожая, словно бизонов, многочисленные стада которых поредели, как листва осенью. Воины лакота сражались с отчаянной храбростью, но их было слишком мало, а бледнолицых — слишком много. Когда кавалеристы в синих мундирах окружили селение Ванаги, чтобы согнать уцелевших индейцев за колючую проволоку резервации, Ванаги сражалась бок о бок с Анункасаном. И пулю, предназначенную ей, он принял на себя, заслонив Ванаги своей широкой грудью. Он был гораздо выше неё, и пуля, которая раздробила бы ей плечо, угодила ему прямо под сердце. — Зачем ты это сделал? — простонала она, бросаясь на землю рядом с ним. — Зачем, зачем?! — Ты женщина, — ответил он, едва шевеля губами, на которых уже проступила кровавая пена. А вокруг грохотали ружья бледнолицых. — Я не женщина, я воин! — закричала Ванаги и ещё успела увидеть, как по окровавленным губам Анункасана скользнула улыбка. А потом голова его склонилась к плечу. Он вздохнул в последний раз и больше не дышал. Ванаги была воином, получив новое имя у Дерева Жизни, но слёзы хлынули по её щекам, когда она, как подобает женщине лакота, потерявшей мужчину, одним взмахом ножа срезала свои тяжёлые косы. И тем же ножом она несколько раз провела по щекам, чтобы кровь её, смешавшись со слезами, брызнула на тело Анункасана. И, совершив это, она схватила его ружьё. Ванаги отправилась к Бесконечному Небесному Огню чуть позже Анункасана, когда солдаты-кавалеристы расстреляли её в упор. Она счастливо улыбалась, умирая. Она точно знала, кто встретит её там.