Смысл

- Когда вы убили в первый раз? Психолог очень внимательно посмотрел на меня из-под своих очков-половинок и в его серых глазах я увидела странную искорку. Я была чем-то вроде вызова, сложным случаем. Мы начали терапию сравнительно недавно, всего месяц назад и из всех его пациентов я самая замкнутая, осторожная и неразговорчивая. Я подпёрла щёку пальцами правой руки, отвечая доктору не менее внимательным взглядом. На секунду мои тёмно-зелёные глаза и его, серые, встретились. - Это так важно? – слабо улыбнулась я. - По рассказам некоторых солдат, вы убили около двух сотен человек, - напомнил мне он, а я вздохнула. Эту песню он заводит каждый раз, когда я переступаю порог его кабинета в успокаивающих светло-коричневых тонах. - Это была война… - тихо ответила я. - Но вы продолжаете работать в спецназе. Вас отсылают на самые сложные и самоубийственные задания, однако вы всегда возвращаетесь… раненая и в крови, но живая. - Что вы от меня хотите, доктор? – спросила я с ноткой раздражения в голосе. - Откровения, - честно признался он. - Что ж… - произнесла я. – Моё первое убийство было в день начала войны. В пять утра, может, в пол шестого. Немцы ворвались в наш дом, выстрелили в отца, в живот, отпихнули меня и хотели… причинить вред матери. Каким-то образом в моей руке оказался нож, кажется, я схватила его со стола… я ударила им одного в шею. Два раза. А второму воткнула в глаз, - я усмехнулась. – Они, наверное, сами не ожидали такого от шестнадцатилетней девочки. Отца пришлось оставить… а мать… Мы бежали прочь от деревни, через лес и мама угодила ногой в медвежий капкан. Брызнула тёмно-красная кровь, выглядывала кость. Она кричала, чтобы я уходила… и я бросила её. Когда послышались голоса немцев, мне пришлось бежать. Наступило неловкое молчание. - Что вы чувствовали в момент убийства? – спокойно спросил доктор. Я опустила глаза в пол, на паркет и попыталась вспомнить. Ах да… - Ничего, - произнесла я одними губами. – Ни ярости, ни гнева или отчаянья. Лишь пустота и какая-то… неестественная тишина внутри, - я коснулась другой руки грудины. – Позже я поняла, что такое хладнокровие, это не совсем нормально, но именно оно помогло мне выжить. - Что было дальше? Некоторые источники говорят, что… вы пропали и около полугода о вас не было никаких вестей. - Зато немцы много чего слышали, - вновь улыбнулась я. Доктор не ответил, будто без слов повторяя свой вопрос. – Я бежала к другой деревне, что была к югу от моей. Через лес. Когда я пришла, то увидела, что все давно ушли. Мне удалось отыскать немного съестного и винтовку с парой патронов. Думала пойти за всеми, они явно шли вглубь страны, но… вспомнила, что там ведь много детей, старики, женщины… Я и сама не знаю, что дёрнуло меня тогда остаться, засесть на чердаке одного дома и в сумраке высматривать неприятеля. Была уже почти ночь, когда из подлеска показался разведчик. Я три раза промахнулась прежде, чем прострелила ему шею. - Вас поймали? – спросил психиатр. - Конечно, - усмехнулась я. – Пришлось изрядно… поваляться в ногах, чтобы меня оставили в живых. Этой же ночью, молодой командир этого батальона, кинул меня на кровать в каком-то из домов и изнасиловал, - я стала более серьёзной. - Он не проснулся на следующее утро, я перерезала ему горло его же ножом. Когда его нашли, всего в крови, было уже поздно и трое из их состава были мертвы, - вспоминая это, я зло нахмурилась, но потом взяла себя в руки. Опять молчание. Я посмотрела на доктора и заметила, что он слегка нервничает. - Вы боитесь меня? – улыбнулась я. - Мы здесь не для моего психологического анализа, - мягко напомнил мне психолог. - А, - вспомнила я. – Конечно. - Расскажете, что было дальше? - Ничего интересного, - заверила его я. - Две сотни, - вновь напомнил он. Я вздохнула, укусив нижнюю губу. - Когда в вас впервые появился зверь? Я задумалась. - Он был всегда, - ответила я. – И никуда не уходил. В течение недели я методично вырезала этих ублюдков. Я знала эти леса намного лучше, умела сливаться с окружающей средой и знала, что можно есть, а что нельзя. Только половина их батальона потравилась волчьей ягодой и грибами, что я подмешала в их обед. Закончив с этими ребятами, я переключилась на других. - Вас что-то останавливало? Может быть, мучила совесть или нечто подобное? Я не громко рассмеялась. - Совесть? – переспросила я и внезапно улыбка сошла с моего лица. – А где была ИХ совесть, когда они насиловали женщин? Где была ИХ совесть, когда они расстреливали мужчин и убивали маленьких детей? – я ударила кулаком по подлокотнику кресла. – Где же была ИХ совесть, когда людей отправляли в концлагеря и пытали?! Я так же быстро успокоилась, как и завелась. Доктор сидел с маской абсолютного спокойствия на лице. Я невольно ощутила себя лабораторной крысой, которую посадили в лабиринт и наблюдают, как же она выберется. - Но в чём-то вы правы, - тихо признала я, откинув голову назад. – Поначалу мне это ужасно нравилось. Этакое… приятное чувство власти, - я посмотрела на ладонь своей правой руки и накрыла ей лицо. – Наверное, как вы говорите, «зверь», появился тогда, когда на моих глазах произошло убийство. Во мне сломалась некая… стена, что сдерживала это чудовище. Оказалось, что людей убивать легко, они такие хрупкие существа… - Вы тоже человек, - сказал доктор, а я промолчала в ответ. - Вы поэтому ко мне пришли? – спросил психолог. – Потому что боитесь потерять человека внутри себя? Я не на долго задумалась. Война делает ужасное с людьми. Я, например, теперь знаю, как убить человека подручными средствами, такими, как вилка или обычная кружка. - Возможно, - кивнула я, выпрямляясь в кресле. - Вы по началу получали удовольствие от убийств, - напомнил доктор. – Что было потом? - Я не получала удовольствие, - возразила я, чуть нахмурившись. – Скорее чувствовала, что делаю что-то ужасное, но справедливое. Потом мне было жаль своих жертв, но не настолько, чтобы отпускать их. Я по-прежнему испытывала ненависть к захватчикам, но, впрочем, не мучила их перед смертью. Настал момент, когда чувства совсем заглушились, как в первый раз, и я перестала что-либо ощущать вовсе. - Вы вели партизанскую деятельность? - Скорее охотилась, - ответила я. – Конечно, меня пару раз ловили, - мой взгляд опустился на левую руку. – Даже палец отрезали, - моя правая бровь поползла вверх. – Но это меня не остановило. Каждый раз я сбегала и каждый раз немцы не досчитывались своих. Я старалась убивать тех, кто был выше по званию. - Как вы сошлись с русскими войсками? - Я и не сходилась, - пожала я плечами. – Я была там, где было партизанское движение, помогала, чем могла, но была сама по себе. Знаете, эти истории, про русских снайперов, которых немцы боялись, как огня? Меня никто не знал, мне не давали никаких прозвищ или страшных кличек. Я просто делала ту работу, чтобы была передо мной. Наступило молчание, которое доктор нарушил, спросив: - Что вы планируете делать? Будете дальше служить или хотите где-нибудь обосноваться? Я наклонилась вперёд, положив локти на колени и сцепив руки в замок. - Хочу отомстить, - спокойно и тихо сказала я. - Кому? – осторожно спросил психолог. - Семь лет назад я была в Крымских горах и там помогала одному маленькому отряду партизан. Мальчишки. Молодые ещё, им было, наверное, по пятнадцать-шестнадцать. Их стоянка была около одной деревушки, жители которой подкармливали их, словно бездомных котят. Я была неподалёку и помогала ставить ловушки. Местные обо мне не знали и, как оказалось, это и спало меня. Однажды, навестив их утром, я услышала пальбу и крики немцев. Оказавшись на месте я застала страшную кровавую баню. Этих ребят просто вырезали… - я заметила, что мой доктор немножко поёрзал в кресле. – Одна я бы с такой толпой не справилась, поэтому мне пришлось затаиться. Той же ночью двое из немецкого батальона умерли, а трупы их были скинуты в горную реку. Когда немцы ушли, я спустилась в деревню, и жители мне поведали интересную историю. Перед тем, как полезть в горы, - я взглянула на мужчину, - фашисты заглянули в дом одного доктора… Они там о чём-то поговорили, после чего докторишка быстро собрал свои вещи и сбежал, а злыдни направились прямо туда, где был лагерь партизан, будто кто-то их направил… - Что вы хотите этим сказать? – неровным голосом спросил психотерапевт и я заметила, что он вспотел. - А то, что я шесть лет искала тебя, - мои глаза перлись в доктора. – Ублюдок. Психолог вжался в кресло и нервно сглотнул. Его глаза заметались, то туда, то сюда. - Ты хоть знаешь, сколько докторов, эвакуировавшихся из Крыма, я оббегала? Скольким рассказала эту историю? - Вы с кем-то меня путаете… - попытался было психолог. - Эти парни были героями и самыми храбрыми мальчишками, каких я только видела. А ты не смог язык за зубами держать. - Прошу вас… Доктор сполз с кресла встав на колени. Я презрительно посмотрела на него. - Я убила около двух сотен человек, - улыбнувшись, напомнила я и встала с кресла. – Что же мне помешает убить тебя? - Сбегутся люди, - прошептал доктор. – Вас отдадут под трибунал… - Нет, под трибунал отдадут тебя, - усмехнулась я. – Видишь ли, я не по собственной инициативе тебя нашла. Прицел на тебя давно наведён, доктор. Меня отправили, чтобы расследовать и выяснить, правда ли ты предатель. Именно меня. Видимо, это судьба. В нашей работе не редко такое случается, что задержанные сопротивляются аресту, - я достала из внутреннего кармана одежды пистолет и навела на психолога. – И приходится их убивать, в целях самозащиты. Либо ты, либо арестованный, выбор не велик. - Но я не сопротивляюсь… - прошептал доктор и поднял руки вверх. - Жаль, правда? – мои губы тронула улыбка. – Целый месяц я тебя изучала, приглядывалась. Пыталась понять, почему же ты так поступили? Но, видимо, мир просто делится на тех, кто сделал лёгкий выбор и тех, кто сделал правильный. Немцы явно тебе угрожали и скорей всего не оставили бы в живых, не выкупи ты свою жалкую жизнь, - улыбка вновь тронула мои губы. – Две сотни… честно говоря, я не считала, этим занимались те, кто меня видел и знал, чем я занимаюсь, так что, цифра наверняка больше, - я обошла доктора и направилась к его столу. Сев за него, я покопалась в бумагах. Всё это время психолог стоял на коленях, не смея двинуться и только наблюдая. - Интересно, - продолжала я, просматривая заинтересовавшие меня отчёты. – Знал ли ты этих мальчишек по имени? – я небрежным движением руки выкинула бумажки и те посыпались на пол. – Что ты чувствовал, сдавая их врагу? А? Когда внутри тебя появился этот маленький пугливый зверёк? – в выдвижном ящичке я нашла сигары и запалила одну, сладко затянувшись. – Молил ты о пощаде, ползая на коленях и целуя начищенные немецкие сапоги? – я опять затянулась, ощущая сладкую тяжесть в лёгких от сигаретного дыма. - Послушайте, это были страшные времена… - И вправду, - перебила я доктора. – Мало у кого хватит самообладания в подобной ситуации. У меня, например, не хватило. Кто это?.. – нахмурилась я, когда нашла в столе чёрно-белую фотографию какой-то женщины. – Твоя подружка? - Жена, - пискнул психолог. - Наверняка сейчас у кого-то из этих мальчишек, которых ты сдал, могла быть семья, дети… - И вы просто убьёте меня? - спросил он. - Для меня ровным счётом ничего не значили десятки жизней врагов, почему меня должна волновать твоя? - Хотя бы потому, что так вы мёртвым не поможете. Вы делаете это из собственного удовлетворения. - Верно, - не стала лукавить я и стряхнула пепел на стол. – Мне кто-то даже заявил, что сила не в том, чтобы убить как можно больше врагов, а в том, чтобы уметь проявлять милосердие. - И вас это не остановит?.. - А должно? Наступило неловкое молчание. Я вперила взгляд в предателя и про себя не могла поверить, что внутри меня происходит борьба. Звериная натура кричала, чтобы я снесла ему голову, а что-то человеческое тихо советовало замять эту историю и уйти с миром. - Вы знаете, доктор, - я специально выделила последнее слово и посмотрела на недокуренную сигару. – А один из мальчишек выжил в тот день, - я с удовлетворением наблюдала, как человек побледнел. – Каков был бы вердикт этого юноши? Ведь из-за вас погибли его товарищи, все его друзья. - Я надеюсь, что он не живёт одной лишь ненавистью, как вы, - почти что выплюнул психолог. – Вы потеряли всякую человечность и будто застряли в тех варварских временах. - Ах, какая я плохая, - услышал доктор равнодушный ответ. - Вы виновны так же, как и я, хотя бы потому, что тогда бросили свою мать в лесу… Не успел поганец договорить, как я подскочила к нему и схватила за грудки, оторвав его колени от пола. - Заткнись! - зашипела я. – Ты ничего об этом не знаешь. Я вернулась туда, но не нашла ни капкана, ни матери, только следы крови, борьбы и отпечатки волчьих лап в грязи. Мне остаётся только надеяться, что она умерла прежде, чем до неё добрались дикие звери. - Примерная же вы дочь, - усмехнулся психолог и я зарычала. Затянувшись в последний раз, я оказалась сзади доктора и плотно закрыла ему рот, а окурок потушила о его лоб. Послышалось несогласное мычание и человек задрожал от боли. Когда мне это стало противно, я отпустила доктора и тот заскулил, закрывая лоб ладонью. Окурок валялся на полу. - Может, вы и были одним из тех людей, кто выиграл войну, но вы проиграете зверю внутри себя, если убьёте меня, - нашёлся он, что ответить. – То, что вы делаете – не правильно! - Я никогда не получала удовольствия от пыток и всегда получала желаемый результат, - пропустила я его слова мимо ушей и повернулась к доктору. – Кто сейчас будет разбираться, правильно оно или нет? Какие-то злодеяния останутся безнаказанным, но сейчас у меня есть шанс свершить правосудие… - А кто вам дал это право? Когда вы возомнили себя судьёй? - Когда мы с выжившим партизанским мальчишкой стояли около братской могилы его товарищей, и он со слезами на глазах спрашивал, как немцы их нашли? - Что же он сам меня не нашёл? - Он хотел, но я остановила. В конце концов, только у меня здесь руки по плечи в крови. Одной отнятой жизнью больше, одной меньше. Вряд ли черти в аду будут считать, сколько я там наубивала. Тем более, у парня остались живы старые мать и отец, незачем ему губить себя и их заодно. - И что, он хотел отомстить? – психолог посмотрел на моё каменное лицо. - Да, я полагаю… - я вздохнула и села в кресло доктора. – Кое в чём, признаюсь, вы правы. Ваша смерть ничего не изменит, на душе мне не станет легче, хоть и пропадёт жалящее чувство выпотрошить вас. - Ну, как вы выразились: «черти не будут считать, скольких вы убили», но они и не будут считать, скольких я предал. Мы с вами одинаково достойны смерти. Вас бы казнили родственники убитых вами солдат, меня бы казнили родственники тех погибших мальчишек. В их глазах мы мало, чем отличаемся друг от друга, хоть преступления и разные. Словами «это были тяжёлые времена» действительно не оправдать ни вас, ни меня, но попытаться искупить свои грехи мы можем. Именно поэтому я стараюсь помочь жертвам войны адаптироваться в обществе, а что делаете вы? Продолжаете калечить и отнимать чужие жизни? Вторая Мировая шесть лет, как окончилась, но вы, кажется, пропустили этот момент. - И это ты мне говоришь, - спокойно и с ноткой презрения ответила я. – Я сделала нашим войскам огромную услугу, вырезая фашистов тут и там. - Но вас никто о ней не просил. Вы действовали по своей собственной инициативе, никто вас не принуждал отнять две сотни жизней. - Но, по крайней мере, половина из них получила приказ убить меня. - Так что ж вы не охотитесь на немецкое командование? Это же они во всём виноваты: и в вашей кровожадности, в смерти ваших родственников и многих других смертях, и даже в моём предательстве… - Не приписывайте им вину за ваше слабоволие и мой звериный нрав. Здесь виноваты мы и никто больше. Вы – предатель, я – убийца… - я осеклась. Меня поразили слова, которые вылетели из моего же рта. Ими я хотела урезонить психолога, но сама же пострадала. Психолог позволил себе сесть в кресло. «А ведь правда, - думала я про себя. – Он пытается искупить свои грехи, а я совершаю новые и никто и нас не понесёт наказание, если только кто-нибудь не сорвётся: я его не убью, а он не доложит начальству о моей самоволке; я не решусь на ещё одно убийство, а он – на ещё один донос». - Вы ведь ещё так молоды, - продолжил доктор. – Сколько вам? Около тридцати, не больше, правда? У вас ещё есть шанс устроить свою жизнь, сделать что-то хорошее, а не очередной труп. Вы считаете себя зверем и даже в какой-то мере заслуживаете это прозвище, но так ли вы думаете на самом деле? Разве вам не хотелось завести семью, детей? - И стану ли я хорошей женой и матерью, имея за плечами две сотни трупов? – усмехнулась я. – Не каждый танк и самолёт столько убил, сколько удалось мне. - Вы гордитесь этим счётом? - Как гордятся игроки в боулинг количеством сбитых кеглей. Да. - За время своей работы психологом я помог около пяти ста людям освоиться после войны. Я работал без продыху и тратил на это своё личное время. Сейчас, я так понимаю, ваш счёт с двух сотен возрос. Я не ответила, меня кольнули и задели за живое слова доктора. - Не было дня, когда я не вспомнил о своём поступке и не пожалел бы об этом, но вы абсолютно не задумываетесь о всех тех жизнях, которые отняли. Для вас они, как вы сказали, ровным счётом ничего не значат. Кто из нас недостоин жить, это надо ещё порассуждать. Меня бросило в холодный пот. Гордость не позволяла мне признать, что слова доктора, в отношении меня, являются правдой. «Да что он понимает?!» - пронеслось в у меня в голове. Гнев стал туманить разум. Да просто убить его и дело с концом, его правду никто никогда не узнает, а я унесу её в могилу. Я сжала правой рукой подлокотник кресла, а в левой держала пистолет, который направила на доктора. Я всегда смотрела в глаза противнику, но сейчас не могу поднять на него взгляд. Рука не слушалась и дрожала. Доктор, чувствуя, как по лбу течёт пот, следил за дулом. Он сглотнул, как ему показалось, слишком громко, потому что я резко посмотрела на него исподлобья. - Вы, конечно, можете убить меня, - голос доктора немного дрожал. – И Бог вам судья. Впервые за долгое время мне искренне хотелось убить человека, заставить его замолчать. - Бога нет! – зло выпалила я, а человек испуганно зажмурился. – Или ему глубоко наплевать. - Но правосудие… - Я вас умоляю, - иронично и зло перебила я. – Будь в нашем мире правосудие, мы с вами были бы уже мертвы. В эту секунду мне было не до высших сил, мне нужна была причина, чтобы нажать на курок и прострелить этому мозгоправу голову. Наплевать, что выстрел услышат. Наплевать, что начальство будет разбираться, что это я тут делала. Я ведь… за этим пришла?.. За местью?.. Привычное в таких делах хладнокровие изменило мне и сердце стучало. Чего так волноваться из-за какой-то крысы? Почему я должна уговаривать себя убить его? - Так в чём же дело? – осмелел доктор, наблюдая, как я борюсь сама с собой. – На этот раз карающая рука не может заставить себя карать? - Замолчи, - предупредила я. - Вы и так меня убьёте, - ответил человек. – Убив на войне сотни, вы заслужили звание «героя», если убьёте меня сейчас, вас окрестят «убийцей». - Убить на войне честно, а в мирное время – нет? – иронично спросила я. - Так уж устроен наш мир и не вам менять его. Во всяком случае, моя смерть мало, что изменит, даже для вас. - Ошибаетесь, - прошипела я. - Неужели? Вы поэтому не можете уговорить себя нажать на курок? Последняя фраза психолога поставила точку в нашем споре. Я не нашла, что возразить. Все эти годы я жила мыслью отомстить за тех погибших ребят, а оказалось, что я погрязла в ещё большем болоте. Я поняла, что не смогу себя заставить. Опытным взглядом он видел, что на этот раз мне не хватит духу отнять жизнь. Его жизнь. Моя дрожащая рука сжала рукоять и указательный палец готов был нажать, но я себя остановила и медленно опустила оружие. Ничего не сказав, я спрятала пистолет на место, во внутренний карман и вышла из кабинета, не закрыв дверь. Вернувшись в свою маленькую комнатушку, я уселась на кровать и опять в памяти вспыхнули слова доктора: «кто из нас недостоин жить...» Я сидела неподвижно несколько часов, находясь в неком ступоре. Взглядом я не видела, но чувствовала, что солнце клонится к закату: комната стала утопать в сумраке и становилось прохладно. Когда тишина вконец заела меня, я вздохнула чуть громче, чем обычно и посмотрела на пистолет в своей руке, который держала всё это время. Что-то осталось недосказанным между нами, мной и моим доктором, но сейчас это было уже не важно. - Точно не я, - прошептала я и зарядила пистолет. Я столько раз нажимала на курок. Но сейчас так боюсь это сделать. Холодная сталь касается виска, рука трясётся, пот выступает на лбу. В эту последнюю минуту своей жизни мне подумалось, что доктор совершил своё последнее предательство перед пациентом, а я совершу своё последнее убийство. В мире не останется ничего после меня, только гора закопанных трупов и, может быть, кости. Никто не вспомнит о каком-то там звере, который во время Второй Мировой вырезал немцев, как свиней на убой. Через лет двадцать, наверное, вообще никто не задумается, какой ценой была выиграна война. Если кто и не достоин жить, то это я! С таким хладнокровием убивать других людей, не чувствовать ни жалости, ни страха, ни гнева, двигаться дальше только за счёт кормёжки внутреннего зверя и не заметить, что мир-то давно изменился! По моим щекам потекли слёзы. Я считала, что делаю что-то важное, что-то полезное, а оказалось, что вряд ли нормального человека впечатлят мои достижения. Я считала себя зверем, охотником, не понимая, что на деле являюсь оленем, который в испуге заколол рогами волка… Я услышала щелчок возводимого курка и меня бросило в холод.

***

Прошло пять лет. Светловолосый мальчик стоял около прилавка и смотрел на платье за витриной. Я смотрела туда же, но только не на платье, а на своё отражение и лишь на секунду мне показалось, что я увидела не себя, но кого-то другого, какую-то свою злую ипостасью. Я провела рукой по глазам, прогоняя призраков прошлого. - Тебе нравится? – улыбнувшись, спросил он меня. - Очень, - честно призналась я и заметила, как сын куда-то собрался понестись, сломя голову. – Алёшка, не убегай далеко! - Да, мам! – ответил мне светловолосый четырёхлетний мальчик. Я опять посмотрела на витрину, но теперь обратила внимание на платье. - Ну что ты там копаешься, мам? – не понимал мой сын, стоя на пороге магазина. - Давай! Папе платье тоже должно понравиться! Платье действительно было красивым. Я, наконец, оторвалась от своего отражения, которое мне показалось таким безобразным в тот момент, когда я вынырнула из воспоминаний. Улыбнувшись, я направилась за сыном. Зверя больше нет. В тот вечер мой пистолет несколько раз дал осечку. Я не смогла себя убить не потому что не хватило духу, а потому что… наверное, так сложились обстоятельства. Из армии я ушла, но начальство сильно и не сопротивлялось. Тот доктор по-прежнему работает психологом, и мы регулярно с ним видимся. Это не даёт мне забыть, что все грехи могут быть искуплены и прощены. Я вспоминаю об этом каждый раз, когда взгляд натыкается на сломанный пистолет – трофей с войны. Пистолет, который столько раз спасал мне жизнь и стрелял точно в цель, и в тот вечер спас меня в последний, дав осечку.