Оковы

Освальд Кобблпот влюбчив и сентиментален. У него есть маленькая традиция, смысла которой никто не знает. Его руки пестрят большими или не очень перстнями. Освальд множество раз ошибался: его предавали и он предавал, но он носит каждое кольцо, не снимая, в память о своих возлюбленных. Какие-то кольца тонкие, скромные, чистые и невинные, какие-то большие, массивные, тяжелые. В честь чувств, которые он когда-то испытал. А потом в его жизни появляется Эдвард Нигма, и Освальд надевает браслеты — такие же огромные, как переполняющие его эмоции, перекрывающие все, чем он когда-либо был. Эдвард уверен в себе, хитер, умен и жутко зол. Зол на весь мир, который его когда-то недооценивал. Освальд не понимает, как кто-то мог недооценивать его — человека, от которого веет силой. Человека, рядом с которым Освальду первым делом хочется сдаться, уткнуться носом в зеленый пиджак, почувствовать аромат его волос чертовски близко и задохнуться. Освальд чувствует себя окрыленным, когда Эдвард им восхищается. Освальд чувствует себя разбитым, когда понимает, что в этом восхищении нет ни капли романтики. Освальд мечется по комнате от ревности, когда Эдвард уходит с кем-то на свидание, и готов закрыть его своей грудью, если кто-то будет в него стрелять. Освальд ненавидит себя, ненавидит Эда, и все то, что между ними происходит. Самый легкий, самый разумный выход — исчезнуть, но Освальда пробирает дрожь от этой мысли, а потом он задается сокрушительными вопросами. Заметил бы Эд его отсутствие? Конечно, заметил бы. Стал бы скучать? Нет. Да. Наверное. Освальд запивает последнюю мысль стаканом бурбона и ложится спать. Он никуда не исчезнет. Никуда и никогда. Он сдался, он слаб, он влюблен и беспомощен. Эдвард спрашивает, что значат все эти кольца, и Освальд впервые кому-то отдает свою тайну. Эдвард улыбается, растроганный тем, что ему открылись, даже не подозревая, что последние украшения посвящены ему. Даже не подозревая, что они такие не потому, что это самые сильные чувства в жизни Освальда. Браслеты больше всего похожи на оковы.

~

Эдвард начинает курить всякий раз, как только к нему приходят в голову недопустимые мысли с Освальдом. Раньше он не имел такой дурной привычки, но раньше он и не имел привычки представлять своего лучшего друга без одежды. Фантазии Эдварда каждый раз различаются. В один день он представляет россыпь родинок на ребрах, в другой кожа у Освальда бела, как лист, хоть Эдвард знает: там должны быть нестираемые следы старых ран. На Освальде всегда так много одежды: рубашки, жилеты, пиджаки. Это красиво, стильно и интригующе. Эдвард не может выкинуть из головы его руки. Тонкие бледные пальцы так хороши, даже загроможденные всеми этими кольцами. Эдварду хочется поцеловать каждый из них, а в то же время хочет не видеть их вовсе: кольца Освальда посвящены всем его бывшим возлюбленным. И их слишком много — Эдвард не в силах бороться с ними. Всю свою жизнь Эдвард пытался доказать себе, что он лучше, чем остальные. Эти кольца — доказательства того, что несколько человек его превзошли. Их было семеро — целых семь. И Эдвард ненавидит их. И Эдвард следит за ними, будто они, кольца, какие-то живые. В самом деле он ждет, не появится ли там еще одно кольцо. Оно будет значить либо надежду, либо полный провал. Но Освальд ко всем безразличен. Эдвард чувствует обжигающий стыд, закуривая очередную сигарету. Фантазировать так о лучшем друге мерзко. Ведь он испытывает к Освальду не только низменное желание, но и уважение, и даже некоторый трепет. Ему нравится улыбка Освальда: иногда неловкая, иногда зловещая. Он любит проводить с ним время вместе: разговаривать по душам, потому что никто никогда не понимал его настолько хорошо. Эдвард гордится тем, что является его другом. А сигарет в пачке стремительно становится меньше, и он покупает новую. Освальд по-прежнему ко всем равнодушен, судя по его рукам. Или, возможно, одно из колец символизирует любовь, которая еще не прошла, к кому-то из прошлого. Эдвард жалеет, что вообще спросил у Освальда о значении этих украшений. Ему хочется сорвать все до единого перстни с тонких пальцев. Ему лучше не знать и не думать о том, что там кто-то был. Эдвард мечтает пропустить свои чувства через измельчитель бумаги, Эдвард желает лопнуть их как недолговечный праздничный шарик, Эдвард хочет выпить таблетку, чтобы вывести из своего организма все вредные вещества: никотин и Освальда Кобблпота. Жаль, таких таблеток пока не изобрели. В один из необычайно тихих вечеров они засиживаются допоздна, выпивают. Эдвард соглашается остаться на ночь, потому что нет смысла куда-то бежать в полвторого. Освальд постоянно теребит свои браслеты на руках и поглядывает на Эдварда мягко, обеспокоенно. Слишком много нежности в одном только взгляде. Они обсуждают Барбару Кин, которая любит совать нос не в свой бизнес, и вид Освальда совсем не соответствует разговору. Наверное, устал. Эдвард встает из-за стола, подходит к нему, опускает ладонь на его плечо, и в эту же секунду Освальд резко поворачивает голову вбок. Он то ли слишком пьян, то ли обезумел, но его губы на секунду касаются запястья Эда. А затем он так же стремительно опускает голову, устыдившись. Эдвард секунду-другую не верит собственным ощущениям. Осознание легкой дымкой ослепляет его рассудок. Он мягко переносит ладонь с плеча на щеку Освальда, гладит ее так нежно и осторожно, словно дикого уличного кота, которого, никогда не знаешь, приручишь или спугнешь. Но Освальд уже приручен. Эдвард склоняется к нему и прижимается губами к его губам. Просто прижимается, не целует в общепринятом понятии этого слова. Он чувствует, как Освальд дрожит, чувствует, как у самого подкашиваются коленки. Эдвард отстраняется и быстро уходит, чтобы скрыться в спальне, где всегда ночует, если остается в этом особняке допоздна. Каждый шаг, отдающийся стуком его собственных ботинок, соразмерен с биением сердца. Он несется вверх по лестнице, прячется в гостевой от всего мира и чувствует, что задохнулся, но совсем не от спешки. Прижимаясь спиной и взлохмаченным затылком к деревянной двери, он наконец-то что-то понимает. Это не просто грязное желание. Не просто желание, доведенное до безумия и приправленное недоступностью. Освальд был так нежен, и Эдварда расщепляет от этой нежности. Несколько минут или, может, полчаса, час, он не находит себе места. Голова кипит и подкидывает совершенно глупые идеи бегства. Эдвард не понимает, почему так хочет сбежать, ведь Освальд тоже желал чего-то. Или Освальд был слишком пьян? Дверь распахивается с громким скрипом. Он видит Освальда в одной лишь рубашке и брюках — это совсем ничего по сравнению с обычной экипировкой. Эдвард понимает, что Освальд сегодня как никогда безоружен. Он столько раз фантазировал об Освальде без одежды, пытаясь усмирить свои нервы никотином, но сейчас он совершенно поражен, когда Освальд неуклюже шагает к нему, медленно расстегивая белоснежную рубашку. Эдвард начинает курить всякий раз, как только к нему приходят в голову недопустимые мысли с Освальдом. Этой ночью недопустимые мысли по велению нескольких бокалов вина превращаются в недопустимо жаркую реальность. Этой ночью Эдварду плевать на кольца Освальда. Этой ночью он бросает курить.

~

Засыпать с кем-то и просыпаться в одиночестве — такой же простой закон современной жизни, как дважды два. Если тот, с кем ты заснул, ничего не значит, одиночество — приятное облегчение. Если тот, с кем ты заснул, значит все, одиночество — острый нож, врезающийся в глотку. Освальд чувствует, что не может дышать, руки словно сильнее сдавило браслетами-наручниками. Он так хотел исчезнуть из жизни Эдварда, а Эдвард исчез сам. Освальд почти что уверен, что это конец их дружбы. Такой пьяный, грязный и искренний. Освальд честно показал, чего хочет — Эдвард честно продемонстрировал, что ему это ни к чему. Освальд одевается не спеша, обдумывая каждую деталь прошлой ночи. В зеркале на шее хорошо виднеется покрасневший след. Под рубашкой, которая уже скрывает его тело, таких еще несколько. Эдвард терзал его, как желанный кусок мяса. И Освальд соврал бы, если бы сказал, что ему не понравилось быть истерзанным. Утро проходит в пустынной тишине. Все до омерзения обыденно. Кажется, и ночи прошлой не было. Кажется, еще чуть-чуть, и в дверь позвонит Эд, чтобы сообщить какую-то новость или показать идею. Освальд пытается вбить себе в голову, что никто не придет, но судьба издевается, отдаваясь в его ушах резким пронзительным звоном. Освальд встает из-за рабочего стола и ковыляет вниз, в прихожую. Он раздражен и готов достать пистолет, чтобы выстрелить первому, кто попадется ему на глаза. Даже если это будет Виктор Зсасз — его лучший наемник. — Освальд! — он замирает на лестнице, наблюдая за тем, как Эдвард проходит в дом. Яркий, улыбающийся, уверенный и ничуть не смущенный. — У меня есть отличная мысль, как проучить эту крысу. — Какую крысу? — слабым голосом переспрашивает Освальд, крепче вцепившись в перила рукой. — Барбару! — Эдвард преодолевает разделяющие их ступеньки, берет под руку и тянет наверх. — Ольга, заварите чаю, — бросает он куда-то вниз и снова обращается к Освальду. — Нам нужно столько обсудить! Им действительно есть, что обсудить, но все говорит о том, что не это обсуждать они будут. Освальд вяло плетется за ним. Если бы он не был четко уверен в реальности вчерашнего, он счел бы все очередным неловким сном, о котором Эдвард, конечно, не знает. Они обсуждают дела, пьют любезно поданный Ольгой мятный чай. Освальд то и дело пытается усмирить нервную дрожь — это ему удается. Раньше они могли болтать часами напролет, по делам и нет, но сейчас сорок минут для Освальда — пытка. Эдвард уходит, напоследок добавив, что рад был повидаться, отчего Освальд расплывается в немного детской улыбке. За весь разговор он отхлебнул, быть может, пару глотков горячего напитка, и сейчас, глядя на чашку, думает, что ему нужно что-то покрепче. Эдвард приходит каждый день и с каждым разом задерживается в доме Освальда все больше и больше. Освальд понимает его намек. Эдвард пытается дать понять, что все в порядке, ничего не произошло, они могут жить дальше. Проблема в том, что для Освальда произошло. Для Освальда это была одна из лучших ночей, которые не выветрят из головы ни время, ни выпивка. Однажды Эдвард захотел его. И в голове выстукивают мысли лихорадочный вопрос: а не захочет ли еще? Освальд не собирается говорить об этом прямо, сея неловкость, отторжение и испуг. Освальд прибегает к привычному методу. Чтобы развязался язык, нужно немного алкоголя. Ужин с бутылкой вина — обычная традиция в доме Освальда Кобблпота, но все идет не так, когда у них не развязываются языки, а распускаются руки. Освальд чувствует себя дешевой шлюхой, которую хотят только по пьяни. Это мерзко, но его охватывает восторг. Теперь он знает, что Эду нужно выпить совсем немного, чтобы перейти ту черту, где заканчивается дружба и начинается страсть. Через несколько дней, которые снова проходят в режиме «ничего не случилось, мы друзья», Освальд пытается подтвердить свою теорию. Они в кабинете сидят за столом друг напротив друга. Освальд начинает издалека. — Ты свободен сегодня вечером? — его пальцы скользят по столу, отражая солнечные лучи из окна огромными кольцами. — Могу освободиться, — Эдвард устремляет на него слишком серьезный взгляд. — Что-то важное? — Не то чтобы… — Освальд отводит глаза и поджимает губы. — Просто хотел пригласить тебя на ужин. Мы могли бы поболтать, выпить и… — Заняться сексом, — заканчивает Эдвард, вставая из-за стола, и Освальд кажется самому себе необычайно маленьким. Он упрямо смотрит на Эда, не понимая, согласие это или упрек. — Заняться сексом, — повторяет Освальд, так глухо и тихо, что не уверен, слышат ли его. Эд обходит стол, смотрит на него свысока. Он как ястреб, а Освальд — полевая мышка. И непонятно, что ястреб хочет с ней сделать: помиловать или проглотить. — Ну так что? — голос Освальда наигранно твердый. Легкое движение, и звук задрожит. Эд наклоняется, опираясь ладонями на подлокотники кресла: — Нам не обязательно напиваться, чтобы заняться сексом, Освальд. Его взгляд сверлит насквозь. Черные глаза такие манящие, притягивающие, прямо как пропасти. Губы так близко, они кривятся в снисходительной улыбке. Освальд чувствует снова это давящее ощущение вокруг рук, которое он сам себе воображает. Эдвард владеет им. Эдвард может сделать все, что угодно. Эдвард касается ладонью его щеки, как тогда, в их первую ночь. И Освальд готов сойти с ума от нежности. — Значит, ты хочешь меня и в трезвом состоянии, — усмехается он, даже не надеясь, что ему удалось сохранить беспечно-заинтересованный вид. Улыбка Эда становится шире, и он целует Освальда. Осознанно, страстно и смело — они впервые это делают. Дороги назад нет, нет отговорок и оправданий в виде алкоголя. Эдвард отстраняется — улыбка все так же играет у него на лице. — Думаю, это достаточно красноречивый ответ. Освальд кивает и сразу же отрицательно мотает головой, заставляя брови Эда поползти вверх. — Это значит, что мы кто? Любовники? Друзья с привилегиями? — А ты не хочешь ничего больше дружбы с привилегиями? — интересуется Эдвард осторожно-любопытным тоном. Освальд только быстро подается вперед и теперь сам его целует. Это будет его «красноречивым ответом». И этот ответ настолько волнительный, что Освальд не знает, как перестать отвечать.

~

Вечером гостиная освещается только пламенем, пылающим в камине, перед которым в кресле сидит Освальд. Эдвард подходит к нему со спины, с удовольствием думая, что теперь Освальд принадлежит ему. Он может прикоснуться, обнять, поцеловать или взять его прямо здесь и сейчас, но взгляд как обычно падает на руки, которые спокойно лежат на подлокотниках. Эти кольца. Эдвард больше не ревнует к ним, они — прошлое. Его волнует другое: почему не появляется ничего нового? Хотя бы маленького, тоненького колечка на мизинчик? За все то время, что они вместе, Эдвард наконец-таки осознает, что чувствует. Это никогда не было просто животным инстинктом, похотью. Эдвард не понимал себя, но сейчас он может с уверенностью сказать, что это такое: теплом разливающееся по телу, придающее желания жить. Он ждет какого-то ответа, но уже кажется, не дождется. — У меня есть к тебе разговор, — Освальд вздрагивает от неожиданности звучания чужого голоса. Он, видимо, думал, что Эдвард все еще занят бумагами в его кабинете, но дела подождут. Ничего важного Эд из документов не выудил. Освальд встает с кресла и оборачивается. Он всегда был таким маленьким и величественным одновременно, что это завораживало, и теперь у Эда перехватывает дыхание. Просто потому что ему есть, что сказать, и каждый взгляд, каждое слово, сказанное Освальдом, только еще больше убеждают его в своей правоте. — Я знаю, мои чувства не взаимны, — Эдвард неосознанно снова косится в сторону рук Освальда, которые скрываются теперь за спинкой кресла. — Но мне важно, чтобы ты знал. Я люблю тебя. Глаза Освальда расширяются. От удивления? От ужаса? Недоумения? Отвращения? Эдвард выдыхает — он сделал все, что мог. — Почему не взаимны? — Освальд хлопает глазами, явно сбитый с толку. Может, он даже не понимает, какой смысл придает этому признанию Эд. — Кольца, — бросает Эдвард. — Их всегда было одно и то же количество. С нашей первой встречи. Освальд кивает и улыбается, а затем поднимает перед собой кулаки, тыльной стороной ладони смотрящие на Эда. Его взгляд пробегает по пальцам — одно и то же, но Освальд даже не пытается выставить хотя бы один из них. Эдвард недоуменно смотрит ему в глаза, затем снова на руки, и его взгляд на секунду захватывает запястья, на которых красуются браслеты. Железные, парные кольца, обвитые змеями. — Я, должно быть, очень исключительный, раз выбился из толпы, — усмехается Эд, но голос его дрожит. Ведь это так просто! Они всегда были здесь, рядом. Освальд всегда носил их, не снимая. И появились они… Эдвард не может припомнить, когда, но давно. Еще до начала всего того страстного безумия, что их охватило. Выходит, если бы не выпивка и веселый вечер, они оба так и не узнали бы... — Ты очень исключительный, — соглашается Освальд. — У меня еще никогда такого не было. Я… я тоже тебя люблю. Но Эдварду уже не нужно слов — и так все ясно. Он всем всю жизнь пытался доказать, что он лучше остальных. И вот сейчас хотя бы для единственного человека он лучший. Эдвард улыбается: так широко, как только умеет. И его голову заселяет очередная безумная идея. «Лучший, но не единственный». Эдвард Нигма всегда хотел невозможного, ведь прошлого не стереть. Эдвард целует Освальда, стараясь смыть все чужие предыдущие поцелуи. Эдвард знает, что теперь будет нервничать каждый раз, когда Освальд станет коситься на одно из колец или теребить другое. Интересно, Освальд когда-нибудь их сравнивал? Эдвард не знает ни одной из историй Освальда. Все они запечатаны перстнями под самой строжайшей тайной. Глядя на то, как Ольга оттирает кровь с клавиш пианино (кто-то очень разозлил Освальда), Эдвард думает: а вдруг кто-то из них закончил так же? Вдруг его бездыханный труп валялся прямо в гостиной? Или вдруг пятна крови были не здесь, а в постели, сразу после страстной ночи? Эдвард не знает: быть убитым Освальдом это поражение или комплимент. И он ревнует даже к тем, кого, возможно, давно нет в живых. Эдвард придумывает самые фантастические легенды. Избранником Освальда мог быть кто угодно. Клубный музыкант, прививший Освальду любовь к фортепиано, криминальный авторитет, из-за которого Освальд встал на этот путь. Любой, кто как-то повлиял на жизнь Освальда. Эдвард уверен, что они все повлияли, иначе не удостоились бы такой бесконечной памяти. Каждый день как искрящийся бенгальский огонек — вспыхивает, пестрит и затухает так быстро, что не успеваешь оглянуться. Огоньки-дни горят один за другим, такие яркие, праздничные, счастливые, и Эдварду страшно представить, что будет, когда у них с Освальдом закончатся спички. У Эдварда в голове засела маленькая надежда на вечность, но глядя на все эти кольца, опутавшие молочно-белые руки, он понимает, что каждое когда-то было настоящим. И когда-нибудь два толстых металлических браслета станут прошлым. Он станет прошлым. Несмотря на то, что он выбился из толпы, завоевал немного иное место, все это — весь этот антураж — копилка воспоминаний. Эдвард не хочет быть воспоминанием, и с каждым вспыхивающим заново днем, его злость и решимость растут. С тех пор, как они стали парой, прошел год. Триста шестьдесят пять дней, приправленных и любовью, и нежностью, и скандалами, и упреками. Освальд по-прежнему одевается так, будто количество вещей убережет его от пули лучше бронежилета. Его руки — произведение искусства, посвященное любви. И Эдвард главный ненавистник такого искусства. Он врывается в дом Освальда под недоумевающий взгляд прислуги. Ольга, чья речь уже хоть как-то походящая на английский язык, ничего не говорит. Она привыкла, что Эдвард находится здесь чаще, чем она сама. — Освальд! — в гостиной на диване, прикрывший нос книгой, он лежит, то ли уснув, то ли задумавшись. — Пожар не чую. Не стоит орать, — умиротворенно-холодно отзывается Освальд, откладывая книгу и медленно перемещаясь в сидячее положение. Не сбавляя шага, Эдвард подходит к нему и резко приземляется на колени. — Дай руки. — Зачем? — в его глазах на секунду мелькает настороженность. Освальд еще немного сонный — он совершенно точно дремал. Взлохмаченные иссиня-черные волосы торчат в разные стороны прямо как перья. — Дай руки, — повторяет Эдвард и хватает их сам. Он внимательно смотрит на них. Одно кольцо широкое, полосатое — серебряные и черные участки сменяют друг друга. Сильное и противоречивое чувство. Эдвард резко срывает его с безымянного пальца. — Что ты… — Освальд дергается, пытаясь избавиться от цепкой хватки и кричит: — Пусти! Не смей! Эдвард срывает следующее, сжимая руки Освальда так, что не обойдется без синяков. Освальд цепенеет. Он похож на загнанного в угол зверька: хрупкого и слабого. Его взгляд становится стеклянным, пока Эдвард одно за другим стаскивает кольца с его побелевших пальцев. После каждого кольца Освальд вздрагивает, как от удара. Серо-голубые глаза наполняются слезами, но Эдвард неумолим. Он расправляется с каждым украшением, с каждым символом памяти и замирает, глядя на тяжелые железные браслеты. Освальд уже не сопротивляется: он растерян и испуган. — Это оковы, — внезапно догадывается Эдвард. Освальд приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но его нижняя губа лишь дрожит. — Неважно, — Эд встряхивает головой, отгоняя эту мысль, и берет его за запястья. Освальд дергается в последней попытке противостоять, но Эдвард сильнее — Освальд слишком сбит с толку его поступком. Железные браслеты-наручники, обвитые змеями, так же соскальзывают с его рук и отправляются на кофейный столик. — Вот так, — Эдвард довольно улыбается, с восхищением оглядывая оголенные руки. Совершенно чистый лист, с которого можно начать. Он подносит одну ладонь к своим губам и целует каждый пальчик, потом вторую. Освальд похож на безвольную куклу, терпящую все, что с ней творит хозяин. — А теперь… Эдвард запускает руку в карман и выуживает оттуда коробочку. Темно-зеленую, бархатную. Глаза Освальда, все еще полные слез, расширяются, и Эдвард готов отдать голову на отсечение — он больше не хочет плакать. Приоткрывая коробочку, Эдвард уже не надеется на сюрприз — и так все ясно. Он шепчет: «Ты выйдешь за меня?» — забыв, что нужно стоять на одном колене, а не на двух. Освальд молчит, переводит взгляд на столик, где лежат все его украшения, отнятые силой, а затем на Эда и на кольцо из белого золота. Оно тонкое, и по всей поверхности выгравированы маленькие знаки вопроса, которые Эд всегда везде оставляет. В центре сверкает изумруд. Освальд смотрит на свои опустевшие руки, будто впервые их видит такими, и улыбается. — Да. В тот вечер Освальд лишается своей маленькой традиции. Его руки больше не увешаны массивными кольцами, каждое из которых напоминало о какой-то любви. Браслетов он тоже не носит: его любовь к Эдварду настолько же его сковывает, насколько окрыляет — он сам ему в этом признается. Теперь на безымянном пальце у Освальда красуется всего одно кольцо — знак не памяти, а того, что он хочет связать всю свою жизнь с одним-единственным человеком. И пока они не обвенчались, это его новая маленькая традиция.