3. Подарок на именины
11 января 2018 г., 20:20
Ад заключен в двух словах: слишком поздно ©
***
Река шоколадилась внизу — вся в солнечных бликах, как в шуршащей серебряной обёртке из детства. Тяжёлый запах сныти на берущем разбег солнцепёке от редких порывов ветра подрагивал как деревенский холодец. А поцокивание кузнечиков не убаюкивало, а обостряло чувства аллюзией на жужжание операционных ламп. Машка, не её, Капустина, со всей периферийностью вкуса одетая, но удивительно не нелепая на этом зелёно-жёлто-белом шелестящем фоне, кружилась, раскинув руки колоколом и запрокинув голову, и улыбалась своей доброй-доброй солнечной, как её стянутые в косы волосы, улыбкой. Воздух качнулся волной, сбивая на время зонтичную сладость терпким дымом и дразнящим духом подпалённого мяса. От трёх берёз на опушке, о которую разбивалось непримятое пырейное царство, послышался смех Толика и Вики, которые, как индийского раджу, подобострастно обмахивали опахалами из папоротника чуждый пейзажу мангал. Глаза раньше, чем она сама, как некое привнесённое в привычное пространство изменение, уловили белый силуэт вдали, а также незамеченную ранее деталь: определенную округлость машкиной кружащейся фигуры. Она пыталась вспомнить, какая у Маши фамилия теперь, но ничего, кроме «Капустиной» всё равно не приходило. — Заметила, да? — радостно пританцевала к Лере бывшая одногруппница, — Все говорят: дурочка, куда тебе ребёнок без мужа, да с такой работой, когда пациенты разбросаны, как грибы по лесу. А я такая счастли-и-ивая! Капустина снова закружилась, и вопрос, как же Рудик, застрял у Валерии в горле. Как и все остальные слова поддержки и одобрения. — Лерка! — послышалось от мангала, — это кто там к нам? — Смертина вглядывалась в колышущееся поле, как капитан в горизонт. — У нас только на нас! — предупредил её муж, отвлекая обеих женщин от предмета их интереса рапирным позвякиванием шампуров, — щаз ещё нанизаем. — Маше прожарь хорошенько. Она в положении, — наставительно бросила Лера, вызывая бурную реакцию подруги, рубанувшей руками клубящийся ароматный дым: — Ого. Вот Рудик, козел рыжий! — А это не Рудик, чего вы, девоньки! Это местный какой-то. Угли зашипели, вбирая маринад как жертвенную кровь. — Ты откуда знаешь? — тут же прищурилась его благоверная, меняя направление гнева. Два шампура взвились в пораженческом жесте: — Спокойно! Это не я, собой клянусь! Мне просто Машка ещё тогда рассказала, после распределения, что с Рудиком у них всё, а в деревне… — В посёлке, — автоматически вспомнила Лера, глядя на живые подсолничниковые лепестки пламени, — городского типа… — Ага, типа, — согласился Толик, укладывая новое жертвоприношение в пазы, — есть перспективный звероврач, её мать сватала… — Средневековье какое-то, — прокомментировала Вика, отошедшая раскинуть самобранку и разбросать по ней одноразовые приборы. — Так она-то мать не послушала! — Это она тебе тоже тогда сообщила? После «распределения», — иронично скривила рот Лера, склоняя голову набок. — Нет. Это она мне сейчас сообщила, — передразнил её Смертин, — Удивляюсь на вас, девчонки, вы ж такие сплетницы, шу-шу-шу, а ничего не знаете… Лера снова обернулась к знойному полю, где солнечным бликом сливалась с природой рыжая, какая-то юная от счастья, Маша. Маша говорила с человеком в белом, загораживая его своей фигурой, и почти подпрыгивая. А потом оглянулась на их стоявшее в благословенной тени трио, сложила руки рупором, и крикнув: «Глеб!», помахала им обеими руками. — Чего она там? — скривившись от попытки услышать, переспросила бывшая Алькович. — А, Глеб приехал, — почему-то отмахнулась Лера, удивляясь тому, что не удивлена. — Лобов? — не поверила Смертина. Валерия кивнула, — Хранцуз этот? Машка на солнце перегрелась или токсикоз, а от тебя, Чехо… тьфу Гордеева не ожидала! Лера улыбнулась ей упрекающе, качнула головой, скосила взгляд на безмятежно облизывающего руки Толика. Лобов не подошел к ним. Махнул издали и, расстелив висевший на локте пиджак, как оказалось, — для Капустиной, сел на высокий берег вполоборота к их опушке. Знакомый бронзовый профиль с волной вихра дополнялся вместо сигареты жующейся травинкой. Глеб издали казался каким-то сосредоточенным и спокойным. Он по-доброму усмехался машкиным рассказам, что-то говорил в ответ. И Лере показалось вдруг, что в голове складывается паззл из спокойствия Смертина сейчас и его недавнего недоумения их с Викой неосведомленности о перипетиях жизни Капустиной. Внутри всё почему-то сопротивлялось этой дикой мысли, но Лера никак не могла вспомнить, почему. В голове проносились смутные образы и чужие, словно незнакомые, имена: Элен, Валери… и имена почему-то примешивали к сладости сныти терпкую горьковатую соль черного моря… Гордеева опустила глаза к выпуклым как вспученные от варикоза вены корням. Вдохнула шашлычный запах. Раз, другой, третий… — Все еще любишь её, да? — коснулся её слуха легкий Машкин вопрос, словно Капустина была рядом. Лера распахнула глаза от неожиданности. Глеб и Маша сидели точно так же, но казались сейчас ощутимо ближе. — Да, — не услышала, но поняла Валерия по губам и кивку Лобова. — Так иди к ней, глупенький! — голос Капусты был нежным и смеющимся как трясущиеся бубенцы. Глеб, всё так и не подняв подбородка от груди, качнул головой. И Лера увидела, что его губы улыбаются, и что они почему-то в этот странный момент очень похожи на мироновские. Что он сам похож на Андрея Миронова из непонятно какой роли. Снова замелькали разрозненные фразы, и Лера ухватилась только за одну: «Белеет мой парус такой одинокий / на фоне стальных кораблей». — Лобов! — послышалось сзади, Лера обернулась. Смертин, улыбаясь, махал приятелю, — иди к нам! Машунь, всё готово! Когда Гордеева снова перевела взгляд на сидевших у обрыва бывших сокурсников, Глеб уже стоял, пристально глядя прямо внутрь неё, а Машка не то пританцовывая, не то вперевалочку лодочкой разрезала податливую, еще юную, листву пырея в направлении к ним. Конечно, не Лобов был отцом машиного ребёнка, но чёткие причины этой лериной уверенности оформились только после принесшего в стрекочущий жужжащий мир тишину Викиного: — Толик, вы все правда перегрелись, что-ли? Глеб Лобов умер два года назад! Всё так же стоявший у обрыва Лобов немедленно подёрнулся сетью седины и морщин, как отражение в треснувшем окне, за которым ночь. Только тёмные глаза продолжали неизменно и цепко держать её взгляд. Всё перед глазами залило малиновым, переливы с чёрным, зеленым и жёлтым длились непонятное время глухой тишины. А потом в лицо дунул теплый, пахнущий снытью и костром ветер, Валерия ощутила затылком и копчиком опору и подняла веки.***
Машка, её, не Капустина, кружила по полю у храма с мелкой Юлькой, о. Иоанн в дряхлом подряснике и без креста что-то с загибанием пальцев объяснял рабочим, а к ней с алюминиевой пол-литровой кружкой земляники шли улыбающийся внук и серьёзно слушающий младшего друга Даниил. — Полегчало? — ироничный голос племянницы пропел у самого уха, Валерия Петровна мелко, часто закивала, — я, дурында, не сразу поняла, чего это тётушка вздумала цвет менять и падать. Гордеева сомкнула веки, сглатывая: — Долго я? — Минут десять. Хорошо, таблетки у тебя с собой, и я в сиделках поработала, — через паузу, тихо и покаянно Александра добавила: — Ну, прости, забыла сказать, что с Даней буду. Он вон сразу сообразил, к Кольке побежал… Валерия сжала лежавшую на её плече заботливую руку. — С именинами, ба! — радостный голос Николя заставил женщину улыбнуться и открыть глаза. У правого предела похожего на богатырскую голову храма на выкошенном, вытоптанном участке, благоухающем подвядшей зеленью, как водомерки над водой повисли на тонких металлических щупальцах два недлинных стола. От них, покрытых одноразовыми пёстрыми бумажными скатертями, одуряюще пахло деревом, и этот запах перебарывал и сныть с красно-белой ковровой «кашкой» снизу, и съедобную зелень с пирогами и варёным картофелем сверху. Такие же неустойчиво-тонкие, под худые ягодицы, сборные лавки, покрытые деревенскими плетёными ковриками, чтобы смола с досок не пачкала одежду, жались к обеим сторонам столов. Валерия Петровна не справляла именины, не было принято, хотя с какого-то момента Машка взяла моду особо выделять этот день то букетом, то самоиспечёнными коврижками (с современной техникой «насыпь ингредиенты и забудь» это было несравнимо проще, чем в Лерином детстве). Сама же она, если было время, забегала в собор до или после дежурства, даже не очень осознавая, что начало этой странной традиции было положено с лёгкой руки «сводного» брата в момент «разлада» с Сашей. И Гордеева не представляла себе «именин по-деревенски» до этого самого дня. Маша дополнила нехитрую снедь ломтями ноздреватого местного хлеба с характерной кислинкой; незнакомые Гордеевой бабульки из ближайших прихожанок с присланными на лето внуками и внучками шумной компанией расселись, кто куда; Валерию Петровну, как именинницу, усадили на почётное место рядом с зятем-священником. Юля водрузила на голову бабушки пёстрый пахучий венок, Николя важно поставил перед ней давешнюю земляничную кружку. Подошёл о.Иоанн, теперь уже с крестом на всё том же подряснике, все вскочили спеть молитву, чуть не повалив лавочки. А потом наскоро перекусившая молодежь принялась, кто во что горазд, проявлять таланты в качестве поздравления и развлекухи. Какие-то крохи вспомнили новогодние, явно из вразнобой выдававшихся в дет.садах четверостиший, стишки; одна, явно городская, девчушка начала читать «Мазая», сбилась, и смущенно убежала прятаться под бабушкин платок. А потом семилетняя Юля притащила откуда-то гитару и с остановками, сосредоточенно поглядывая на левую руку, чтобы правильно прижать струну, спела любимую дедом «Песню нейрохирурга» — какую-то переделку, Лера уже не помнила, чью и чего. Саша вспомнился так ясно и чётко, как совсем недавно Глеб. Улыбающийся, хохочущий. Пахнущий сигаретами и антисептиком. Крым пах иначе, чем Машкина Новгородчина, но Леру унесло. Она сидела, улыбаясь подорожниковому квасу в чашке, и очнулась только, когда услышала тёплый голос Глеба «И очень может быть, что на свою беду/ Я потеряю больше, чем найду». Гордеева мгновенно вскинула взгляд на поляну. Среди вытанцовывающих что-то абсолютно своё чужих детей выделялось трио: её внуки — Юля и Коля — дуэтом пели лихую песню древнего Бендера из прошлого века, а Даниил молча улыбался и самозабвенно бацал на гитаре, подхватив эстафету, видимо, только в критический момент забывания слов младшими товарищами. И Гордеева вдруг вспомнила поминки Лобова, девятый день, 3D-проектор, ретроспективу глебовой жизни… и домашнее видео, где Глеб, 13-14 лет, с гитарой, только-только переломавшимся голосом пел именно эту строчку. Глеб не играл, пока они с Денисом жили у Лобовых, это она помнила точно, как и свое удивление на поминках тому, что он вообще может, мог. Но сейчас в памяти всплыло Динькино подростковое желание учиться гитаре, и что эта самая жёлтая шестиструнка возникла внезапно и так и поселилась в спальне брата. Валерия вспомнила сейчас даже объяснение: «мне Глебка притащил, пару аккордов показал». И впервые ощутила острое, едкое, как щёлочь, желание изменить, исправить что-то там, в прошлом. Чтобы Глеб пел своё «нет, я не плачу» дальше, как сейчас Даниил, и для Дениса, и для неё. — Мам, а у меня для тебя тоже подарок, — негромко через стол сообщила сияющая Машка, беря мать за руку, чтобы привлечь её внимание. Гордеева тряхнула головой, непонимающе уставилась на дочку. — Точнее, у нас, — поправил о.Иоанн. — Маленького ждем! — заговорщицки склонила голову мадам Шаплен, — вот я чувствую: мальчик! — Назовём Александром, — улыбнулся сын Глеба застывшей в недоумении тёще. — В честь папы, и потому, что тут у нас предел Александра Невского! Да, батюшка? Жан Глебович кивнул. — Ма-а-ашка, — протянула, наконец, Гордеева почти по-детски, — Машуня ты моя, Жан… Комок в горле, ещё не рассосавшийся после воспоминаний о муже и брате-свате Лобове, снова увеличился, сдавливая связки. Лера накрыла свободной ладонью машкину вцепившуюся в её запястье руку и ощутила, что зять покрывает её кисть сверху, как в детской игре. Глаза защипало, как от водки.***
Вечер был тих, прохладен и тёмен, как «Звездная ночь» Ван Гога пока ещё без звезд. Кузнечики старались особенно громко, в соседнем сельце одиноко мычала единственная на округу корова в предвкушении дойки. Валерия Петровна сидела на крыльце с тёплым четырехцветным при свете мышеловом на коленях, пытаясь его утробным мырчанием выбить из головы приставший мотив остаповской песни, пока Машка собирала зелёные гостинцы московским родственникам, Жан развозил гостей по деревням на стареньком автобусе, а ШурДинь возилась с машиной. Свет от веранды делал крыльцо леопардово-пятнистым и, несмотря на тянущую прохладу, уютным. — Валерия… Петровна… — Даниил подошёл так неслышно, как падал за лес изогнутый край исчезающего света. Гордеева вздрогнула от неожиданности, кот пугливо спрыгнул, и женщина ощутила, что на её колени лёг прямоугольный параллелепипед, — с именинами!.. От нас… с тёть Шурой… Парень, видимо смущённый, спустился с крыльца ретироваться. — СпасиБо! А… что это? — остановила его именинница. Будущий студент вздохнул, вернулся, было, объяснить, но денискина дочка подъехала к крыльцу, призывно мигнув фарами и бибикнув, вышла из машины, к которой тут же выбежали обниматься Юлька, Николя и Маша с пакетиками, и как-то особенно зыркнула на Даниила. — Там несложно, инструкцию я написал, — тихо сказал тот, извиняясь. Обнимая на прощание мальчишку, Лера всё-таки спросила о другом: — Я думала, ты в семинарию, а ты… — Надо профессию получить, потом можно и в семинарию, — по-взрослому серьёзно ответила копия Глеба. — Шур, может о.Иоанна подождёте? Благословит, — заканючила Машка. — Манюнь! — легко отмахнулась Чехова, в свою очередь подходя к тётке, — Он нас с Даней уже благословил, и так темно, мне утром на работу, — и совсем тихо, куда-то в затылок низким голосом обожгла Гордееву интригующим: — подарок одна смотри, лучше где-нибудь ночью в хлеву. Вспомнила о параллелепипеде Валерия Петровна только спустя две недели, в среду. Ливень ревел как прозрачный вездесущий водопад; Жан утром, ещё до дождя, отслужил заупокойную на отцовские именины, а потом уехал причащать старушку; Маша, напевая что-то Богородице, строгала на салат и в зелёные щи разные сорняки; дети возились в птичнике, а Гордеева, взявшись за пшеничный веник пыталась навести в вечном творческом бардаке Шапленов подобие чистоты, и в сенях наткнулась на свой подарок. Отложив веник, она с коробкой вышла на сверкающую от дождевых бликов веранду. Внутри оказались очки «два в одном» — и от солнца, и для приватного просмотра видео. Дужки одновременно служили «наушниками». В оправу уже была вставлена жемчужина — пра-пра-правнучка флэшек лериной молодости, оставалось только надеть очки и нажать проигрывание. После краткой автонастройки под лерино зрение, очки выдали почти 3D картинку. Четырнадцатилетний Глеб Лобов, еще счастливый в своем одиночестве у родителей, еще не влюбленный в неё, еще не тронутый маской мерзавца, под собственный аккомпанемент по-детски открыто смотрел на Валерию Петровну из-под лихой чёлки и пел «нет, я не плачу, и не рыдаю…» Когда видео погасло, Гордеева сняла очки, аккуратно положила их в прилагавшийся футляр и вышла сперва на крыльцо, а потом под ливень. Грохотнуло. Раскатисто, звонко. Шикарная, как нейросеть мозга, молния вспыхнула и зависла над полем за храмом, а потом исчезла. Лера прошла к старому-старому кладбищу под зонтом елей, спустилась по крутому склону к пузырящейся шоколадной Яузовке, села, как подросток, свесив ноги с полуразваленного моста в мёртвую деревню на другой стороне «ручья». Два «обрыва», весной, должно быть, служащие руслом, а сейчас вертикальной стеной обрамлявшие коричневое мелководье, были усыпаны примятыми, сникшими под стихией белыми брызгами зонтиков сныти, и воздух пах только озоном и сыростью. За мостом по почти отвесной тропе, блестевшей бордовой глиной, в «ручей» нёсся сплошной каменистый водопад. Валерия Петровна смотрела на воду, на свои грязные ноги и пыталась угадать, какой смысл вкладывала в этот именинный подарок ШурДинь, заставившая так похожего на дядю мальчика записать и вручить ей единственное сохранившее Глеба настолько живым видео. Внутри неопределимые эмоции бурлили, как непогода вокруг. С Сашей у неё были коротенькие ролики, там, дома, в Крыму, так старомодно не в сетевом пространстве, что пересмотреть их даже при желании она бы не смогла до возвращения. Но там Саша был взрослым, даже стареющим. И, если бы в этих «очках» пел песню пожилой, пожёванный жизнью Лобов, факт, что он больше никогда не споёт и ничего не скажет ей, а она ему, возможно, не казался бы ей сейчас настолько невозможно чудовищным. Лера всмотрелась в нехоженый берег и вспомнила вдруг свой обморочный сон, который ещё две недели назад с хирургической беспристрастностью психоаналитически разложила по предпосылкам, пресекая любые возможности уйти, как в молодости, в мистику. Тот бронзовый профиль неправдоподобно молодого, как все они в том сне, похожего на Миронова Глеба. Его почти невербальное подтверждение чувств к ней — её незавершенный, как оказалось, гештальт. И пропитывающей как дождь одежду и домашние тапки тяжестью навалилось понимание упущенного: если бы только за эти пять лет между смертью Саши и Глеба она поняла… «И очень может быть, что на свою беду Я потеряю больше, чем найду.»
