Shit

Мир — дерьмо. И что такое происходит со всеми? Я хватаюсь за поручни в автобусе и вижу на собственной руке явный отпечаток коричневого дерьма. От этого меня начинает мутить, так что я прошу водителя остановиться и пулей выскакиваю на улицу, где дерьма, впрочем, ничуть не меньше. Я иду по мокрому тротуару, а под ногами валяются отвратные кучи застывших от морозного воздуха экскрементов. Я стараюсь не смотреть на них и поднимаю взгляд, натыкаясь на случайных прохожих. От них всех воняет дерьмом — таким свежим и ещё теплым. На языке слишком явственно застыл привкус протухшего помидора и тоста с плесенью, которые меня однажды заставили сожрать. Я отворачиваюсь, идя вперед, но лучше не становится ни насколечко. Почему люди не замечают, каким дерьмом пользуются вместо одеколона? Почему едят дерьмо, завернутое в красивые обертки и присыпанное дорогими приправами, лишь бы скрыть запах туалета. Гляжу в сторону, останавливаясь на секунду, и тут же поджимаю губы. Не нужно быть идиотом, чтобы понять, почему «заболевшие» друзья сидят в их полюбившемся кафе и с удовольствием уминают порцию мороженого. Заметьте, дерьмового мороженого. Похуй, что всего полчаса назад Кайл ясно написал мне, что болеет и не может выйти гулять, а у Картмана якобы шишка на заднице. Наверняка там, куда сейчас он вмазывает приличную порцию холодного липкого десерта. А ещё Кенни… Мудак без денег. Я не замечаю, как поджимаю от обиды губы и опускаю взгляд на телефон. На маленьком экране высвечиваются буквы одна за другой и складываются в одно нелепое оправдание: «Прости, Стэн, в другой раз. Болею.» Болеет тем, что не может и дня прожить без тупой жирной морды Картмана? Болеет тем, что Кенни ему не отсосал ещё за то самое мороженое? Или тем, что мамаша запретила общаться с дружком-скептиком, который даже её прическу считает дерьмом? Да, я так считаю, но это же чистая правда! Меня переполняет обида за ложь еврея, но я сдерживаюсь, чтобы не набрать номер его телефона и не назвать куском лживого дерьма, и вместо этого кладу свой аппарат обратно в карман куртки и иду дальше, в сторону парка. Качели подо мной скрипят, но это единственный предмет, на который я могу сесть без страха быть испачканным в дерьме. Хватаюсь за цепочки руками и чувствую ладонями холод: он пробирает до костей, но мне приятно, почти как в бассейне от прохладной воды. Опускаю голову в бессилии и вздыхаю.  — Вот же дерьмо…  — Согласен. От голоса, прозвучавшего сбоку, я вздрагиваю и поворачиваю голову. Крэйгу всего десять, но он курит легкие сигареты, показывает директору факи и без страха называет всех мудаками. Он вытягивает ноги в джинсах и стучит носками ботинок друг о друга совершенно беспорядочно. Мы не говорим ни о чем, а потом он протягивает мне банку какого-то сока, кажется, лимонного.  — Дерьмо, конечно, но освежает. Я принимаю напиток, полностью согласный с мнением Такера, и выпиваю залпом. А потом понимаю, что по моим щекам текут слезы. Секунду назад я был уверен, что ничего хуже уже не случится, но я глубоко ошибался, и теперь плачу за это собственными слезами. Во рту у меня привкус кисло-сладкого напитка, в воздухе витает запах легких сигарет, а я продолжаю рыдать, глотая собственные слёзы, и мне совсем наплевать, что Крэйг просто сидит рядом и слушает мои всхлипы. Дерьмо.