Цена измены

Мариус перенес бесчувственное тело на постель, бережно положил голову на подушки и с тревогой вгляделся в лицо: глаза закрыты, Лестат абсолютно неподвижен. — Может все же глубокий обморок? Он же столько страдал и был эмоционально истощен! Мариус приподнял верхнее веко и нахмурился. — Только не кома… только не кома… Виктор с ума сойдет! Я не должен был… я должен был подстроить встречу, нарушить обещание и сказать адрес. Что я скажу Виктору? Роуз? Что я им скажу? Очнись, Лестат, очнись! Мариус побил по щекам, потряс, лелея слабую надежду, но быстро понял, что выглядит смешно и даже глупо. Лестат впадал, или уже впал в кому. Вампир отчаянно соображал, что делать дальше, и первой мыслью было рвануть к Луи, что он и хотел сделать. Мариус направился в свою комнату, увидел уже не спящего Армана и сразу произнес: — Дорогой, пойдешь сейчас к Лестату, мне надо снова к Луи. Мариус был так подавлен, что Арман тут же понял, что что-то не то. — Что произошло? — Нечто очень серьезное. Идем покажу. Юноша молча последовал за ним, не задавая лишних вопросов. Когда он увидел недвижимое тело Принца, то издал протяжный вздох, полный огорчения, и растерянно посмотрел на Мариуса. В его взгляде читался вопрос: «Что нам делать теперь?» — Побудь с ним, может он скоро очнется, но мне так не кажется на самом деле, — Мариус не сводил взора с лица, очень белого, почти белоснежного, линии под кожей выступили еще сильнее, почти изрезая прекрасное, но не бесстрастное лицо. На нем не было маски спокойствия, все муки, что переживал бедный вампир перед обмороком, застыли на его лице. — Конечно. — Не знаю, как Виктору сказать, — признался Мариус. — Это я утворил, рассказал ему. Все рассказал. Решил вначале так сделать, а потом, если… Идиот! — Разозлился на себя же де Романус. — Кретин! — Ты хотел как лучше, — Арман подошел к мужчине и погладил по белым волосам. — Ты всегда хочешь как лучше, но иногда получается… хуже. Извини. Мариус почувствовал в этих словах намек на их прошлое, на эти чертовы пятьсот лет без него и молча лишь кивнул, соглашаясь. Что он еще мог сказать? Его мальчик был прав. — Но он же не умер, — добавил Арман успокаивающим тоном, не переставая гладить по голове, как ребенка, — его можно вытащить. Главное привести Луи. Де Романус приподнял голову и взглянул в чистые, навечно юные черты лица, в темные, огромные, но полные многолетнего опыта глаза. Они были умны, даже мудры. Внешняя невинность и беззащитность, женственность и почти детская трогательность сочетались в этом вечном юноше с мудростью прожитых веков, романтизм и нежность с бескрайним цинизмом, а эмоциональность и вспыльчивость с абсолютным спокойствием, уверенностью и невозмутимостью. Он мог успокоить спокойным мирным взглядом, тихим и мягким тембром голоса, одним лишь прикосновением и нежной улыбкой. И сейчас происходило тоже самое, чарующие глаза и голос немного успокоили Мариуса и они словно поменялись местами — теперь наставником был Арман. Иногда так и происходило, очень редко, но такое случалось. — Ты волшебный, — пораженно прошептал древнейший, смотря в темно-карие, магнитические глаза. — Ты такой единственный. — Возможно, — лукавая улыбка тронула уголки губ. — Лети к Луи. Я побуду с ним. — Только Виктору надо сказать. — Я сам скажу ему и постараюсь сделать так, чтобы он не впадал в панику, — шелковый голос обволакивал слух, волнами разливаясь по комнате. Он почти убаюкивал. — Только хотел предложить подождать немного, может он очнется? — Ты в этом уверен? Арман нагнулся низко, будто собирался поцеловать неподвижные губы, внимательно всмотревшись в красивые черты лица. Такое чувство, что оно превратилось в камень, как тогда, в первую кому. — Не думаю, но можно и подождать хотя бы недельку-другую, может, будут какие-то изменения? — Не думаю, но готов тебя послушаться, — отозвался за спиной Мариус. — Почему? — Арман обернулся. — Потому что это ты, — просто ответил Мариус. — И прислушивался я не раз к тебе, между прочим. — Мммм… — Арман на минуту задумался, теребя подбородок, Мариус не мешал ему думать. — А все же знаешь, состояние нашего дорогого Принца подходящее для того, чтобы Луи вернулся. Может быть, это его расшевелит, так что лети сейчас. — Амадео, я люблю тебя, — вырвалось у Мариуса как-то не к месту, но признание просто сорвалось с губ. Он был сейчас восхищен им! — А почему так драматично? — Улыбнулся мальчик. — Звучит как некая благодарность. И да, я знаю. Лети и возврати его, а я всем расскажу новость, что наш Принц в коме. — Амадео, ты обвиняешь меня? — Заволновался Мариус, хотя в тоне юноши он не уловил обвинительных ноток. — Я же не хотел этого! — Нет, что ты, я не обвиняю тебя, — более эмоционально отозвался Арман, и приблизился к любовнику. — Не обвиняю, правда. — Я идиот, — сокрушенно выдохнул де Романус. Арман едва заметно улыбнулся, как бы соглашаясь, но с виду смотрел с пониманием и сочувствием. — Все мы иной раз идиоты, я тоже дел натворил немало в прошлом и похлеще. Не вини себя и уж тем более я не виню тебя. — Если он не выберется, — начал Мариус, горестно качая головой, — если он никогда не проснется, я загрызу себя чувством вины. — Тсссс, — юноша приложил палец к губам древнего, — прекращай. Лети же быстрее, пока еще длится ночь. — Меня возненавидит Виктор и… Арман не дал договорить, прижавшись губами к губам Мариуса на несколько мгновений. — Иди же, — голос все так же мягок, но в нем послышались нотки нетерпимости. — Сейчас же. Я люблю тебя. *** Мариус задолго до рассвета прибыл к дому Луи, где обнаружил его в прошлый раз, но сейчас дом был пуст. Он прождал до рассвета. Зашторив окна, улегся спать, в надежде, что Луи явится вечером, но тот не явился. — Дьявол! Неужели сбежал? Книги были оставлены, вещей почти не было, да и он не заметил, что забрал Луи при переезде, а что нет. Мариус пробыл в Питере трое суток, позвонил Александру, но дельных новостей не было. На звонок Армана куда он подевался, Мариус ответил правду и услышал в трубке лишь досадный возглас «да черт возьми, а?» — Да, милый, я уже не знаю, что делать. Я ищу его в Санкт-Петербурге, настраиваюсь на его образ. Я найду его, никуда он от меня не денется. — Почему ты думаешь, что он не уехал? — Я очень надеюсь на это, он очень любит этот город, и он довольно большой, затеряться есть где. — А если он засек тебя и уехал? Что тогда? «Я очень надеюсь на его номер телефона, иначе когда найду, я сам ему так наваляю, что мало точно не покажется», — подумал Мариус, но вслух ответил: — Я рассчитываю на то, что не уехал, милый, я поищу его еще немного. Минуло больше недели с их встречи, и Луи, как обещал, должен был уже прислать свой новый номер телефона и вот однажды, когда Мариус прогуливался по набережной, пришло сообщение. — Вот же ж! Де Романус и обрадовался, и разозлился одновременно. Он тут же набрал, но трубку не сняли. Мариус набрал еще раз и еще, а затем выругался длинным непечатным ругательством на русском, но тут телефон возвестил о новом сообщении. «Со мной все в порядке, не нужно так трезвонить» — Нет! Ну вы посмотрите на него! — Разгневался вампир, смотря на дисплей. Он чуть не швырнул телефон в ближайший фонарный столб. Де Романус настойчиво звонил через каждые пять минут, затем, рыча, набрал сообщение с просьбой снять трубку, и только после этого на звонки ответили. — Мариус, ну что за трезвон? — услышал вампир уставший голос. — Вы же сказали, что я могу просто прислать смс! — Послушай меня, сынок! Если до тебя так настойчиво пытаются дозвониться, значит, что-то случилось, ты не подумал?! Луи насторожился, услышав грозный голос в трубке. — Почему тебя нет в доме? Где ты? — Продолжал допытываться Мариус. — Это неважно, — уклончиво ответил Луи спустя паузу. — Я дал вам свой номер. — Что значит к дьяволу неважно? Лестат в коме! Приезжай! Немедленно! — Это шутка? — Да, болвана кусок! Это шутка! — Окрысился Мариус, попутно замечая, что голос Луи почти не изменился, он его не видел, но голос был вполне себе спокоен. — Это у нас такие шутки веселые, знаешь ли! Решили подшутить над тобой! Ты, что издеваешься?! В трубке наступило молчание, Мариус, часто дыша от возмущения, ждал ответа, но Луи все молчал и молчал. — Ты не уснул там? — Грубо задал он вопрос, на что получил ответ: — Нет, Мариус, я не уснул. И я не приеду. — То есть как? — Опешил тысячелетний. — Ты с ума сошел? Лестат в коме! Но звонок уже сбросили, а затем и вовсе отключили телефон. *** Минуло три года. Стоял теплый осенний вечер, над окрестностями быстро сгущались серые сумерки. Неестественная тишина, лишь легкий шелест деревьев нарушал ее. Высокий силуэт подошел к парадной лестнице и застыл у первой ступени, смотря на стены замка, в окна, будто видя впервые. Он вспоминал, как был здесь последний раз четыре года назад, но будто вечность прошла, а ничего не изменилось. Те же каменные, старые стены, те же полукруглые окна замка, тот же сад, те же аккуратно стриженые лужайки рядом и фонтаны. Но что-то неуловимо изменилось: от этого места теперь веяло бескрайней тоской и одиночеством, лужайки и сад были ухожены и досмотрены, как и раньше, но у мужчины сложилось чувство, словно это место заброшено. Он заметил, что некоторые окна приоткрыты и мог взлететь до них, но не стал и решил подняться по лестнице. Вдруг боковым зрением он уловил движение и вздрогнув, обернулся. Две мужские фигуры — одна повыше, вторая значительно ниже, вышли из-за деревьев и остановились, неестественно застыв, будто статуи. Де Пон дю Лак увидел Мариуса и Армана, они смотрели прямо на него и Луи не мог разобрать, с каким выражением они вглядывались в его лицо. Ему показалось, что в их глазах стоит укор, или только показалось? Они застыли возле деревьев, как призрачные стражи этого места. Луи вздрогнул, отчего-то испугавшись. Вампиру даже подумалось, не мерещится ли ему? Почему они не подходят, не говорят с ним? Не говорят ему о нем? Сердце забилось быстрее, он раздумывал, подойти ли к ним вначале, или сразу идти в замок? После того, как он отключил телефон тогда, три года назад, он больше не включал его и не знал новостей. Увидит ли он Лестата? Что с ним? Очнулся ли он? Но он приехал. Ноги сами принесли его в Оверни, хотя Луи не знал, что обнаружит здесь. Боялся ли он? Да. Он боялся. Обнаружить Лестата в коме, или очнувшегося? И то, и другое. Луи медленно поднимается по ступеням, оборачивается назад и видит, как Арман смотрит на Мариуса, а тот переводит взгляд от Луи и они сталкиваются взглядами. «Такая любовь не проходит», — вспоминает он слова Мариуса и ему становится очень тоскливо, еще больше, чем раньше. Тоскливо, горестно и завидно, когда он увидел сейчас эту пару влюбленных, которые, кажется, всегда любили, и будут любить друг друга, пока стоит этот мир. А они? Что они с Лестатом? Он поднимался, чувствуя легкую дрожь в ногах. Он не знал, что обнаружит, не знал, что его ждет, может быть Лестат очнулся и взглянув ему в лицо, пошлет его к чертям? Если так, то ему уже доложили, что Луи не появлялся все это время, не справлялся о его самочувствии, и возможно Лестат… не простит его. Вот Луи уже под сводами замка, идет по коридору. Никого на его пути, как в тот злополучный вечер… Дверь оказалась незаперта и он заходит в свою комнату. В ней все, как раньше, с одним лишь исключением — выцветшая фотография, привезенная им, стояла на журнальном столики. Он берет ее в руки и вглядывается в закат над Миссисипи, затем переворачивает. Он не знал, сколько раз Лестат брал это фото и смотрел на надпись, сколько часов провел в его комнате, сидя и неотрывно смотря на нее! Луи вышел и направился по коридорам почти в другой конец замка, в комнату Лестата. По дороге заглянул в его кабинет, но он был закрыт. Никого по пути. У него было почти дежавю, и сердце вновь неприятно заныло. И вот его спальня. Та самая. Дверь плотно закрыта, из комнаты никаких звуков, и он нажал на ручку. *** Де Пон дю Лак увидел мужчину, так похожего на Лионкура, но это был не он. Виктор сидел с книгой в руках и смотрел на Луи вопросительно и даже изумленно. Луи перевел взгляд на постель, на ту самую, где четыре года назад он увидел шокирующую для него картину, а теперь… На середине большой постели, на черных шелковых простынях лежало тело Лестата де Лионкура. Недвижимое, застывшее мраморной статуей. Руки сложены на груди как у покойника, пшеничные волосы раскинуты на подушке. Луи сделал несколько шагов внутрь комнаты и произнес: — Здравствуй, Виктор. Как ты? — А как ты думаешь? В прохладном голосе Лионкура младшего Луи уловил нотки укора, тот даже не поздоровался в ответ. — Как он? — Немного помолчав, задал вопрос креол. — Без изменений, — коротко ответил Виктор, пристально смотря на бывшего любовника отца. — Уже три года. Мы читаем ему, Сибил играет, стараемся находиться подле него постоянно по возможности, умоляем его очнуться, но… Луи вздохнул, уже ясно видя молчаливый укор в глазах Виктора, таких же глазах, как и у его отца, и тихо произнес с горечью в голосе: — Виктор, прости, я не мог раньше. — Что, весь в делах был? В усталом голосе нотки ядовитого сарказма, но Луи совершенно не разозлился на него. Виктор обожал отца больше всего на свете, безумно любил и сейчас, скорее всего, винил Луи в том, что произошло. — Вик, я хочу сказать, чтобы ты знал, что мне жаль, что так получилось. Я не хотел этого, правда. — Ты вспоминал его? — Виктор встал и подошел к Луи, с вызовом смотря в глаза цвета летней травы. — Ты хоть изредка за эти годы вспоминал моего отца? — Постоянно, — признался Луи. Это было правдой. — Я хотел забыть его, выкинуть из головы, из своего сердца, я ненавидел его, презирал после того, что произошло. Но я не смог забыть его, а потом узнал, что произошло. — И не приехал, — процедил Виктор. Де Пон дю Лак остро почувствовал вину, и она читалась на его лице, в его глазах. — Прости. Мне жаль, правда, мне жаль. Я приехал, когда посчитал возможным это сделать. Но я не хотел, чтобы Лестат впал в кому, ибо это причинило бы его семье много боли. — С кем ты собрался говорить, Луи? — В голосе послышалась сталь. Де Пон дю Лак почти не помнил, чтобы таким холодным тоном Виктор Лионкур вообще с кем-то разговаривал и его аж передернуло. — Мой отец не может ответить! Не может двигаться и говорить! Не может ничего! Неизвестно, слышит ли он нас вообще? Чувствует ли? — Если бы я вернулся раньше, не думаю, что что-либо бы изменилось… — Он впал в кому после слов Мариуса о том, что ты любишь его уже меньше! После этих слов, это тебе о чем-нибудь говорит?! — Виктор, я… — Луи хотел взять юношу за руку, но тот не дал этого сделать. — Мальчик мой, прошу, я… Но Виктор его уже не слушал, он отмахнулся от него чуть ли не брезгливо, и бросив: «Приду позже», вышел за дверь. — Вик! Виктор! — Кстати, в столе письмо, отец писал его, не зная, увидит ли тебя и просто излагал свои мысли и чувства на бумаге… оно оборвано, я думаю, ты понял, почему! Виктор кинул эту фразу, не обернувшись, его шаги удалялись и вскоре растаяли в тишине. Луи подошел к кровати и сел, заглядывая в лицо белокурому мужчине. Он как-то нерешительно протянул руку и коснулся его пальцев, затем расцепил руки и взял одну в свою. Так он сидел долго, сжимая изящную, почти женскую руку, со стыдом понимая, что когда ехал сюда, надеялся увидеть Лестата именно в коме, чтобы не говорить с ним, а просто посмотреть… Луи зажмурился, будто от боли, ему стало очень стыдно, ведь он был с Виктором не до конца честен. Как только он узнал, что его Создатель впал в кому, он почувствовал…удовлетворение, злобное довольствие и сейчас эти воспоминания разрывали его на части. Только по истечению почти трех лет он захотел увидеть Лестата, даже не зная, что с ним. Нет, кома не подтолкнула его к действиям, Луи подумал: «Так ему и надо, предатель», но время шло, и злобное довольство проходило, проходило, пока не исчезло совсем. Де Пон дю Лак подошел к столу, открыл верхний ящик и обнаружил листок бумаги, исписанный красивым почерком. Он взял лист в руки и вчитался в строки. По мере того, как он читал, острое чувство вины, что он не приехал раньше, сдавило горло, и к глазам стали подкатывать слезы. Излитые на бумагу слова за несколько минут до комы, словно он предчувствовал, или знал, тронули, а затем и поразили Луи в самое сердце, заставили задуматься. Лестат был виноват, но Луи сейчас понял отчетливо, понял до конца, что и он был виноват по-своему тоже, и это осознание резало его, будто раскаленный нож. «…я винил себя во всем, даже в том, в чем не был виноват… даже за Клодию… за все… а ты был эмоциональным насильником, Луи, считая, что страдать должен только ты, только тебе это позволено, но я все равно слепо продолжал любить тебя… всегда, Луи! Всегда! Я повторяю еще раз и еще, что как мне жаль, что я поступил так с нами после того, как у нас все было прекрасно, и ты стал другим, но я оступился и не потому, что мне не хватало тебя, или было мало чего-то, я просто… ошибся, жестоко ошибся. Я действительно предатель, Луи, но я безумно тебя люблю до сих пор, больше всех на свете, и если бы ты дал нам еще один шанс, я бы больше никогда так не подвел тебя. Ты бы это понял, снова взглянув в мои глаза. Никогда больше, только дай нам шанс! Если бы я смог вернуть твою любовь, вернуть ее до конца и веру в меня, я бы сделал все, что угодно. Отдал бы все что угодно ради этого! Да, ты верен был, Луи, но ты тоже не святой и ты понимаешь, о чем я… но я виноват сейчас, я изменил так жестоко и за твою любовь я готов бороться, готов ждать, только найдись, молю… найдись, возлюбленный мой, вернись… мне плохо… мне так плохо!» Дальше слова обрывались, и на листок капнула слеза, оставляя кровавый след. Луи подошел к окну и долго стоял, всматриваясь в ночной пейзаж, руки его, все еще державшие исписанный лист бумаги, слегка подрагивали. Креол вновь перечитал письмо, снова и снова, жалея, что не приехал раньше и не увидел этого письма. — Два идиота мы с тобой, два идиота… Луи подошел к постели, взял руку Лестата, нежно сжал ее и прошептал: — Это я, твой Луи, слышишь? Я пришел к тебе. Я вернулся. Очнись, мой возлюбленный Создатель, чтобы я мог посмотреть в твои глаза и сказать, какие прекрасные и правильные слова ты написал! Мы поговорим, мы во всем разберемся, мы со всем справимся. Я обещаю. Я прощаю тебя, Лестат, и хочу, чтобы ты очнулся. Очнись, прошу тебя. Я буду здесь, я буду рядом с тобой, только очнись… Я больше никуда не уйду от тебя… Я верю, что когда ты очнешься, после этой истории, мы уж точно всегда будем вместе. Я в это верю. Лестат, услышь меня! Это я, твой Луи… Креол нагнулся и поцеловал бескровные губы нежно и чувственно, затем лег рядом и обнял одной рукой. — Очнись, Лестат, очнись… Минуты текли невыносимо медленно, растягиваясь, превращаясь в часы… — Я люблю тебя…