Ему всегда нравилось просить Дэмиана остановиться

Ему всегда нравилось просить Дэмиана остановиться. Когда тот раздевал его, когда тот жестко входил, сжимая партнера под коленями до болезненной тяги в мышцах. Когда Уэйн вколачивал грубыми и мощными толчками Джона в поверхность, к которой того удалось прижать. Ему нравилось шептать: "Нет, умоляю, не надо, папа услышит" или "Нет, Дэмиан, я не хочу!" Ему нравилось обставлять каждое их соитие как изнасилование, изображая собственное яростное нежелание. Ему всегда нравилось умолять Дэмиана не делать больно. Особенно, когда тот впивался зубами в его шею, заставляя Кента, не стонать, а вопить. Или когда Робин рвал на нем рубашку и спускал штаны, чтобы покрыть тело Супербоя сине-лиловым цветением меток "моё". Ему всегда нравилось лгать Дэмиану, потому что они оба прекрасно видели природу этой лжи. Потому что оба прекрасно знали, на что способны, и на что способен Кент, когда с ним делают то, что ему не нравится. Потому что в конце, они оба знали, Джон будет лежать в той позе, что его оставят. Развороченный, алый, задыхающийся, выебанный. Неумелый лгун, поставленный на место. Он будет вылизывать ботинки Уэйна, как верный пес, Джонатан будет не просто выполнять приказы, а молить о них. Дэмиан не любит слышать отказы. Особенно такие фальшивые. Поэтому эта игра казалось ему глупой, неуместной. Пока однажды он чуть не сошел с ума, услышав, как череда воплей "нет, не надо" перешла в покорные "да", "прошу", "сильнее", "глубже". В этот момент он понял, как сладко это чувство и как похоже оно на победу. А Уэйну нравилось побеждать, особенно Джона. – Умоляю! – Я тебя не расслышал. – Я прошу вас, мой господин. – Уже лучше. – острая усмешка искажает черты лица Робина, а его рука в перчатке, облегающей настолько, что казалось юноша обмакнул руку в черную краску, ложится не менее темные локоны Супербоя. – А теперь скажи мне, кто ты. – Я.... – тянет тот, еще способный краснеть, но уже готовый расстаться со смущением, совестью, с чем угодно, лишь бы угодить Дэмиану. – Ну? – тот вскидывает бровь, становясь в этот момент очень похожим на Брюса. Та же холодность, та же маска зловещего контроля и соблазнительный темный огонек в глубине глаз, который мог свести с ума. – Ваша сучка! – как отчаянно и влюбленно глядит на Уэйна юноша. Как преданно и с каким обожанием, вымаливая прощение за все, за что только способен извиниться. "Хороший мальчик" – Я не слышу. – Ваша сучка, господин! – Тебе едва исполнилось восемнадцать, а ты уже такая шлюха, Джонни, – шепчет Дэмиен, склоняясь над распростертым на коленях телом. Склоняясь, чтобы схватить, зафиксировать и "насиловать". Пальцы, всё также затянутые в дорогую ткань перчатки, выбивали теперь из сына Супермена стоны и жидкость. Один, два, три, четыре. Он заполняет, а Джон наполняется. Он усмехается, а Джон кричит, пока рука его любовника без единого прикосновения к плоти принуждает его к очередному оргазму. А потом Супербой начинает плакать. – Ну, ты чего, ну что ты за плакса, перестань реветь, – уже совсем не так, как раньше бормочет Уэйн-младший. Растерянно, тихо, почти нежно. А Джон и сам не знает, в чем же дело. Только лишь сильнее жмется, уверенный, что в этих руках он счастлив.