Часть 1
22 ноября 2017 г., 13:22
Глиобластомы — это две злокачественные опухоли в мозгу Билла. Одна — полтора сантиметра, другая — пять. Два мерзких онкологических образования, что трахаются в его мозгу как кролики и мешают ему спать, бодрствовать и существовать в целом.
— Бессонница и постоянные боли в голове убьют меня быстрее, чем глиобластомы, — думает Билл. — Рак сводит меня с ума.
Все его друзья, родственники и даже чёртовы учителя в школе плачут и обнимаются — такова главная спасительная терапия, именуемая группой поддержки онкобольных. Билл присутствует на ней, только чтобы почувствовать себя живым, — или хотя бы не совсем умершим. Билл ходит на неё ради Ричи, Эдди, Стэна и Бена.
Раньше в его голове были самые светлые и яркие воспоминания об этих ребятах, а сейчас — давящая пустота. Он мало что помнит из прошлого из-за головной боли, обусловленной повышенным внутричерепным давлением. Окружённый живыми и здоровыми (за исключением Эдварда), он чувствует себя немного лучше. Билл верит, что его опухоли — ненастоящие. Однажды полуторасантиметровую вырежут, а её корни облучат под химиотерапией, и она исчезнет, а пятисантиметровая останется с ним и продолжит его медленно убивать.
***
Весенним утром Билл не пошёл на терапию поддержки больных раком. Уже прошла неделя с момента обнаружения глиобластом. Денбро остался в школе на дополнительные курсы по истории. Всё бы хорошо, только мальчику внезапно стало плохо: сначала у Уильяма просто закружилась голова, но он не придал этому никакого значения, так как в последнее время она часто «подводила» его — то кружилась, то болела. Всё в таком духе. Биллу хотелось верить, что это из-за стресса или сильной утомляемости, пусть и прекрасно осознавал, что это опухоли давят на его череп. Когда Уильям резко встал со стула, в мозг будто электрическим разрядом ударила сильнейшая боль. В глазах потемнело, однако спустя несколько секунд зрение вернулось, и он, пошатнувшись, окинул растерянным взглядом помещение. К горлу подступила тошнота. Денбро, спотыкаясь и ударяясь об углы, об острые плечи сверстников, быстро двинулся в сторону туалетов. Билл думал, его тошнило без остановки целую вечность. Казалось, ещё немного — и он выблюет себе все внутренние органы. Он заметил, что пол будто начал уходить из-под ног, и всё пространство вокруг него начало сжиматься. Всё сужалось. Денбро мало помнил тот день, потому как спустя несколько минут его ослепили яркие жёлтые огни, и он потерял сознание, сильно ударившись лбом об холодную плитку туалета; по ней ручейками растеклась рубиновая кровь.***
Всё как в тумане: ему в глаза светят фонариком, просят сказать, как его зовут, задают совершенно бесполезные для него вопросы о его самочувствии. Резкая боль в висках заставляет его сознание вновь погрузиться во мрак. Мальчик приходит в себя, как ему сказали, только через несколько суток. Его лечащий врач и мать сидят рядом с его больничной койкой. Последний — рыжий мужчина лет тридцати пяти — держит в руках рентгеновские снимки его головного мозга в разные проекциях. Роберт Грей, как он представился, пытается доступным и понятным для ребёнка языком объяснить, что «пассажиры», которые засели в его голове и стали причиной недуга, начали плохо себя вести. Мать, сидящая рядом, старается не смотреть на Билла и проклятый снимок, лишь изредка прикрывает рот рукавом, еле слышно сдерживает слезы. — Да ладно тебе, — единственное, что выдаёт Билл. Голос у него уставший, но ровный. Он даже не заикается. Денбро чувствует себя так, будто ему все лгут, а сам он уже знает правду. Отчасти так оно и есть. Роберт непонимающе хмурится — он явно озадачен реакцией подростка. — Прости? — Не н-надо этого, — говорит Билл и смотрит в яркие янтарные глаза врача. — Все эти боли и… Я-я думал, они пройдут, как и эти глиобластомы, или ч-ч-что ещё там… Его мать начинает откровенно рыдать, не сдерживая эмоций и отчаянных стонов. А Роберт не находит что ответить. Он просит миссис Денбро оставить его с Биллом наедине, и женщине ничего не остаётся, кроме как подняться и выйти из палаты. На выходе Билл слышит её едва различимый шепот: «Унесёт его, как унесло Джорджи». Дождавшись, пока дверь закроется, Роберт придвигается к Биллу ближе. Тот смотрит на него внимательно, даже не моргает. — Ну зачем ты так с матерью, Уильям? — спрашивает мужчина тихим, бархатным голосом. — Ей сейчас совсем нелегко. Билл, полностью проигнорировав вопрос, спрашивает: — С-сколько? Поначалу Грей не понимает, о чём он говорит. Он раскрывает рот в немом ответе, но его озадаченное и растерянное выражение лица заставляет Билла повториться: — Док, с-сколько? Роберту не нравится эта ситуация. Вопрос загоняет его в угол, будто парень спрашивает его об обычных вопросах, на которые так легко дать ответ. Сколько что? Цены на продукты в магазинах по скидке? Или может, размеры опухоли? Прайс на медицинские слуги? Время?.. Ну конечно. Время. О, это время… Грей отрицательно качает головой. Он не знает, сколько. Правда не знает, сколько ему осталось. — Всё… всё зависит от организма, Уильям. — Г-господи, да скажи ты мне уже ч-чётко — сколько мне осталось?! — он бросает быстрый взгляд на руки врача, и вопрос тут же сменяется просьбой: — Покажи мои снимки. Покажи их. Роберт смотрит на парня, понимая, что спорить с эмоциональным подростком нет смысла. Он протягивает снимки, на которых белым маркером выделены зоны и участки новообразований. Билл, недолго поглядев на опухоли, с безразличием отдаёт листы доктору. — Так они с-срастаются… — выдыхает он. — Вот, суки. — Мне жаль, Билл, правда жаль, — тяжёлая рука Роберта опускается на его маленькое плечо. — Нет, не жаль. Он вскидывает бровь. — Почему ты так считаешь? — П-потому что жалости на всех не х-хватит, доктор Грей. К-каждый день сюда поступают разные дети и взрослые, кто-то умирает, кого-то спасают. Так с ч-чего бы тебе было жаль именно меня? Роберт решил чётко придерживаться медицинской деонтологии. Пациентам-подросткам свойственен эгоизм и истерическое поведение, но почему-то Билл ведёт себя не эгоистично, а так, будто понимает всё лучше других; он полон смирения, усталости и безразличия. — Почему у меня перемотана голова? — вновь задаёт вопрос мальчик. — На вторые сутки после повторной диагностики мы пытались провести операцию и вырезать опухоль, но… — Роберт останавливается, подбирая правильные слова, но Уильям опережает его. — Вырежете её — и я умру? Доктор кивает. — А х-химиотерапия? Отрицательно мотает головой. — Почему? — Шансы крайне малы… на успех. Химиотерапия желательно проводится после хирургического вмешательства, а оно невозможно. Мне правда жаль, — Роберт уже послал медицинскую этику ко всем чертям. — Месяц — максимум. Билл абсолютно спокоен. Он уже смирился. Просто сейчас он наверняка знает, что ему конец. Его время ограничено одним месяцем. И отсчет пошел сразу, как только Грей сказал это. — Спасибо за ч-честность, док. — Я буду приходить каждый вечер, чтобы колоть тебе гидрохлорид морфина, — Роберт встаёт с кушетки. — Просто побудь рядом со мной. Роберт останавливается у выхода и оборачивается. — Ты же знаешь, я не могу, — но, подумав, добавляет: — Хотя… я сегодня дежурю на сутках, могу побыть с тобой позже, если хочешь. — Было бы неплохо.***
Проходит всего несколько дней, а Билл уже ощущает, как его голову распирают глиобластомы. Они давят на череп, и мальчик чувствует их пульсацию. Роберт навещает его каждый день, но остается с ним через каждые двое суток — идёт к нему сразу после своего последнего обхода в половине одиннадцатого. Он приходит к Биллу, сжимает его тонкое запястье в своей большой ладони. Они говорят о жизни и о смерти ночь напролёт. Грей медленно вводит морфий в его вены; наркотик медленно растекается по телу, полностью расслабляя, унося далеко из этой больничной палаты. — Какого это — быть живым? — спрашивает его Билл под покровом ночи; веки тяжелеют, но мальчик боится закрыть глаза, потому что уверен, что больше не проснётся. — Это… Это — всё, — выдыхает доктор. Потому что жизнь — это действительно всё. — Роберт, скажи мне, когда я начну умирать. Роберту хочется промолчать. Это уже попросту негуманно по отношению к Биллу. Непрофессионально. — Ты уже умираешь. Твой организм запустил этот процесс… Видишь, — Грей проводит пальцами по сухой, местами желтушной коже руки Билла, — это из-за поджелудочной… Мужчина осматривает проступившие голубые вены на белёсой коже, покрасневшие глаза и отёчные веки, незаметно пытается пальпировать жутко увеличенную печень и с горечью прикидывает, сколько в этом молодом теле метастазов.***
Спустя две недели Денбро с трудом чувствует пальцы ног и рук из-за сильных отёков, его головные боли дошли до того, что он попросту терял сознание по несколько раз за час, а когда его приводили в себя, у него начиналась неконтролируемая рвота, часто с примесью крови. И галлюцинации. Бесконечные детские голоса вещали о мёртвых огнях, о том, как они все летают. Билл видел их — огни. Горящие янтарные глаза демона. Гипнотизирующие. Они мерцали в темноте и звали его, звали долго и призывали присоединиться к ним. Его метастазы пошли в легкие и желудок. Биллу стало трудно дышать, из-за чего ему пришлось поставить кислород — носовые канюли, подключенные к колбе с дистиллированной водой, которая соединялась с кислородными шлангами; воздух смешивался с водой, образуя умиротворяющий шум пузырьков. Уильяму Денбро оставалось уже недолго. Он чувствовал.***
— Усыпи меня… — уже не просьба, а мольба. Грей вводит иглу в вену Билла, оттягивает на себя поршень, смешивая раствор с его черной от нехватки кислорода, кровью. Потом — пускает пекущий морфий в истощенный организм. Он поднимается на ноги, приближаясь к мальчику, заслоняя свет лампы, пряча в своей тени. Опускает руку на его голую шею, но даже после ночного проветривания она всё равно обжигающе горяча; горячее, чем его ладонь. Денбро запрокидывает голову, поднимая затуманенный взгляд, но сам Роберт головы не склоняет — только смотрит сверху вниз в эти оленьи глаза, поглаживая большим пальцем ямочку за ухом, пока Билл не изворачивается, прижимаясь к ладони щекой и прикрывая глаза, прикасаясь губам к широкому запястью мужчины. — Порой думаю, ч-что мог бы уб-бить свой рак, узнав бы я про него раньше… — Так ли это? Убей одну опухоль — вторая перестанет болеть. Но… полуторасантиметровая любит пятисантиметровую, а он — ни одну из них. Убери один, казалось бы, ненужный элемент, и пятисантиметровая больше не будет снабжать его бесценными секундами обречённой жизни. Никогда не будет. Глиобластомы убивают мозг Билла, и он позволяет им это делать. Ночь тянется медленно, а опухоли сильнее сдавливают центр слуха. Вряд ли внезапно появившиеся голоса будут что-то значить для Денбро; они становятся пустыми, бессмысленными, сливающиеся друг с другом в невыносимо громкую какофонию. Билл слышит лишь непрекращающийся отсчёт, тикающие секунды, отделяющие его от смерти. Если Уильям лишится всех органов восприятия, сознание начнёт сходить с ума, создавая несуществующие образы. С этого момента он начнёт жить иллюзией — надеждой. Надежда, как говорится, умирает последней, забирая с собой способность к самостоятельному передвижению. Билл живёт — жил до этого — словно из-под палки, по инерции, не задумываясь. Почти всё живое в нём умирает, заблудившись в самообмане. Из сна Уильяма вырывает резкая головная боль. Началось. Он стонет, резко дергается и, принимая сидячее положение, натягивает прикрепленные к его телу электроды и канюли. Билл обхватывает голову руками, зажимая её между ног. Тело болит так, будто каждая кость внутри него сломана. Он чувствует, как его сердце вырывается из груди, как тошнота вновь подступает к горлу. Задерживает дыхание в попытке выровнять пульс, однако звон в ушах и адская боль в висках не позволяют ему этого сделать. Его сердце сокращается и бешено гонит кровь к мозгу; горячие слёзы от безысходности, от неизбежности текут по его мертвецки-бледному лицу. Билл уже хочет закричать во весь голос, даже на всю эту чёртову больницу, но внезапно ощущает медленно растекающуюся боль в голове. Секунда — и он осознает, как адская пульсация под его черепом замирает. В глазах мальчика становится слишком темно, и он начинает рвано дышать, понимая, что воздуха критически не хватает. И внезапно мышцы во всём его теле схватывают сильнейшие судороги, выламывая тело в эпилептическом припадке. Последнее, что видит Билл в запредельно кромешной тьме — проклятые огни. Они опускаются к нему и поднимают вверх. Голоса детей — «мы все тут летаем, Билли» — звучат ещё громче; Денбро больше не больно. Больше не страшно. Чьи-то гигантские клешни обнимают его тело, а голоса замолкают, в то время как каждый аппарат в палате заходится оглушающим сигналом тревоги, горит алыми лампочками, оповещая о резком падении давления, сатурации и …жизни. Сердце замедляется, и оно перестаёт качать разбавленную ядами метастазов и морфием кровь. Приборы пищат, сигнализируют о снижении жизненно-важных показателей. Они будто кричат вместо Билла, зовут на помощь. Рваный ритм в последний раз ломается, распрямляясь в ровную голубую линию. Роберт Грей в сопровождении медсестры залетает в палату и бросается к монитору, но, глядя на то, как бледная кожа лица покрывается синюшным цветом, с горечью и злостью отключает аппараты от мёртвого тела мальчика. Тело Билла будет сохранять целостность за счёт низкой температуры патологоанатомического бюро, на вид оставаясь неотличимым от других свежих трупов, но внутри уже не останется, уже не будет того, до чего можно было бы вновь достучаться.***
— Время сыграло со мной злую шутку, Ричи. Слышишь? В одно мгновение лишило меня самого важного; оно замедлится и будет тянуться вечно, останавливая жизнь мозга, холодного рассудка, неспособного полюбить, — Билл выпрямился на стуле и продолжил: — Эдди! Не налегай на Ксанакс, — обратился он к Каспбраку. Речь лилась рекой, без единой запинки; Эдвард сидел в чёрной футболке и шортах, мусоля в руках влажную салфетку. Похороны Билла прошли тяжело. Жаль, что Билл больше не живой. Он будет вечно скитаться по этой земле, призрачный, вечно молодой. Он будет давать советы ребятам, которые его никогда не услышат, он будет ходить на групповые терапии, на которые они записались, чтобы поддерживать онкобольных в память о Денбро. Роберт Грей тоже был на его похоронах.«На всех жалости не хватит. И ты был прав. Но ты — не все, Билл. Ты — всё».
