Леа танцует

Должно быть, она уже была здесь какое-то время, но я, сидя в темном далеком углу и лениво перетекая взглядом по ногам танцующих, не замечала ее. Пока Леа не подошла к какой-то из этих нескладных, стареющих женщин и не положила ладонь под ее плечо. То, как она положила эту ладонь, невесомо повелевая, едва прикасаясь, но, в то же время, беспрекословно, во всей этой чуткости и страсти — разливалась магия ослепительной красоты. Леа обхватила чужую кисть своей, замерла на несколько мгновений, и, шагнув назад, потянула за собой не только партнершу, но и целый мир. Все корабли, что веками стояли на пристани, она могла снять с якорей и пустить вслед за собой, и я чувствовала, как моя якорная цепь тянется, в точном ритме шагов Леи, в рваном ритме танго, под шорох ее черных мужских ботинок. Леа вела за собой, как по тонкой нити, по острию ножа. Лицо ее — в напряжении, предельной концентрации на музыке и движениях женщины, что была в ее руках. Леа смотрела на эту женщину, как на неприкосновенную королеву, как воины смотрят в последний раз на жен, зная, что погибнут в бою. Леа несла свою женщину, как по водной глади, возносила ее и была существом, ничего не имеющим с ней обычной, была могущественным, но милосердным владыкой, перед которым смертные падают на колени, но он, вместо того, чтобы отнимать достоинство, одаривает им. Каждая в ее руках становилась кем-то новым, прекрасным. И в сведенных бровях Леи, в ее пристальных голубых глазах, то опускающихся к полу, то вновь всматривающихся в лицо спутницы, заключалась прекрасная и далекая страсть, никогда ни с кем не объединяющаяся и ни на кого не направленная, но цветущая внезапно, как огонь папоротника, всякий раз, когда начиналась музыка. Знала ли Леа, что она бывает такой? Видела ли она себя со стороны, после, сидя с бокалом воды? Или эта волна красоты сходила так же быстро, как обрушивалась на нее? Кто это, кто это существо, что живет в ней и выходит наружу только во время танца! Зверь невиданной мощи живет в ней, исполненный деликатности и любви. Запертый в ней, как в высоком замке. Леа прогуливает его, каждую третью пятницу месяца, в этом захолустье, в доме среди полей, пахнущих лошадьми и клевером. Каждую третью пятницу месяца я приходила снова, будто бы под предлогом составить компанию Ольге, но на самом деле — чтобы еще раз взглянуть на этого Зверя. Я сидела в стороне, наблюдая, как пары медленно текут по залу, и среди этих пар суровая черта меж бровей Леи, ее отставленный локоть и взгляд, полный смиренного долга и укрощенного буйства стихии, были моим маяком. Я смотрела на нее, как смотрят на падение звезды. На крушение здания. На всплеск воды после удара китовым хвостом. Таинство этой хрупкой красоты трепетало передо мной, ускользая, не даваясь мне в руки, и танец Леи был поиском бога, ожиданием откровения, соединения с чем-то священным. Я следила за тем, чтобы не выдать себя. Притворялась, будто сосредоточена на других парах. Я опускала взгляд, когда Леа оказывалась лицом ко мне, и возвращала его уже на ее вытянутую спину. Только раз или два ее власть оказывалась такой сильной, что я не могла отвести глаз, и тогда мы случайно встречались взглядами, и ее серый — останавливался и замечал меня. В этот короткий миг я смотрела на Зверя, а Зверь смотрел на меня. Я выучила ее повадки, видела ее разной: усталой, озорной, непосредственной. Порой она прекращала танцевать и выходила в соседний зал пообщаться и отдохнуть. Мы принадлежали разным очагам и никогда не пересекались, Леа была ко мне совершенно безучастной, и я не чувствовала себя вправе нарушить ее границ. Мы ходили мимо друг друга, мы сидели по разные стороны от кого-то случайного, оказавшегося между нами. Леа всегда была на моем радаре, но я знала, что, не считая тех нескольких раз, я не дала повода включить меня в окружающее ее пространство. Она никогда не приглашала меня на танец. Время от времени кто-то спрашивал об этом, и приходилось объяснять, что я здесь — только зритель. Леа выяснила это каким-то образом без прямого контакта. Она появлялась внезапно, и исчезала всегда непредсказуемо. Часто я, не обнаружив ее в зале после случайной беседы с кем-то, с надеждой смотрела в сторону соседнего освещенного помещения, где был стол и удобные кресла. Но ее там обычно уже тоже не оказывалось. Это случилось на девятую пятницу. Я знала, что приду сюда, может быть, еще только раз — мне предстояло переехать. Из своего тихого, одинокого укрытия я смотрела на Лею и ее Зверя, и знала, что никакие приманки не способны привлечь его. Я так и не сумею рассмотреть его поближе, узнать, что за немыслимое явление живет в этой маленькой, таинственной женщине, и каким образом оно воплощается в нашем мире. Я потеряю его, потеряю Лею так же, как и многих других до нее — внезапно случившийся феномен красоты ускользнет от меня, снова оставив не вовлеченной в свою тайну, без возможности прикоснуться к чудесной силе, происходящей всегда неожиданно и неясно. Есть ли у меня право желать дотронуться до нее? Как можно этого не желать? Это случилось, когда вечер перекатился на свою вторую половину. Леа выходила из яркого ресторанного зала, а я входила в него, как это случалось уже много раз. Как обычно, мы почтительно обменялись коротким взглядом, и Леа вдруг улыбнулась мне. Улыбнулась, вписывая меня из круга чужих, бесцветных людей в свой круг. Леа дала мне позволение, которым я могла воспользоваться. Еще позже, закончив беседу с кем-то из присутствующих, держа в руках недопитый бокал вина, я обернулась и увидела Лею, стоящую в коридоре, в двух шагах от меня. Она надела вязаную накидку и скучала, греясь, окунув кулаки в карманы. Я подошла и прислонилась к косяку, разделявшему нас. — Где вы живете? — многие приезжают издалека, так что такой вопрос был в порядке вещей. — Здесь, по соседству, — ответила она и тоже прислонилась к косяку с другой его стороны, запахивая полы на груди и ежась. — Сегодня холодно, — заметила я. Леа подтвердила это одной из дежурных, дружелюбных фраз, и пока она говорила, я разглядывала ее лицо. Оно было не таким, как выглядело издалека. Льющийся резкий свет очерчивал все по-новому, и сейчас я помню его целиком, до мелких морщинок возле глаз, но не могу вспомнить самих глаз, может быть, оттого, что часть их всегда закрыта челкой, а может, потому, что Зверь не хочет показываться мне. Голос ее тоже был другим. Слишком нежным и тягучим, я никогда бы не присвоила ей такого голоса. Я с интересом рассматривала Лею, открывая ее себе понемногу, аккуратно схватывая то, что она решала показать мне. Леа была со мной любезной ипостасью себя, временами вовсе незащищенной — я помню ее серый нерешительный взгляд, когда она, будучи на голову ниже, заглядывала в мое лицо, чтобы лучше понять услышанное. Зверя не было рядом. Мне предстояло пробудить его, чтобы взглянуть в его глаза. — Неужели вам не скучно, только сидеть и наблюдать? — спросила Леа. — Люди выглядят по-иному в танце. Мне видится в этом особая красота. Вы тоже совсем другая, когда танцуете. — Иногда я тоже люблю посмотреть. Это очень вдохновляет. У некоторых прекрасная техника, вы не находите? — У меня недостаточно знаний, чтобы об этом судить. Я не замечаю технику, только то, что человек выражает, кто он в этот момент. Мы помолчали немного, глядя на танцующие тени в соседнем зале. — Не скучаете по туфлям с каблуком? — спросила я, отпив немного вина. — Они с собой, только я часто меняю женскую и мужскую, ведущую партию, а на каблуках это совсем неудобно. Так что их я почти не достаю. — Велика разница? — В мужской роли больше сосредотачиваешься на моменте, смотришь, куда ведешь партнера, следишь за его действиями, это требует усилий. В женской же ты только отдаешься на чью-то волю. Мы еще помолчали. Леа наблюдала за танцем, я — рассматривала пряди ее пепельной рваной челки в этом новом свете. Передо мной была женщина, хранящая Зверя, и мне невыносимо хотелось узнать, кто она. — Хватает ли вам этого, чтобы выразить все то, что внутри? — спросила я тихо, и Леа обернулась и взглянула на меня растерянно. — Хватает ли вам танцев? Или есть что-то еще? — Еще я рисую. — В самом деле? — Сейчас... — она отлучилась к гардеробу и поискала что-то в сумке. — Вот. В моих руках оказалась визитная карточка с прекрасной девушкой, держащей под мышкой красного петуха. Обычно, когда немцы говорят «я рисую», дело касается абстрактных разноцветных картин, больше служащих в терапевтических целях самопознания, нежели искусству. Петух же и девушка, с ее прямым, озорным, но полным достоинства взглядом, были нарисованы отменно. Зверь показался мне. — Потрясающая картина. Могу я оставить ее себе? — Да, разумеется. Проходящая мимо Ольга задержала свой ураган и взглянула на карточку в моих руках. — О, Леа, твои рисунки! Здорово. Мари тоже рисует, пусть покажет, у нее на смартфоне куча картин! — Но посмотри, это же настоящее искусство, — я протянула Ольге петуха. Ольга с энтузиазмом подтвердила и умчалась, оставив нас, прислоненных к косяку. — Скажите пожалуйста... — заговорила Леа, заговорил в Лее Зверь. — И вы молчите. Теперь мне любопытно, несите рисунки. Я огляделась. — Тогда нам нужно устроиться где-то поудобнее. Мы опустились в кресла за одним из столов. Я положила на скатерть телефон и листала, попутно объясняя, где компьютерная, а где — традиционная графика. Время от времени Зверь приказывал «Стоп!» и ловил мой палец, чтобы рассмотреть заинтересовавшее его изображение. Леа показала мне фотографии своих рисунков. Мы поговорили немного о том, как это работает в программе. Леа задавала вопросы, потом отстранилась и взглянула на меня издалека. — Мне жаль, что я упустила это. Когда я рисовала плакаты на заказ, это занимало колоссальное количество времени. И даже с петухом — сколько ушло на то, чтобы уловить это движение и воплотить его! Я упустила это... это, должно быть, очень хороший инструмент. — Вам не нужно огорчаться, этому можно научиться в любой момент. На визитке есть электронный адрес, и я пришлю вам кое-какие видео, чтобы вы могли понять, как все устроено. А вы пришлите мне свои рисунки, чтобы я могла посмотреть на них получше. Мы договорились об этом. Леа спросила, что привело меня к рисованию, и я рассказала, как ушла от журналистики и стала художником трехмерной графики. — Откуда ты? — спросила она, когда наступила пауза. — Из России, — я смотрела на Лею, положив подбородок на кулак и размышляя о том, как можно выманить ее Зверя. — Откуда из России? — протянула она с нажимом и наклонила голову. Я постаралась ответить коротко. Навряд ли ее в самом деле интересовала эта информация, скорее, это был танец учтивости. — Так значит... Вы танцуете, и вы рисуете. Утоляет ли оно, или есть еще что-то? Леа пристально посмотрела на меня, затем потянулась, запрокидывая голову и проводя ладонями по шее и плечам, предпринимая этот неосознанный маневр, чтобы собраться с мыслями. — Вот, журналист проступает наружу! — заметила она, зажмурившись. — Это не он. Это все еще я. Она наконец снова опустила ко мне лицо и ответила, совсем тихо, растерянно трогая локоть другой слепой рукой. — Выхожу еще часто из дома прогуляться... — Имеете в виду, в компании? Или в одиночестве? — По всякому... хотя да, чаще всего в одиночестве. Я не очень люблю, когда постоянно вокруг меня люди. Я живу у леса, там очень приятно... Я смотрела на Лею, на то, как она, так хорошо закрытая от чужих, должно быть, сама не понимает, зачем рассказывает мне это. Я знала, что задала ей непростительное количество вопросов, а то, как пристально я вглядываюсь в нее, как обращаю на нее не просто дежурное, светское, но все свое внимание — непривычно ей. Но что мне было делать, когда передо мной — Зверь, и он уже показывается мне какой-то своей маленькой, неуловимой частью. Мне хотелось поймать его, хотелось задержать его. Мне хотелось узнать Лею, узнать наконец, кто она. Как можно сделать это за полчаса? Как можно сделать это за еще одну последнюю пятницу, что мне с нею осталась? Я больше не могла продолжать спрашивать, и мы затихли. — Сколько времени? — спохватилась Леа, когда подошла ее знакомая. — Уже без десяти двенадцать. — О!.. — Леа молниеносно схватила со стола телефон, по-ребячески вскочила со стула и выпрямляясь, как солдатик. Ее серые глаза смотрели на меня из-под пушистой челки. — Я пойду еще потанцую, хорошо? — Конечно, — улыбнулась я ей. Она попрощалась с подругой, снова обратилась ко мне и, уходя, положила руку на мое плечо. «Ты еще дашь о себе знать, да?» Мы с Ольгой сидели на крайних стульях в танцевальном зале и тихонько обсуждали вечер. Я решила, что после нашего разговора следить за Леа было бы бестактным, так что старалась не обращать на нее внимания. Краем глаза я видела, как она раздосадованно вскинула руками, когда диджей после продолжительных аплодисментов не захотел включить еще одну песню, и потом нехотя бродила рядом без цели. Пока вдруг Ханс не обратился ко мне: «Я надеюсь, что поезд сегодня отправится по расписанию!» Ольга недоуменно взглянула на него, и я объяснила, что речь идет о пьесе «Поезд в час тридцать», которую я играю ему обычно после окончания вечера, когда все уже разошлись. Здесь, в зале, есть пианино. — Когда вам будет угодно, — согласилась я. Ханс открыл крышку пианино и поставил для меня стул. — Скажите пожалуйста... — Зверь тихо прошелестел за моей спиной. — Сколько в вас сюрпризов! Я сыграла «Поезд». И после еще «Нежность» Пахмутовой. Ольга тихонько подпевала издалека. Леа сидела за плечом у Ханса, оседлав стул и опираясь подбородком на спинку. Она еще никогда не задерживалась здесь так поздно. Интересно, думала я, нравится ли ей, когда она бывает Зверем. Чувствует ли она себя в этот момент больше собой. Наверняка. В таком случае, почему она так сопротивляется, когда я пытаюсь воплотить его в ней? Все дело в том, что я ей чужая. Ей потребовалось девять месяцев, чтобы улыбнуться мне. Как я смогу ухватить ее, когда у меня остался один последний вечер. Как я смогу ухватить ее, думала я, когда мы попрощались и разъехались по домам. Конечно, у меня не было на это права. Но никто нас не учит, как с этим обходиться. Как обходиться с мимолетным всплеском прекрасного, которое вдруг появляется из ниоткуда, в самый непредвиденный момент, и проходит сквозь тебя. Нужно ли отпустить его? Нужно ли попытаться поймать его? Разве это не естественно, протянуть руку, чтобы прикоснуться к новой, неизведанной красоте, чтобы разглядеть ее, чтобы сообщить ей свою любовь. В конце концов, это жестоко, делать вид, будто ничего не происходит, когда на самом деле происходит что-то сотрясающее тебя. Можно ли молчать об этом? Нужно ли об этом говорить? Дорогая Леа, хотелось сказать мне. Дорогая Леа, я хочу достать из тебя Зверя. Он здесь, в тебе, он и есть сама ты, и потому ты прекрасна. Иногда, среди сотен обычных людей, среди нашей ровной, мелко текущей жизни вдруг случается чудо, мы видим чью-то красоту, и всякий раз это — откровение, дар. Это то, что волнует и трогает, это проявление божественного в простом. Это единственное, что нас двигает и учит, и когда я смотрю на тебя, что-то во мне меняется. Что-то познает твою красоту и входит в контакт с высшими силами, у меня нет этому объяснения, но эти контакты — самое святое, что со мной когда-либо происходило. Твой Зверь для меня — свят, Леа. В нашей короткой и быстрой жизни, разве мы не имеем права попробовать рассмотреть это, попробовать узнать, что же это? Разве я не имею права попробовать узнать тебя, о, я хочу узнать тебя, Леа, я хочу узнать, кто ты! Дорогая Леа, сказала я. Дорогая Леа, спасибо за вчерашнюю возможность установить с вами контакт. Как я уже упомянула, люди выглядят иначе, когда танцуют. Они так строго контролируют танец, что контроль над ними самими отступает, и их внутренняя сила и огранка (если таковые имеются) становятся различимы. Они являются в большей мере самими собой, чем до и после танца. Так что, возвращаясь к вашему вопросу — наблюдать не скучно. Напротив, порой я чувствую себя вторженцем, стоящим посреди чужого личного пространства. Но в жизни редки моменты, когда можно наблюдать такую чистую, первозданную красоту человека, соблюдая дистанцию. Было бы глупостью не воспользоваться этим. Пускай в этом есть и неудобство: когда я различаю что-то особенное и желаю познакомиться с этим, нет возможности просто сделать это. Обычно я довольно терпелива, но не в момент, когда такая возможность вдруг наконец наступает. Кроме того, когда ты уже находишься в чьем-то личном пространстве, трудно делать вид, будто это не так. Потому, надеюсь, вы простите мою предыдущую бестактность. Я нашла для вас пару видео, которые объясняют процесс работы с цифровым рисунком. Сообщите, если чем-то еще смогу быть полезна, я сделаю это с удовольствием. Я еще надеюсь, что смогу посмотреть на ваши картины. Вы сказали, что начали рисовать в детстве. Случалось ли это без паузы? Или потом, позже, вы вернулись к рисунку? Как так вышло, что дома почти нет ваших работ? И кто принес вам эту основательную технику? Часто ли вы рисуете теперь? И как случилось, что вы начали танцевать? Если я уже стою в личном пространстве на вашей ноге, у вас есть полное право щелкнуть мне по носу. Спасибо за доверху наполненное информацией письмо, ответил мне Зверь. И за разъяснение о метаморфозе с танцем. Вчера я не вполне смогла понять, что под этим подразумевалось. Слишком много трактовок. Я тоже с удовольствием наблюдаю и позволяю себе вдохновляться. Спустя какое-то время меня подмывает, и хочется снова танцевать. Нет причин извиняться за бестактность, мне тоже было любопытно. И, кстати, любопытно до сих пор. Как так случилось, что вы приходите сюда посмотреть? Сюда, в рушащееся, почти что уже не используемое здание, в провинции, где собираются преимущественно стареющие танцоры? Или это как раз то, что создает настроение? В своей настоящей фазе я не хочу работать за компьютером. Мне больше нравится напрямую экспериментировать с цветом и сопутствующими трудностями. Если бы это было моей постоянной работой, другое дело. Я посмотрела программу и охотно верю — требуется время, чтобы научиться с нею обходиться. На самом деле, у меня есть немного что показать. У меня была длинная пауза, и до нее все свои картины я продала или раздарила. Как у вас получается так играть на фоно? Наверняка, вы начали еще ребенком? Дорогая Леа, хотелось ответить мне. Дорогая жестокая Леа, ты не слышишь меня. Ты не слышишь, как я умоляю показать мне твоего Зверя, как я пытаюсь добраться до него, открыть тебя, как открывают старинный медный замок, с нажимом, чтобы сокрушить патину, но с осторожностью, чтобы не повредить его. Что мне сделать, что мне принести тебе в дар, чтобы он вышел и взглянул на меня! Каким из моих лиц мне стать? Стать ли мне дрессировщиком, хлопающим хлыстом, стать ли мне ребенком, тянущим руку к щенку? Дорогая Леа, это уничтожает меня, эта неспособность связаться с тобой уничтожает меня, и мне горько, мне горько отпускать тебя и твоего Зверя, о, сколько их было, этих чудесных случаев, и сколько их будет. Неужели мне нужно отпускать каждый из них, не смея прыгнуть и задержать? О, я хочу задержать тебя, я хочу заглянуть в тебя, хочу выяснить, кто ты, Леа, что ты за Зверь! Я хочу увидеть, как ты становишься им. Помоги мне, Леа! У меня не останется от тебя ничего, кроме маленькой карточки с петухом, не делай этого, не делай кусок картона святыней на моем опустевшем алтаре! Дорогая Леа, ответила я. Мне во многом приходится полагаться на вашу немецкую доброжелательность — я еще не умею аккуратно подбирать слова, как на своем родном языке. Я знаю, иногда меня непросто понять, и принимаю с благодарностью, когда кто-то пытается сделать это. Ваше вдохновение танцем мне понятно. Если снова встретимся на милогне, я буду внимательна, чтобы не отвлекать вас надолго. Ольга — мой хороший друг. Однажды я пришла посмотреть, что доставляет ей такое удовольствие. И обнаружила, что здесь — прекрасная возможность наблюдать красоту, о которой я уже рассказала. Дорогая Леа, хотелось кричать мне, я не могу, я не могу вынуть его из тебя. Мне нужно отпустить его, о, я не хочу, не хочу отпускать! Я хочу откровения, хочу причастности, хочу заглянуть в его желтые, подлинные глаза и дотронуться до него рукой. Если не об этом вся наша жизнь, то о чем же тогда! Ты убиваешь, ты убиваешь это, Леа! Дорогая Леа, продолжила я. Дорогая Леа, я снова испытываю это растерянное чувство, когда находишь что-то необычное и хочешь понять это и узнать поближе, но я не вижу к нему подхода, и нет никаких способствующих обстоятельств, чтобы оно произошло естественно. Такое случается со мной время от времени, но я не хочу учиться быть к этому равнодушной. Потому сейчас я принимаю с сожалением, что некоторую красоту этого мира мы не можем узнать и установить с нею контакт. Нельзя же мне бесконечно засыпать вас вопросами. Я даже не уверена, что ваши ответы могут этот контакт наладить. Или что человеческое существо вообще способно познать хоть какую-то красоту... Не знаю, понимаете ли вы меня все еще. Спасибо вам если не за этот контакт, то за ощущение преддверия глубины. Я не считаю, говорит со мной Зверь, я не считаю, что коммуникация в первую очередь зависит от того, русские мы или немцы. Речь идет о способности сложить представление о человеке, о том, какая реакция для него типична. Мое уточнение, что именно вы имели в виду, не было оценочным, подразумевало лишь перспективу лучшего взаимопонимания. Что касается отвлечения от танца — я просто скажу, когда мне захочется танцевать. Мне кажется это самым простым. Было бы хорошо снова услышать вашу игру. А красота часто приходит неожиданно и заключена в одном моменте. Это же здорово, когда умеешь ее заметить. Мы говорим со Зверем на разных языках, и никогда еще я не ощущала этого так ясно, как теперь, подбирая разъединенные части сложенной мной лестницы. В третью пятницу месяца я приду, чтобы взглянуть на него еще раз, и, быть может, поговорить с ним каким-то другим языком, но, будь то мои слова или мои ноты, это будет все равно незнакомый, чужой язык. Мне придется отпустить его. Придется сделать вид, будто происходящее — обычно, и ничего не значит. Спустя время я не смогу вспомнить не только ее глаз, но и всего лица целиком. Я буду помнить только несущиеся по просторам сорванные корабли, которые хлопали парусами и взвивали флаги, когда Леа и ее Зверь начинали танцевать. Я записываю это, потому что не хочу снова стать целой. Не хочу оправиться и поверить, будто не произошло ничего особенного. Леа должна отбить во мне осколок, чтобы время не сгладило ее, чтобы, спустя пару лет, я не вспомнила бы о ней равнодушно, как о части своей прошлой, переставшей иметь значение жизни. О, Леа, моя далекая, неузнанная Леа, что могла ты ответить мне, что ты могла дать? Как могла ты ко мне причалить, если ты — Зверь, а я — даже не охотник. Я лишь случайный странник, угадавший тебя в тебе, без спроса и ведома, пораженный тобой и попытавшийся совершить хоть какое-то действие тебе навстречу, иначе у меня не было бы моего прощения, моего позволения делать то единственное, что мне во всем этом остается — любить тебя.