Like priest, like people

Чанёль едва успевает закрыть за собой дверь кабинки, правая рука нервно дёргает собачку замка, и Чанёль кончает, даже не успев поднять крышку унитаза. Сутана мешается, Чанёль чуть ли не до шеи её задирает, чтобы не запачкать. Он продолжает надрачивать, в голове смешивается всё: лицо Сехуна, его руки, вены, его сверкающие на солнце волосы, родинка на пояснице, его голос и смех, его улыбка, его превосходная задница в обтягивающих скинни… “Блять…” Чанёль поднимает глаза к свисающим с потолка двадцати ваттам света в совершенно уёбищной люстре. Зажмуривается, начиная содрогаться всем телом, кончает, с трудом удерживая сутану другой рукой. Смывает следы своего рукоблудия, заглушая P.I.M.P, доносящуюся из динамиков. Заиграл рэп - пора съёбывать. Но Чанёль вовремя вспоминает о спрятанной в бачке заначке - косячке отличной анаши и колёсах в герметичном полиэтиленовом пакетике “на чёрный день”. Он выходит на улицу, закуривает, глубоко затягивается. Дым щекочет горло, и Чанёль улыбается, осматривая сутану. Чистенько. Съёбывать отсюда надо по-любому, ещё одного выступления Сехуна с жвачкой Чанёль не выдержит. А пончик можно забрать с собой, потому что потом обязательно пробьет на хавчик. Чанёль укокошил косяк в два счёта, теперь ему лучше, и отражение в зеркале уже не ужасает. Пригладив волосы, Чанёль возвращается в кафе. А вот угоститься пончиком не получится - Сехун всё съел, и куда только в него лезет? Пошутить о приятном и полезном способе сжигания калорий Чанёль хочет, но не может. Слова вяжут язык и застревают в горле. Проходя мимо прилавка, Чанёль тихо шепчет Мэри о том, что сегодня он на мели и расплатиться по счёту не получится, а она выдаёт ему фак на сдачу. - Вкусно было? - интересуется Чанёль у по-прежнему жующего Сехуна. - Очень. Говорю же, самые вкусные пончики в городе, - сытый Сехун довольно улыбается, уголок его губ испачкан в сливочной глазури, а на столах как назло ни одной салфетки. Фраза “у тебя рот грязный” звучит в голове Чанёля всё настойчивее и приобретает совсем не тот смысловой оттенок. - Пошли? - предлагает Чанёль, мотнув головой в сторону двери. Сехун послушно встаёт из-за стола. - - Мне нужно заехать домой, - бросает он как бы между прочим уже на улице, пока Чанёль возится с заедающим ручным тормозом. - а потом можно вернуться на фестиваль. Как раз начнётся концерт. - Кантри? - спрашивает Чанёль, надеясь, что до фестиваля они всё-таки не доберутся. Сехун отвечает утвердительно, и Чанёль со всей возможной унылостью на лице вздыхает. - Не люблю кантри, такую тоску навевает, - делится Чанёль, уповая на то, что Сехун его в этом поддержит. - В следующий раз попросите их сбацать вам церковные псалмы, - Сехун ухмыляется, забираясь на мотоцикл. Кожаное седло под ним поскрипывает, Чанёлю нравится этот звук. Ему нравится, как Сехун ёрзает, чтобы оказаться ближе. Выезжая на дорогу, Чанёль вспоминает свои же слова о том, что Сехуну нравится грешить, и улыбается. - Приехали, - Сехун хлопает Чанёля по плечу, и мотоцикл резко притормаживает у обочины. Сехун резво спрыгивает на тротуар и медленно шагает по вымощенной гравием дорожке к крыльцу своего дома. Чанёль, закончив мучиться с ручным тормозом, шагает следом. - Хороший дом, - замечает он, осматриваясь. - Да, пойдет, - бросает Сехун, подбирая нужный ключ к дверному замку. - А родители где? - уж не помешает ли им кто… Хотя не сказать, что Чанёля очень уж сильно это тревожит сейчас, когда Сехун, открывая дверь, чуть наклоняется. Простора для фантазии совершенно никакого, честно, Чанёль готов нагнуть Сехуна прямо здесь, да ещё и с такой силой, что Сехун может прошмыгнуть домой через отверстие для почты. - В отпуске. - Круто, - Чанёль давит лыбу, наконец-то оказываясь внутри, и снова осматривается. - Лимонада? - Сехун уже на кухне, а Чанёль продолжает стоять в прихожей как вкопанный, потирая влажные и зудящие ладони о сутану. “Бля, всё слишком затянулось, я уже не могу…” - Нет, спасибо! - орёт Чанёль и начинает медленно двигаться в сторону лестницы на второй этаж. По всем законам жанра спальня Сехуна находится именно там. - Можете подниматься! - доносится до Чанёля голос, когда тот уже миновал половину ступеней. “Ага-ага, сенкью за разрешение, сладкий”. Сехун выходит из кухни через пять минут, заряжённый лимонной “пиздоблядской” свежестью, изо всех сил надеясь, что Чанёль, наконец, послал весь свой маскарад к ебеням собачьим. - Так-так, - Чанёль улыбается, просматривая книжную полку, возле которой остановился. Одна рука скользит вдоль японских комиксов для взрослых, другая прижата к пояснице. - Как любопытно… “И правда, заебатая ведь коллекция, у меня и половины из этого не было в своё время… “ - Девушки нет, приходится выкручиваться, - Сехун смотрит в пол так внимательно, словно гвоздь взглядом вколачивает, а сам кое-как сдерживает дикий истерический ржач. - А то, - мурлычет Чанёль, с удовольствием пролистывая первоклассный яой, задерживаясь на тошнотворно-милых “кусь-кусь” и “лизь-лизь” на замусоленных пальцами страницах. - Я понимаю, но не одобряю. Чанёль вздыхает и возвращает том на место, уверенный в том, что на щеках Сехуна румянец будет не в пример живописнее. Присаживается на кровать, на которой уже сидит Сехун, поигрывая с теннисным мячиком. - На вашем месте я бы никогда в священники не пошёл, - сообщает Сехун, отбрасывая мячик под стол к прочему валяющемуся там хламу. Он садится ближе к Чанёлю, поворачивается к нему всем корпусом. - Мне правда интересно, почему? “По кочану, блять…” Чанёль ощущает себя целкой-первокурсницей после того, как на неё впервые обратили внимание: сердце отплясывает эпилептическую чечётку о грудную клетку, а волосы на затылке уже можно выжимать. Он не находит, что ответить, зато членом своим, как красным маркером, готов написать на стене: “Я хочу тебя выебать!” - А как называется эта штука? - Сехун проводит пальцем по краю колоратки, которая за весь день носки уже утратила следы белизны. Чанёль понятия не имеет о том, как она называется, он шумно сглатывает, и его кадык дёргается. - К...к… - Чанёль заикается от волнения, ощущая, как ноготь Сехуна чуть царапает его горло. - К...ак-то на “к”. - в конце концов выдыхает он. Он садится поудобнее, раздвигая ноги, и тут же видит, как Сехун приближается ещё, а потом “седлает” его правую ногу. “Это было не приглашение, хотя…” - думает Чанёль, наблюдая за тем, как Сехун промежностью скользит по его ноге, не отрывая от него взгляда, чуть улыбаясь. - Сехун, что ты делаешь? - спрашивает Чанёль, бестолково раскинув руки по обе стороны. Пиздецки сильно хочется коснуться Сехуна, дёрнуть его за волосы, заставив запрокинуть голову и жалобно захрипеть. Хочется пересчитать пальцами зубчики на ширинке его джинс. Хочется, хочется… - А что? - голос Сехуна до безумия невинный, пока его тонкие пальцы медленно обводят воротник и верхнюю пуговицу на рубашке Чанёля. - Я вообще-то священник, - резонно отвечает Чанёль. - И ты не должен… “Ты не должен заканчивать эту игру, пока я тебе не разрешу, сучёныш…” - Да ладно вам, - Сехун посмеивается, скользя ладонью ниже по сутане. Он приподнимает её и забирается рукой под чёрную плотную ткань. Второй рукой обводит покрасневшую ушную раковину Чанёля, сжимает мочку кончиками пальцев. - Хватит уже. Сехун тихо и устало вздыхает, его правая ладонь гладит Чанёля по внутренней стороне напрягшихся бёдер и, наконец, добравшись до члена, замирает. - Чего остановился? - Чанёль, до этого смотревший перед собой, резко поворачивает голову к Сехуну, и уголки его губ приподнимаются. - Не знаешь, что делать дальше? В отличие от Сехуна Чанёль знает и всё делает быстро. Сехун не успевает опомниться, как рука Чанёля уже вовсю занимается его ширинкой, а вторая - проводит вдоль спины. - Охуеть, вот это да, - не стесняется в выражениях Чанёль, выуживая член Сехуна из тесных боксеров. Он облизывает пересохшие губы, взвешивая “агрегат” в своей ладони и прикрывает глаза, начиная ласкать его большим пальцем. От желания отсосать у Чанёля снова и снова пересыхает в горле. Выделяющаяся смазка попадает под ногти, застывает белой шоколадной глазурью на остатках кокаина, и Чанёль почти уверен, что на вкус она такая же сладкая. Чанёль медленно водит ладонью по члену Сехуна, ненавязчиво так, лениво, словно кошку гладит, но внутри своего обезумевшего, похотливого сознания он ловит настоящий кайф. Сехуну тоже хорошо, он подаётся вперед, а ещё он не против понежничать, а Чанёль наоборот всяких там целовашек-обнимашек не приветствует. Но всё-таки позволяет Сехуну поцеловать себя в щёку, мазнуть губами по подбородку, коснуться языком приоткрытых губ. - Меня всё это не прикалывает, - говорит Чанёль, Сехун в ответ на это зажимает его влажные волосы на затылке рукой, любуясь сухими, чуть потрескавшимися губами. Красивыми такими, пухлыми губами. Низкий хрип вибрирует в горле Чанёля, когда хватка Сехуна становится жёстче. - А вот это хорошо, - замечает он, довольно улыбаясь. Сехун облизывает свои губы, быстро, но это движение не остаётся для Чанёля незамеченным. Возможно, он готов пренебречь своими жалкими принципами и попробовать, в конце концов, можно уступить ненадолго, насладиться, признаться себе в том, что Сехуна поцеловать до одури хочется, до жара в груди, до скрежета зубов, до озноба меж шейных позвонков. - Ой, бля, твоя взяла, - Чанёль припадает губами ко рту Сехуна, чья хватка сразу же ослабевает. Поцелуй влажный и глубокий, жёсткий и чуть кислит, как лимонный щербет. Сехун жмурится, когда Чанёль прикусывает его нижнюю губу, его ресницы щекотят щёку Чанёля - невесомые прикосновения крыльев крошечной бабочки, раскрашивающих воздух в фиолетовый и синий. Сехун по-кошачьи ластится, выгибая спину и чуть подпрыгивая на ноге Чанёля, который времени не теряет, продолжая ласкать член Сехуна длинными, тёплыми пальцами. Чанёль теребит майку, отчего Микки Маус “дурачится”, корчит нелепые рожицы. - Ну и сука ты, - замечает Чанёль, когда Сехун в очередной раз опускает край майки вниз. - Я ведь изорву её до такой степени, что ей только подтереться останется. Сехун посмеивается, в дыхании искрятся стоны, и остаётся только ловить глотки воздуха как снежинки в зимний вечер. “Маршрут перестроен”. Джинсы облегают ноги Сехуна змеиной чешуёй, и Чанёль без какого-либо стеснения сжимает его бёдра, вжимает кончики пальцев в кожу через местами полинявшую жёсткую ткань. Большая ладонь обхватывает ягодицы, скользит к пояснице, обводит кромку джинс указательным пальцем, задрав ненавистную майку. Пальцы находят “ямочки Аполлона” и спускаются ниже. Ямочка Чанёля интересует совсем другая, если, конечно, сфинктер можно назвать таковой. Пробраться под джинсы стоит немалых усилий, но достигнув копчика, Чанёль уже видит перед своими глазами финишную черту. Чанёль слышит, как ткань скрипит из-за его действий, но сейчас сила сопротивления не идёт ни в какое сравнение с силой желания, обуявшего обоих. Коснувшись заветного колечка, Чанёль на мгновение замирает, и Сехун становится его отражением. Сердца бьются так, что это почти заметно. Глаза Сехуна закрыты, а его губы в миллиметре от вздувшейся на шее Чанёля яремной вены, и если он думает, что Чанёль сейчас остановится, то он ошибается. Чанёль чуть надавливает пальцем на сжатый сфинктер, обводит по окружности ногтем, ощущая каждую складочку. Давит сильнее, не пытаясь зайти глубже, поглаживает до тех, пор пока с губ Сехуна не слетает тихий стон, почти стыдливый. Чанёль не спрашивает, продолжать ему или остановиться, этот фитиль загорелся отнюдь не для того, чтобы так нелепо погаснуть. Проникая внутрь, Чанёль вздыхает, ощутив, как неподатливые края сфинктера смыкаются вокруг его пальца. Сехун сводит колени, когда боль волной простреливает всё тело. Всё, что происходит потом, напоминает перетягивание каната, обе руки Чанёля заняты - одна ласкает член Сехуна, другая - его задний проход, и скоро Сехун забивает на боль, обтекающую его тело как морские волны во время отлива. Всё тише и тише, рябью на пропадающей из эфира радиоволне, каплями стихающего дождя по стеклу. Воздух незримо колеблется, как стрелка компаса, вибрирует в учащенном дыхании. Чанёль и рад бы растянуть удовольствие, в конце концов к поцелуям Сехуна, сидя вытанцовывающего у него на ноге, он привык, и ему почти настолько же приятно, но ключевое во всём этом - слово “почти”. Приподнявшись, он опускает Сехуна на кровать, тот нисколечки не сопротивляется, проскользив на простынь, как кубик льда по грани хрустального бокала. Порезвимся, малыш? - спрашивает Пак, стягивая с Сехуна джинсы. Как Чанёль и думал, трусов на Сехуне нет. - В церковь ходим, а нижнего белья не носим? - ухмылка тает на губах, как и оставшийся без ответа вопрос. Сехун его словно вообще не слышит, лаская себя, дабы не упустить шлейфом скользящее по коже удовольствие. Как только Чанёль задирает полы сутаны, Сехун его останавливает: “Не надо, подожди”. Чанёль в ответ пожимает плечами и опускается к покачивающемуся члену с выступившей на нём жемчужинкой смазки. Cлизывает её и обхватывает губами головку, втягивая щёки. Двигается ниже, медленно, насколько это позволяет Сехун, толкающийся бёдрами в его рот. Достигнув покрытого пушком лобка, Чанёль поднимается, и снова опускается, на этот раз резко, как слетевший с петель поршень. Сехун вскрикивает, когда влажный от слюны указательный палец Чанёля проникает в него. Тело покалывает мелкой как хвойные иголки дрожью, и Сехуну нужно немного времени, чтобы привыкнуть. И Чанёль позволяет ему это под аккомпанемент своих причмокиваний и пошляцких гортанных звуков. Чанёль сосёт взахлеб, непонятно куда торопится, и лижет член Сехуна как тающее на солнце ванильное мороженое. Сехун елозит по кремовой простыне, то вытягивая руки к подушке, то опуская их по обе стороны от тебя, пока пальцы не теряются в волосах Чанёля. На ощупь они густые и жёсткие, рассыпаются в ладонях как графитовый порошок. В какой-то момент Сехун смелеет настолько, что давит Чанёлю на затылок, заставляя того взять глубже. Чанёль давится, чувствуя слезы в уголках глаз, и в ответ добавляет второй палец. Хватка Сехуна тут же исчезает, и Чанёль снова чувствует себя хозяином горизонтального положения. Он спускается к основанию ствола, припечатывает оба яичка смачными поцелуями и проводит языком до ануса. Поднимает Сехуна, держа его под коленями обеими руками и приступает к делу. Приподнявшись на локтях, Сехун наблюдает за Чанёлем настолько внимательно, насколько позволяет наслаждение, вспарывающее тело подобно скальпелю. Всё, что он может видеть - это двигающаяся между ног чёрная макушка. Чанёль вылизывает его жадно, словно алкоголик, лакающий с паркета ром из случайно опрокинутой в пьяном угаре бутылки. На языке кислит чуть солоноватый привкус пота. Кончик языка дразнит, заползая внутрь, и Сехун подаётся навстречу, с каждой секундой всё нетерпеливее. Чанёль отвечает, прижимая Сехуна ближе, касаясь паха влажным лбом. Губы дотрагиваются до нежной кожи, и Сехун начинает посмеиваться. Смеётся до тех пор, пока не видит перед собой Чанёля, разомлевший, захмелевший от ласк. - Святой отец… - Чанёль склоняется над ним, задирая сутану и спуская джинсы. - Заливаемся, я смотрю? - спрашивает он. - Хочешь, чтобы тебе стало по-настоящему весело? Чанёль так резко стягивает джинсы вниз, что Сехун теряется, а дрогнувший кадык с потрохами выдаёт его волнение. Нет, не то, чтобы Сехун никак не ожидал такой развязки, скорее наоборот, но он всё равно нервничает, с трудом расслышав сиплое “надеюсь, ты не обидишься?”, сказанное Чанёлем, пока он раскатывал презерватив по члену. - Часто у тебя так? - Сехун наконец подаёт голос. Чанель опускается к нему, шире разводя колени в стороны. - Как? - лицо Чанёля становится ближе, Сехун может чувствовать запах его Arko c примесью пыли, он может лизнуть кончик его носа. - “Пришел, увидел, завалил”? - Сехун прикрывает глаза, когда Чанёль дотрагивается до его щеки губами, под горячими веками остывают фитильки солнечных лучей. Это не любопытство, не ревность, просто интерес. - Ну, в священника я ещё не наряжался, - Сехун открывает глаза, опускает взгляд от лица Чанёля к покрасневшей от колоратки коже на остром кадыке, трогает её пальцем, царапает ногтем, зажимает верх рубашки в кулаке. - Так что нет, я не со всеми так. С Сехуном так, как со всеми, не будет, не получится, не прокатит - Чанёль понял это, как только увидел его в сумраке заброшенной церкви. Чанёль целует Сехуна резко, словно кликает мышкой по зависшему экрану. Tap tap tap. Воскрешая ощущения, клеймит Сехуна жаркими отпечатками. Дыхание медленно и тяжело сцеживается сквозь приоткрытые губы, по капле, ударяющейся об раковину на кухне из протекающего крана. Запястья в тисках чужих рук бьются о кровать упрямыми змеями. Пульс Сехуна стреляет в кончики пальцев бинарным кодом, единица-нули, тысячи нулей, миллионы единиц, как ворох пущенных в небо стрел. Язык режет кожу вниз по подбородку к шее. Сехун задирает голову, приглашает полакомиться просвечивающими сквозь бледную кожу венами. Рот Чанёля засасывает её, жадно причмокивая. Чанёль голоден, он очень-очень голоден, и проводя руками по впадинам под рёбрами, Чанёль чувствует, что вполне мог бы разорвать Сехуна пополам, вполне мог бы, если бы это не убило последнего. Член Чанёля упруго скользит по напряжённому животу, пока не опускается к промежности. Сехун вздрагивает, чувствуя прохладу латекса, шепчет, что хочет, пользуясь тем, что его рот свободен. Чанёль привстаёт на коленях, запускает обе руки под колени Сехуна, укладывает его ноги на плечи. Чанёль входит резко и глубоко, его тянет в самое жерло, в самое пекло, и слышно, кажется, как рвётся спасательный трос. Волна боли подбрасывает Сехуна вверх и тут же отбрасывает обратно. Толчки обрушиваются на него как валуны из катапульты в стены осаждаемой крепости, Сехун захлёбывается в них, стонет и всхлипывает до тех пор, пока Чанёль с тихим не ори ты так не закрывает ему рот ладонью. Сехун не слышит, прикусывает кожу зубами, задыхается, чувствуя прикосновение к своей плоти. В какой-то момент Чанёль останавливается, ведомыми только ему ухищрениями достаёт из кармана джинс пакетик с лсд, кладёт одну из них на язык. Наклоняясь к Сехуну, он целует его до онемения, и тонкая растворяющаяся пластинка соскальзывает по языку с чужой рот. Сехун расслабленно откидывает голову на подушку и закрывает глаза. Чанёль начинает снова, оба скользят по серпантину наслаждения и кайфа, то вверх то вниз, ранки на губах пощипывает. Сехун вскрикивает, когда очередная галлюцинация опрокидывает его в россыпь кактусов, эфемерно подрагивающих в подсознании. Лёгкая улыбка становится шире, кровь бурлит и пузырится, пульс чувствуется во всём, начиная волосяными луковицами на голове и заканчивая фалангами пальцев на ногах. Стоны становятся громче, эхом рассеиваются по комнате, кровать трясётся как стиральная машина в режиме отжима, и обоим слишком хорошо. Чанёль даже не чувствует приближение оргазма, он его слышит: поначалу едва уловимое стрекотание, усиливающееся с каждым прыжком секундной стрелки, громче и громче, этот звук обнажает нервы и словно сдирает с тела невидимую мембрану до самого нутра. Чанёль смотрит на Сехуна совсем расфокусированно, как через полиэтилен, натянутый на глаза, хочет сказать ему что-то о том, как он давно этого хотел, но не получается выдавить ни единого слова - одни лишь стоны, тяжелые и глухие, обломками на распростёртую для поцелуев кожу. Сехун чувствует, как сводит ноги где-то под коленными чашечками, привстаёт на локтях, оказываясь лицом к лицу с Чанёлем, чьи пальцы по-прежнему сильно сжимают его худые запястья. Сперма выстреливает в напряжённый живот, стекает вниз по жёстким тёмным волоскам. Ощущая её липкое тепло, Чанёль кончает следом. Полчаса времени, пара окурков в форточку, и всё начинается заново, а заканчивается всё ближе к рассвету. Ярмарка, естественно, давно закончена, и городок крепко спит, темнота и тишина улиц на минуту заставляют Чанёля поверить в собственную глухоту и слепоту. Он стоит возле подоконника, вертит в руках пустой пакетик из-под ЛСД. Годнота, жаль, что так мало, годнота всегда заканчивается быстро. Наверное ничего подобного по пути в Калифорнию днём с огнём не сыщешь… нужно найти Чарли перед отъездом, пусть ещё подгонит. Сехун посапывает на кровати, а вот Чанёлю непривычно спать в такой тишине - в мотелях обычно не спят всю ночь, дальнобойщики и путешествующие автостопом попутчики до утра режутся в карты, распивая бутылку дешёвой текилы, отданной за так, “за счет заведения”, лишь бы эта пьянь съебалась. Наверное пора собрать гандоны, разбросанные по полу, и сматывать удочки, нужно ещё собрать манатки, по пути заскочить с Мэри и пиздовать дальше. Обернувшись на шорох, Чанёль видит, как Сехун, прижавшись лицом к подушке, с шумом втягивает воздух. Будь здоров, - говорит он, поворачиваясь от окна и облокачиваясь на подоконник. Движение на кровати сразу прекращается. - Сука ты, - неразборчиво бормочет Сехун в наволочку, а потом переворачивается на спину, плавно и сонно, как изнеженный послеобеденными лучами солнца кот. - Ты чего вскочил? - Мне надо идти, - небо прорезает рассвет, и красное сочится из пореза, заливая землю воскресающими каплями света. Сехун его словно не слышит, чистит заспанные глаза, трёт лицо, того и гляди начнёт, наплевав на всех и вся, вылизываться. - Я к тому, что мы больше не увидимся, - добавляет Чанёль. - Я уезжаю. - Хорошо, удачной дороги, - рука проскальзывает от лица ниже, по животу к члену. Пальцы обхватывают его, Сехун, поначалу наблюдающий за своей игрой в одного, прикрывает глаза. - Слушай, - собственный стояк Чанёля бьёт тревогу: Сехун выглядит настолько невозмутимо, что всунь ему сейчас, он наверное даже не заметит. И сопротивляться не будет… Чанёль улыбается. - не хочешь поехать со мной? - А? - Сехун замирает и открывает покрасневшие от недосыпа глаза. - Погнали со мной, говорю, - Чанёль шагает к кровати, по пути чуть не запутавшись в своих же тряпках, грудой валяющихся на полу. - И что мне с тобой делать? - в голосе Сехуна скука такая, словно его заставили смотреть Рабыню Изауру с первой серии, без перекура, передыха и права на последнее желание. - Например, трахаться, - предлагает Чанёль, пожимая плечами. Это первая мысль, которая пришла к нему в голову, это единственное, о чём он сейчас думает. - Ночевать в мотелях, тушить окурки о столы в барах, отсасывать друг другу в общественных туалетах… - И заезжать заправляться в места, по которым плачет очередная часть “Техасской резни бензопилой”, - без шуток, по спине Чанёля пробегают мурашки. - Я согласен. Собираются они минут за двадцать, точнее Сехун собирается, а Чанёль просто сидит на кровати, заявив, что “ему собраться - только подпоясаться”. На завтрак они заезжают к Мэри, и как только они появляются на пороге, она с трудом сдерживается, чтобы не заорать “Алиллуйя!” на всё кафе. Серьёзно, в последний раз она так радовалась, когда Лео получил Оскар. Но какой бы большой и охренительной не была её радость, поесть на халяву она ребятам не позволяет. - Передавай привет Чарли, - Чанёль садится в седло, улыбается так, словно только что прошёл отбор в рекламу Колгейта. Сехун садится позади. - Обязательно, - Мэри стоит у двери, и выглядит всё так, словно она провожает бойцов на войну. “Сейчас бы слышать гимн и вытирать мокрое от слёз лицо звёздно- полосатым.” - И парня своего бросай. Мудак он, - Сехун крепко обнимает Чанёля, кладёт голову ему на спину, прижимаясь щекой к мягкой фланели. - И урод, - “не подъебёшь - не проживёшь”. Мотор заводится, ворчливо кряхтит, и чоппер трогается с места. - Наконец-то умотал, - окурок летит в урну, Мэри сердито сплёвывает и возвращается на работу. *** - Ты знаешь, что секс на обочине запрещён в большинстве штатов вашей страны? *** - Я, пожалуй, не пойду с тобой за презиками больше. Не хочу, чтобы эти старорежимные на кассе смотрели на нас так, как будто мы трахаем мёртвых котят. - Они просто завидуют, потому что их хуи отсохли, а дырки их бабуль размером с Титикаку. - Ты отвратителен. ****