И никакого Билли

      — Значит, Билли Харгров?       Джонатан прячет лицо под длиннющей челкой и после вопроса тяжело, значимо молчит. У Стива уходит несколько секунд, чтобы подобрать челюсть и определиться с ответом.       — Конечно, Билли Харгров. Именно поэтому сегодняшнее утро я провожу здесь, в твоей спальне, разбирая с тобой недавние фотографии. Да, безусловно — Билли Харгров. Сам не замечаешь, насколько тупо это звучит?       Непринужденно пожимает плечами, ухмыляется. Да, резковато, но что тут скажешь? Что вообще можно сказать, если Байерс немного слепой? "Немного" — аккурат на оба здоровых глаза.       Джонатан мнет рукава своей кофты, выпустив из пальцев фотоаппарат. Он смотрит вниз — спрятавшись, скрывшись за русыми непослушными локонами — и Стиву хочется узнать, что написано у него на лице. Развернуть к себе, увидеть весь спектр эмоций, понять, где и когда свернул не туда.       Потому что будь все нормально — такого бы не случилось. Не пришлось бы обороняться словами, ударяя слепо и наугад.       — Нет.       У Джонатана и без того нервные пальцы, но сейчас они будто сходят с ума и перестают слушаться. Пляшут по кромке темной ткани, крутят круги, вырисовывают спирали. Стив следит за их беготней и сожалением подмечает все нюансы. Не попал.       Не та стратегия.       — Черт, Джонатан...       Стив тянет гласные, а следом тянется сам, льнет вперед и ладонью — вглубь, сквозь мягкий водопад волос, — к щеке. Интимное, желанное, такое нужное касание.       Мол, прости мою резкость, забудь мою грубость. Я не специально. Я просто сглупил, пропустил, не догадался, насколько тебя задело. Извиняешь?       Стив заправляет пряди за холодное ухо, замечая хмурые брови и трепещущие крылья носа — то еще сочетание. Джонатан глубоко в себе и вряд ли его услышит.       — Как я могу что-то чувствовать к лицемерной сволочи, располосовавшей мне лицо этими отметинами? Это глупая ревность, чувак, глупая.       — Наше "знакомство" тоже началось с драки.       Ах вот в чем дело.       Стив кусает губу, напряженно всматривается в хорошо знакомые черты. Мысленно твердит, что это все глупости. Ничего не было.       — Такие вещи нельзя сравнивать.       Стив действительно считает, что ревность — это глупо. Да, да, Стив— тот самый, что еще год назад готов был порвать Байерсу горло за маленькую, хрупкую Нэнси Уилер. И который сейчас сидит на полу посреди проявленных фотографий, привалившись к боку кровати, и не может оторвать влюбленного взгляда от чужого лица.       Который не может заставить себя извиниться. Он ведь прав. За что, черт возьми, ему извиняться?       Он не виноват.       — Ты же не серьезно?       Стив медленно убирает руку: челка выскальзывает из-под пальцев, снова занавешивает острые скулы, сжатые губы, узкие-узкие глаза. Тяжко вздыхает: давить нынче не в правилах Харрингтона, но Джонатан слишком далеко от него, и никакие прикосновения не помогут. Нелепая, дурацкая ситуация.       Долгие секунды Стив слушает тишину, и внутри звенят тихонько струны — прямые, жесткие, натянутые до предела. И вдруг, разом, лопаются одна за другой: он решается, и больше нечего ждать.       Потому что он просто не имеет права пустить все под откос. Только не сейчас, вот правда.       — Джонатан...       Стиву не комфортно. Стиву не хорошо. Стив не хочет.       Но так надо, если ему дорого все то, что построилось за последние месяцы. А ему дорого. Действительно очень дорого.       — Ладно… прости. В смысле — прости за то, что… это все глупости, честно. Но ты все равно прости, лисенок. За…       — Прекрасно.       Байерс резко отмирает, щелкает магнитофоном, запуская в сотый раз одну и ту же мелодию — Стив не против, — и сам откидывает волосы назад.       Возвращается. Улыбается, мешая ладонью снимки, лаская подушечками пальцев ворс ковра. Становится живым, прежним.       Харрингтон очень рад его видеть.       — Билли Харгров — тот еще мудак, — Джонатан поворачивает к нему свое лицо, и солнце играет лучами на его лбу. Долго-долго смотрит, молчит, жует губу, а потом признается: — Рад, что все слухи — всего лишь слухи. Я бы не спустил тебе такой замены.       "Спустил замены"? Правда? Из какого словаря он набрался таких слов?       Стив чувствует, как под жилами и костями лопаются искры. И тепло — такое жгучее-жгучее — разливается по венам. Он прикрывает глаза, меняя вдох на выдох, и старается не улыбаться как идиот.       Потому что где это видано: бывший король и фрик? Потому что где это слыхано: чтобы вот такие дебильные фразы приносили счастье?       Только в Хокинсе.       — Я очень сильно по тебе скучал, — голос Джонатана становится ближе, ниже.       В нем проносятся отдельные взволнованные, неровные нотки, и в комнате словно пахнет грозой. Стив боится спугнуть свои предчувствия — и не меняет позы, лишь спускается пальцами по ворсу, цепляется крепко, когда чужое горячее дыхание касается его губ.       — Лисенок, это взрывоопасно, — сердце предсказуемо быстро заходится в смертельном кульбите.       Но Джонатан целует быстрее, чем успевает одуматься.       Он просто не берет дыхание — прижимается, нежно, бережно, и дрожит. Дрожит так, что Стив чувствует это каждым миллиметром своей кожи. И не шевелится, оставляя выбор и шанс, и — черт возьми! — все, что только можно, Байерсу. Предоставляет ему право распоряжаться этим бесконечным мгновением.       Приоткрывает губы, чувствуя напор, впускает, позволяя, разрешая. Показывает, что между ними — море доверия. Гребанный, чтоб его, океан. И никакого Билли.       Жмурится еще сильнее, зная, что так — правильнее, вернее, нужнее Джонатану. И дергается от кончиков волос до кончиков пальцев, чувствуя холодные ладони на своей шее. Длинные, ласковые пальцы мягко поглаживают под ушами, и от них Стиву напрочь сносит крышу. Еще немного, совсем немного — и он вне игры. И за себя не ручается.       — Лисенок...       Взять бы дыхание. Хотя бы самую капельку — для съезжающих с рези мозгов. Кто же знал, что Джонатан подключит ко всему этому безумию руки?       — Лисе... Джо...       Джонатан ловит его шепот, перекрывает путь к спасению, елозит под боком. Ближе, ближе, плотнее. Оглаживает скулы, вцепляется до побелевших костяшек в толстовку. Отчаянно, словно утопающий.       — Хочу тебя. Сил нет, как хочу, Стиви.       Сдавленно сипит куда-то в район челюсти и не перестает касаться. Стив плывет под его губами, отстраненно вспоминая, что Байерс только с виду двинутый на голову фрик. На самом-то деле он тот еще герой — и в огонь, и в воду без предубеждений и страха.       И вот в это вот все тоже. Как в омут камнем.       — Если ты хочешь, мы можем зайти дальше, чем та полуночная дрочка в моей машине, м-малыш.       Стиву жизненно необходимо балагурить. Возбуждение бередит ему душу, выворачивает наизнанку все старые замыслы, и кажется, что еще секунда — и он канет в пучину. Идиотская шутка на грани фола с намеком на правду — последняя попытка спастись.       — Да. Мне это надо.       Выстрел — прямо в голову. Все мозги набекрень и чуть вбок. Стив не верит тому, что слышит.       Потому, что так просто не может быть. Не может. Не мо...       Джонатан прочерчивает незримую линию от кадыка до плеча, справляется с собачкой молнии, забирается пальцами под футболку. Чуть прихватывает пальцами кожу над пряжкой джинсов и снова припадает к губам.       Стиву не остается ничего, кроме как подавиться воздухом и возмущенно прихватить зубами чужой язык в своем рту. Джонатан скор на расправу, решения, и метод "проб и ошибок" — его родное болото. Но Стиву не хотелось бы упасть во все это лицом, когда дело касается их первого раза.       — Джонатан!       Байерс хрипло смеется, отзываясь на имя, и присасывается мокрым, теплым ртом к мочке уха. Харрингтон оттаскивает его чуть ли не за шкирку и замечает в солнечном свете его глаза — абсолютно пьяного, дорвавшегося до счастья человека.       — Ты же не пил?       — Нет.       — Тогда почему ты зажимаешь меня в этом углу, как совершенно невменяемый?       — Потому что наконец решился.       Байерс накрывает ладонью ремень, не давая ответить, нетерпеливо воюет со сложной системой, едва ли не вырывая кожаную полосу из шлеек. Дрожит весь, как попавший под дождь котенок.       Стиву его и жалко, и смешно. Храбрец, одним словом.       — Помочь?       Джонатан отрицательно мотает головой, стреляет на джинсы совсем очумелыми взглядом и возвращается к лицу Харрингтона. У него зрачки — черные-черные бездны — съели радужку, заполонили все, сделали выражение лица совершенно жаждущим.       — Вау.       Стива хватает на три буквы — и громкий стон, когда чужая робкая рука добирается до члена. Обхватывает, замирает.       Звездочки под веками, оказывается, такие пестрые.       — Джо-о...       Джонатан срывается на беглый ритм сразу: дрочит так, как любит сам, немного нервно, быстро, иногда огибая и прихватывая яички. Прижимает ствол к покрывшемуся мурашками животу, кружа большим пальцем по головке. Стив вцепляется в его плечи хваткой раненого зверя и надеется, что красные дуги перед глазами не спрессуются в вальсирующие круги, запутав его до конца.       — Тебе нравится?       Стив клянется себе, что если Байерс ляпнет сейчас что-либо про Билли — он его оттолкнет. Каких бы трудов это ни стоило. Это ведь единственный способ показать, что он не лгун. А еще, оказывается, довольно моногамен.       — Господи, да!       Вместо этого Джонатан вдруг давит на основание и останавливается. Застывает, едва посасывая ключицу, медленно ведет носом вдоль шеи, утыкается в кадык. Выдыхает сквозь зубы.       — Никакого Би...       — Блять, Джонатан!       Прихватывает зубами, глуша раздраженный рык, останавливая ярость глубоко внутри. Смеется как-то по-особенному, очень мило и крайне светло.       — Замечательно.       И седлает бедра, в последний момент вытащив руку из ширинки. Налегает всем весом и — о боже, Байерс, а ты не импотент! — стояком. Заключает с ноткой смирения и предвкушения:       — Пора.       И делает первое движение. Стив обессиленно роняет руки на пол и сжимает кулаки. Вот же блядство.       Ерзает по круговой, чуть-чуть наседает, выпрямляет ноги в коленях — и начинает с начала. Ласкает языком и пальцами чувствительную шею, прогоняя все мысли, кроме вконец шальной.       Не заскулить бы.       Воплотить ее в жизнь не получается.       — Боже, — Стив не хочет быть поплывшей сучкой, — боже, — не хочет быть безвольной тряпкой, — боже.       Не хочет быть.       Но как только Джонатан стаскивает с него джинсы вместе с бельем и освобождает себя от ужасного вида семейников, Стив резко меняет решение. У него просто нет выбора — Джонатан в этом вопросе слишком идеален.       — Ты уверен, что… хочешь именно так?       Конечно, Байерс — это вам не хрустальная Нэнси Уилер. Он не девчонка-девственница с оленьими глазами в половину лица, нет. И не пылкая и требовательная Джесси из параллельного класса, которая случилась задолго до всей непонятной хрени в их городе.       Он — совершенно новое, неизведанное. Его хочется попробовать аккуратно, а после укутать в одеяло, оставить в чистоте и целости, защитить. И щемит где-то в груди от нежности так, что Стиву кажется, будто ему переломали все ребра и забили глотку штукатуркой. У него даже с Нэнс так не было.       Вот такая вот ненормально-нормальная любовь. Мда.       — На все сто процентов.       Плавно опускается сверху и опять — божебожебоже — дрожит. От макушки до матово-бледных пяток. Светит пятнышками родинок под игривым солнечным лучом, примеряясь.       — Тогда... я весь твой.       Стив раскидывает ладони, а после — предельно осторожно — сковывает их на прохладной спине. Придвигает ближе, заставляет склониться и ловит губами рваные, судорожные вздохи. Ловит и судорогу, исказившую черты, заставляет забыть боль — свою и чужую.       Джонатан болезненно-медлителен, но это даже хорошо. Стив уверен, что у него не получится сразу принять всю длину, что есть. Без хвастовства, это просто опасно.       — Я... сейчас.       Жмется, сжимается, неосознанно нанося вред, кусается до крови и искорок в подсознании. Но не сдает назад — упертый, упрямый, решительный. Стиву хочется сцеловать всю тоску, и страх, и недоверие с его щек, с узеньких плечевых косточек, с аккуратного носа. За ним, к слову, раньше не водилось такой — такой — ласки.       — Конечно.       Конечно, Стив подождет. Подождет, несмотря на то, что словил тысячу сердечных приступов за это крошечное мгновение. Подождет, раз так необходимо Джонатану.       — Лисенок?       — Я... ох!       Приподнимается чуть и — со всей неоправданной отвагой, бесшабашным рвением — обратно. Вздрагивает всем телом, до треска тянет за толстовку Харрингтона.       — Боже, ты в порядке?       Стив примеряется, аккуратно вскидывая бедра, и в каждом его движении сквозит мысленное, осязаемое почти "потерпи". Не переусердствуй. Не стоит, честно. Мы ведь можем и позже.       — Мне хорошо... еще раз… а теперь попробуй…       Виском к виску, и сумасшедшими, поехавшими взглядами — к сплетению тел, к переплетенным рукам и болезненно набухшему члену. Берет ладонью ладонь и направляет, помогает прикоснуться.       — Что?       — Попробуй ты. Чтобы ярче было.       Боже. Возразить не хватает самообладания.       Божебожебоже. Стив ласкает пальцами внутреннюю сторону бедра, спускается к головке, очерчивает ее слегка несмело. Растирает каплю смазки, плотно облегает. И одновременно с этим — толкается в податливое, жаркое, пылающее нутро.       Раз. Два. Три. Ловит темп.       Джонатан утыкается лбом в изгиб между плечом и шеей, хрипло-хрипло, почти что сорванно стонет. Дергается, подается навстречу и дышит, как загнанная лошадь. Не перестает обнимать.       — Сти-и-ив!       Предупреждает между бессвязными охами, как-то по-особому сжимает колени по бокам, роняет утробное "не останавливайся" и, кажется, пылает заживо.       Не останавливайся. Ни в коем случае.       Стив с нажимом проводит рукой по члену, дерганно вверх и с давлением вниз, глушит на корню собственные стоны, слепо шаря губами по телу. Вбивается, не меняя угол, считывая секунды до срыва.       Тот уже близко – и отдает привкусом соли на языке, ароматом корицы и миндаля. Запахом Джонатана, который так сладко зовет по имени и так сумбурно продолжает нашептывать признания.       После мысленного "четыре" пропускает "пять". И "шесть", и "семь", и "восемь"...       На "двенадцать" сипло дышит:       — Люблю тебя. Только тебя, — и заторможенно смаргивает звездочки-искры, что гирляндой бегут по потолку.       Стив обессиленно опрокидывает голову на кровать и обнимает своего обмякающего героя, перехватывает поудобнее. Устраивает голову Байерса на искусанном, покрытом царапинами плече.       Между животами липко, а внутри хорошо, и тепло, и волшебно, и ноет приятно под ложечкой.       — Не думал, что решишься, лисенок. Мне стоит поблагодарить Билли Харгрова?       Джонатан слабо бьет его кулаком в грудь и оставляет рядом с местом удара легкий, едва ощутимый поцелуй. На большее его не хватает.       — Никто, кроме тебя, — шепчет неосознанно, бессвязно, все еще отходя от крышесносного оргазма. — Только ты для меня. И для тебя… обещаешь?       — Никто, кроме тебя, — эхом отзывается Стив, зарываясь в спутанные русые пряди. — И никакого гребанного Билли.