we wanna change

Ты сам не понимаешь, почему вместо того, чтобы торчать в комнате и смотреть свой гиковский сериал, ошиваешься во дворе Блэквелла, пока в кампусе идёт вечеринка. Ты слышишь шумные басы очередного клубняка, визги однокурсниц и залихватский смех парней, а самому вот совсем не до веселья. Здорово сходил погулять? Надышался свежим воздухом? Ты втайне надеешься, что Макс — да и Брук, на самом деле, сойдёт — покажется на дворе академии, такая же как и ты, раздражённая “Циклоном”, не в силах сидеть на месте, пока вся параллель Блэквелла до изнеможения трясёт телами в огнях дорогущей аппаратуры и литрами глотает хлорированную воду, потому что, постойте, это же очередная вечеринка в бассейне. Такая модная тема. Как раз для начисто лишённых хоть какой-то оригинальности и креативности богатых ребятишек. Но ты один. Потому что на хуй надо кому-то где-то шляться. Из “Циклона”? Вали к остальным “собратьям”. Нет? Сорян, торчи в комнате. Всего за четверть часа тебе настолько надоедает находиться где-то посередине этого воображаемого каната, что ты круто разворачиваешься и понурой походкой бредёшь обратно к покинутому общежитию, чтобы открыть ноутбук, вставить в штекер наушники и напрочь забыть о том, что где-то неподалёку надрываются колонки, мешая волны музыки с бассейновой водой. Но планам сбыться не суждено. Ты так внимательно разглядываешь траву под ногами, что не замечаешь, как перед тобой выплывает словно из ниоткуда чья-то фигура, в которую не врезаться — чудо какое-то. Чуда не происходит. — Прости, — ты поднимаешь взгляд и тут же отшатываешься. Проблем тебе и без того в жизни хватает, а тут ещё Он. Самый богатенький, самый мерзкий, самый ёбнутый на голову придурок всея Блэквелла. Ты давно понимаешь, что с везением как-то в жизни у тебя не складывается, но не до такой же степени, да? — Смотри, куда прёшь, — огрызается Нейтан Прескотт. Ты шумно вбираешь в лёгкие воздух, сбитый с толку. Что делать? Как себя вести, когда любое слово может взорвать и без того бесшабашного полудурка, а жизнь тебе пока ещё дорога? И ты упускаешь момент ответа, оттягивая обмен любезностями до неприлично долгой и гнетущей паузы, зато выкраиваешь себе время рассмотреть Нейтана получше. Не то, чтобы ты не насмотрелся на его рожу за целые годы, проведённые в стенах академии, но что-то тебя напрягает во внезапно всплывшем на твоём пути нежелательном знакомце. Ты быстро понимаешь, что именно, когда Нейтан вздыхает, закрывая глаза. Приковывает взгляд к векам, открывая их уже через секунду. В зрачках плещется вся палитра принятого за вечеринку, а ты готов позорно дать в любой момент дёру. — Заебал, — шелестит прескоттский голос, посаженный не то травкой, не то ещё чем похуже. Может, постоянные оры с учителями и в мобильник отцу за закрытой дверью сто одиннадцатой дают о себе знать. Тебе ведь, по сути, совсем наплевать, ты просто хочешь отделаться от Нейтана. И даже радуешься, когда он проходит мимо тебя, едва не задевая плечом, решая вернуться на вечеринку. К своему “Циклону”, потому что клуб-то без Прескотта — давно один пшик. Свобода. Пронесло. Хорошо. Гамма эмоций где-то внутри переливается всеми красками, останавливаясь на ослепительном жёлтом ровно до того момента, пока рожа Прескотта снова не показывается прямо перед тобой. В этот момент ты всё же проклинаешь своё везение, которого, как такового, видимо, не существует. — Пошли со мной, гик, — и не понять, то ли это вопрос такой требовательный, то ли требование вопросительное. Ты с каким-то глупым и исключительно излишним энтузиазмом мотаешь головой, да так, что красная ткань сливается в какое-то расплывчатое пятно. Цвета высохшего слоя размазанной по коже крови. — Я не из ваших. Меня оттуда вышвырнут, да и не хочу я на вечеринку. Нейтан неслышно посмеивается, а ты досадливо клонишь голову. Конечно, приведи Нейтан в “Циклон” хоть Алиссу, и ему никто не возразит. Это же грёбанный Прескотт. Этой фамилии ни гласные, ни немые законы не писаны. — Кто сказал, что я потащу тебя туда? — Нейтан мотает головой куда-то назад, за твою спину, и тут же зажмуривается. Крепко-крепко, перенося вес на обе ноги. Тебе это не нравится. Абсолютно. Пацан то ли перебрал, то ли организм решил ему устроить бунт, но подобная компания чревата последствиями. И если на Прескотта откровенно наплевать, то для себя ты проблем ну совсем не хочешь. Даже пытаешься это сказать, да только будто Нейтан станет слушать. Он тянет тебя за рукав кофты — неожиданно — в сторону общежитий, и тебе остаётся только молиться то ли Богу, то ли Монстру Макаронному, лишь бы тот не удумал чего. Не потащит же сам Прескотт какого-то гика спать укладываться, в самом деле. Ты выбираешь самую лёгкую — на первый взгляд, конечно, — стратегию. Молчать ты умеешь, ведь как-то сносишь и плакат с громогласным “Гейхэм” на двери, и издёвки, и даже редкие шушуканья между “элитой”, пускай поводов и не подаёшь для такого отношения. Но, эй, сейчас явно не тот случай, когда следует молча идти за Прескоттом. Будто такие случаи вообще случаются. Ты сам не понимаешь, в какой момент лезешь по лестнице шагать по головам однокурсников. И поднимаешься на крышу следом за Нейтаном, надеясь, грезя, будто он знает, что делает. Потому что смелости твоей обычно хватает разве что на не сделанное домашнее по химии, да и то только из-за таланта к предмету, позволяющему выкручиваться из крепких лап низких оценок. Вы выбираетесь на воздух. Нейтан шурует по твёрдой поверхности, будто даже, мать его, крыша — неоспоримая собственность его семьи. А ты стоишь на месте ровно до того момента, как Прескотт оборачивается и хмуро кивком подзывает тебя к себе. У Нейтана ведь такая свита, почему он тебя-то тащит сюда? Ничего не остаётся, кроме как следовать немым указаниям твоего недруга, чтобы не навлечь на себя гнев, который ты уж точно не переваришь. Слишком много событий взваливается на твои плечи за не так давно переваливший за полночь вечер. Ты краем глаза глядишь на Нейтана и понимаешь, что спокойствия тебе не видать, как собственных ушей. Тот смотрит исподлобья, недовольно так, и это ведь никогда не предвещало ничего хорошего. Почти виновато опускаешь взгляд на свои потрёпанные временем кроссовки, оттягиваешь мгновение расправы. — Расслабься, — тонким и безгранично невесомым касанием рвётся в ухо всего одно слово. Ты и рад бы, да только расслабиться сейчас ты способен только будучи запертым в собственной комнате, да в обнимку с ноутбуком. Пытаешься абстрагироваться от происходящего, представить, что на месте Прескотта Макс, и тебе даже становится как-то легче. Ровно на одну секунду, потому что зажёгшиеся глаза Нейтана “мягко” намекают, что ему пришла в голову какая-то неебически гениальная идея. Ты топчешь беспокойство, надеешься, что ничего плохого не произойдёт. И Нейтан достаёт из кармана — его руки тонут в бездонной яме ткани — маленький прозрачный пакетик с порошковым содержимым. В этот момент ты понимаешь, что всё-таки да, ты попал. Влип в неприятности, так, что не выбраться, потому что отступать некуда. Прескоттская рука смазано тянется к тебе, но ты разок мотаешь головой в молчаливом протесте. Чего-чего, а прихода наркотического ты точно не хочешь. Прескотт пожимает плечами и отходит к парапету, присаживаясь у него на корточки. Ты знать не хочешь, для чего он использует парапет в качестве стола. Но ведь знаешь. Потому что Прескотт и не пытается прятаться. Ты видишь его со спины: как напряжённые руки рассыпают порошок наверняка по банковской карте — потому что понты, — делают дорожку; как, после шумного вдоха, голова запрокидывается, и ты слишком ярко представляешь его накрепко зажмуренные веки. Нейтан слегка трясёт шевелюрой над импровизированным столом, и ты, понимая, что неожиданно именно на твои плечи ложатся все заботы о местном торчке, неуверенной походкой добираешься до Нейтана. — Зря отказался, — Нейтан пожимает плечами. Ты не слышишь никакой издёвки, не видишь враждебности, и тебя это сбивает с толку. Пока Прескотт поднимается на ноги, ты проводишь липкими ладонями по джинсам — тебе отчего-то страшно быть свидетелем того, о чём раньше всегда узнавал только по слухам. И нет, ты ни капли не сплетник, но в Блэквелле сложно полностью абстрагироваться от локальных событий, правда? — Может, я пойду? — ты делаешь неумелую попытку свалить от греха подальше. Конечно, это ни к чему не приводит. — Нет, — Нейтан в упор смотрит на тебя так неприязненно, что ты ёжишься. Да, может, Прескотту обидно, когда от его королевской компании пытаются избавиться, но тебе настолько не понятно происходящее, что ты начинаешь по-настоящему раздражаться. Ты чувствуешь себя быком, уставившимся на красный бомбер, открываешь рот, но не успеваешь вымолвить ни слова. Прескотт тебя опережает. — Слушай, мы просто поторчим здесь, как будто ты тоже из “Циклона”, или я такой же гик, — его аж передёргивает, — поторчим и разойдёмся. Это, блять, так сложно? Да, сложно. Сложно, ведь не хочется вести какой-нибудь обыденный разговор с тем, кого ты обходишь обычно стороной, и тебе совсем не улыбается ломать устоявшуюся систему. Тогда почему ты киваешь? — Охуенно, — почему-то досадливо бросает Нейтан. Он задирает голову, смотрит куда-то вверх, и ты рефлекторно повторяешь его жест. Прямо над вами зажигаются звёзды. Целый небосвод. Аркадия Бэй — такой, на деле, маленький городок, почти не задымлённый выхлопными газами или другими вредными веществами, что небо всё ещё окрашивается в крапинку по ночам. Красиво. На такую красоту ты обычно не обращаешь внимания, ведь ты — самый обычный подросток, учащийся в престижной академии, которому либо над учебниками корпеть, либо отрубаться ночью, чтобы не утыкаться носом в тетрадь на следующий день. В голову прокрадывается глупая мысль, будто, в каком-то смысле, Нейтан даёт тебе возможность заметить что-то, на первый взгляд, обыденное, снова, словно в первый раз. Вы настолько разные, что говорить вам не о чём. Совершенно. Но неловкость медленно оседает на поверхность крыши, пыльной крошкой крошится у ног, и тебе и правда удаётся хоть расслабиться. — Почему я? — ты шепчешь это в пустоту, потому что, ну правда, разве мало у Прескотта претендентов на место под королевским боком? Ты понимаешь, что вопрос останется без ответа, поэтому даже глаз не опускаешь. Словно со звёздами разговариваешь, впервые понимая Кейт, ищущей ответы у кого-то свыше. — Ты в меня врезался, — хмыкает Нейтан, — теперь платишь за свой косяк. Копаться у Прескотта в голове себе дороже, и ты предпочитаешь не выпытывать из него менее туманных ответов. Иногда проще принять действительность такой, какая она есть. Свежий ночной воздух пьянит не хуже недавно протёкшего через носоглотку Нейтана наркотика. Поэтому ты просто отдаёшься моменту, предпочтя плыть по течению. — А туда, — ты неопределённо киваешь головой в сторону кампуса, намекая на вечеринку, — не хочешь? Боковым зрением замечаешь мельтешение, а, обернувшись, цепляешься глазами за метнувшийся в сторону локон залакированных волос. Принимаешь за ответ и слышишь гулкое: “Не”. Ты до сих пор не понимаешь, за что судьба с тобой так нелепо шутит, но уже спокойнее принимаешь происходящее. Ты ведь хотел погулять. Вот и гуляй, раз возможность сама попала тебе в руки. Такая себе возможность. — Гик, — поначалу прозвище режет уши, но ты не можешь обижаться. Потому что звучит оно совсем не враждебно, наоборот, как если бы вы были друзьями, и, обидное из уст “Циклона” звание, сейчас выступает в роли какого-то давно прижившегося к тебе второго имени. Вы даже не приятели, но между вами нет вражды, поэтому можно заставить себя думать, что вы… друзья? Легче, правда? — Что? — Тебе нравится твоя жизнь? — ты косишь глаза на Прескотта, не понимая вопроса. Не понимая, насколько он глобален, да и что вообще ответить на такое. В зрачках Нейтана отражаются мириады звёзд. Вопрос искрит в воздухе. — Ну… — ты по — вредной — привычке запускаешь пальцы в волосы, ведёшь ладонью к шее, потирая позвонки. Кому вообще нравится своя жизнь? Всегда кажется, что у кого-то лучше, что и ты хочешь вот так. Ну не везёт, не выходит по-другому, и тебе приходится жить так, как получается, сваливая все свои проблемы на совесть кого-то призрачного. Ты пытаешься сформулировать слова в дельную мысль, но они расползаются в голове, разом опустошая черепную коробку. И вот так всегда: казалось бы, только затрагиваете важную тему, а ты не можешь связать и двух слов. Потому что не можешь зацепиться за что-то одно. — Не знаю. То есть, могло быть и лучше, но я занимаюсь тем, что мне нравится, так что… — Она ведь скучная. — Что?.. — ты не успеваешь понять, к чему клонит Нейтан, осекаешься и полу боком оборачиваешься к Прескотту. Он досадливо морщится, плечами пожимает. — Жизнь у тебя скучная. Сидишь у себя в комнате, ни хрена не делаешь, всё время торчишь у химички… на своей волне, — голос Нейтана не читаем, выражение его лица тебе не ясно. Ты не можешь понять, что у него на уме, даже настроение ускользает, утекает от тебя водопадом с крыши. Чистое небо начинает заволакивать тучами, и ты до тянущей тоски хочешь спуститься в общежитие и запереться в комнате. — Предлагаешь закидываться чем-нибудь, бухать до посинения и трястись над своей репутацией? — Нет… — Нейтан тянет так беспомощно, взмахивает руками, словно хочет как-то возразить, но плюёт на попытки донести мысль и нервно вышагивает ближе к парапету. — А сам ты? Тебе нравится? Ты прожигаешь свою жизнь, приобретаешь вредные привычки, постоянно влипаешь в проблемы. Не понимаю, разве так сложно держать во время занятий язык за зубами и тупо строчить в тетради лекцию? Не устраивать постоянную вакханалию “Всё за счёт Прескотта”, заняться собой… да хоть как-то позаботиться о своём будущем! Тебя несёт. По-настоящему несёт, вот так напропалую, и ты знаешь, что это чревато проблемами, что сейчас ты стоишь на крыше, один на один с ненормальным богатеньким сыночком, который может сделать с тобой всё, что душе его угодно, и ведь наверняка от всех проблем отвертится. Отец ведь подсобит. Подсуетится, и всё у его отпрыска будет зашибись. Но тебя настолько бесит та, вторая, жизнь Блэквелла, что ты не заглядываешь за кулисы, не пытаешься на кого-то повлиять. Ты и знать не хочешь, что происходит за “Вип”-ширмой, потому что тебе в твоём неведении слишком комфортно, чтобы им жертвовать. Нейтан оглядывается на тебя, совсем лениво, равнодушно, и тебя это останавливает от дальнейшей тирады, в чьей эффективности ты сомневаешься с самого её начала. — Да что ты понимаешь, — шипит Нейтан. — Так объясни, — хмуришься ты. Всё волшебство момента, когда звёзды качаются в небе, качаются в чужих зрачках, опадает под ноги следом за твоей неуверенностью, оставляя только свои крохи, остатки, и ты всё ещё не идёшь к лестнице, вниз. Нейтан молчит. Молчит долго и будто совсем не собирается отвечать. Он размеренно и широко шагает вдоль парапета, сосредоточенный на своих ногах. На дроби, которую чеканят дорогущие ботинки. Резко оборачивается, идёт по той же линии назад, будто заранее проводя траекторию у себя в мыслях. Но он открывает рот, складывает губы в слова, и тебе кажется, что предложения текут медленно, как будто вы попадаете в долбанное слоу-мо. — Я не обязан тебе ничего объяснять, — пауза затягивается, ни ты, ни он не заговариваете довольно продолжительное время, пока Нейтан всё же не втягивается в свой монолог. — Ты ведь здесь давно, ты знаешь, что “Циклон” существовал до меня, до тебя, до всех, кто здесь учится теперь. Чтобы пробиться в клуб “избранных”, нужно нехуёво так постараться. Мы все из кожи вон лезли, чтобы стать членами “Циклона”, чтобы в нём удержаться. Легко тебе говорить, — лицо Нейтана искажает злобная гримаса, — тебе вообще всё это не нужно. Ты, да хоть кто, скажет, что мне повезло, я же Прескотт, я не мог не попасть в “вип”-тусовку, но, блять, с таким мудаком отцом ещё нужно постараться не рехнуться и выбиться в люди. Ты хочешь возразить, хочешь сказать, что всё так и есть. Прескотты все мудаки, в любом поколении, и какого хрена Нейтан вообще сейчас жалуется на жизнь? И да, ты прекрасно помнишь, что происходило в Блэквелле ещё пару лет назад, но, тебе кажется, прошло куда больше времени, и “Циклон” всегда наполняли вот эти давно вставшие поперёк горла лица. Во главе с Нейтаном. — Я, блять, просто хочу заниматься тем, ради чего поступил в Блэквелл — становиться профессиональным фотографом, но в итоге только тем и занимаюсь, что поддерживаю свой авторитет. Думаешь, я не знаю, о чём все говорят за моей спиной? Думаешь, до меня не доходят слухи? Я не тупой, — а ты готов поспорить. — Я, блять, просто хочу хоть немного свободы. Лицо Нейтана как-то излишне резко проясняется, и тебя это даже пугает. Всё происходит так внезапно, но так уловимо, что ты готов к тому, чтобы небо над вашими головами разверзлось молнией и нахрен прошибло вас обоих. Насмерть. К хуям. — Хоть немного свободы… — Нейтан повторяет тихо и будто сам того не замечает. Он загорается этой мыслью, сминает в побледневших пальцах давно заебавший не только тебя, но и всех в округе Блэквелла студентов, бомбер, оттягивает его и отпускает, провожая смятую ткань зрачками, в которых больше нет ни плещущихся веществ, ни звёзд. Тебе кажется, что ты буквально видишь, как в прескоттской голове что-то переворачивается вверх дном, и тебя это не на шутку пугает. Нейтан выглядит таким ненормальным, медленно опуская руки и растерянно поднимая на тебя глаза, да ты и сам чувствуешь себя немного свихнувшимся, потому что в груди селится щекочущее предчувствие беды. Нейтан будто слышит твои мысли. Нейтан, блять, походу реально их слышит, потому что уже в следующую секунду взлетает на парапет, широко расставляя руки, ты и глазом моргнуть не успеваешь. Окружающее виснет на секунду, и на плей нажимает снова Прескотт, когда говорит: — Этому блядскому городу не хватает свободы. Давай это изменим? — он не оборачивается, но ты понимаешь, что сейчас обязательно произойдёт какая-то непоправимая хуйня. Нейтан делает шаг к краю, ты — к нему. — Я так хочу полететь… — Да что ты… — мысль так и остаётся незаконченной, когда Нейтан делает шаг в пустоту. Ты не успеваешь о чём-либо подумать, ты не успеваешь принять какое-то решение — ноги сами несут тебя к парапету. Ты боишься не успеть, понимаешь, что всё дело в каком-то адовом приходе, в бэд-трипе — или как это там называется, — и в здравом уме Нейтан не стал бы такого делать. Он ебанутый, но не настолько. Ты подлетаешь к парапету за какое-то мгновение — это даже не доля секунды, — пальцами хватаешься за — Господи — красный бомбер-цвета-крови-на-ебле, дёргаешь со всей дури на себя, да так, что ткань еле слышно трещит по швам, спасибо, что остаётся целой. И Прескотта, на удивление лёгкого для пацана, держащего в страхе академию и большую часть городка, относит назад. Ты ещё в воздухе пытаешься развернуть его к себе, чтобы вцепиться в ворот, чтобы встряхнуть, наорать, да хоть что-нибудь сделать, потому что только что перед тобой чуть ли не совершился акт случайного суицида ради “полетать”. Вы оказываетесь нос к носу, и это выходит совсем не так, как в фильмах. На перекошенном лице Нейтана застывает смесь ужаса, непонимания и неверия, и ты уверен, что сейчас выглядишь примерно так же. Хочешь оттолкнуть Прескотта, закончить эту нелепую сцену, но вместо этого и впрямь цепляешься за ворот мёртвой хваткой. — Ты придурок, Прескотт, — а сам не лучше. Ведь ты мог не идти за Нейтаном, мог послать его на три буквы и уйти в свою комнату. Тогда бы не было проблем. Разговора просто могло не быть. Нейтан меняется в лице, до него только сейчас допирает, чем чуть ли не закончилась его выходка. Странно понимать, что этот прожигающий свою жизнь идиот явно не хочет с ней прощаться. — Ёбаный придурок, — шепчешь ты снова. Нейтан хмурится — ему не нравится такое посягательство на собственное эго, но кивает, потому что сейчас с этим спорить вообще не с руки. После всего произошедшего попросту не поспоришь. Ты иррационально не отпускаешь Нейтана, подсознательно ожидая от него чего угодно, не веришь, что всё самое плохое уже произошло и держишь-держишь-держишь в попытке оттянуть что-то неизбежное и обязательно фатальное. Нейтан даже не пытается тебя оттолкнуть, будто доверяя тебе свою жизнь, но не доверяя самому себе. Он впивается взглядом тебе в глаза, и, кажется, за зрачками ты совсем не видишь радужки, хотя какого-то чёрта совершенно точно знаешь, что она грязного голубого цвета. Грязного, как Прескотт, голубого, как вода на берегу, куда ты стараешься не соваться из-за ошивающегося там Бауэрса. И ты видишь в этом какую-то закономерность, в этих грязно-голубых океановых глазах, барыге, занявшем берег и пьяном взгляде напротив, и на берег тебе всё равно совершенно не хочется. Берег-то, по сути, напротив тебя, и ты вовремя бросаешь якорь, чтобы не уйти в открытый океан. И самому смешно от нелепых и несвоевременных мыслей, и даже как-то пьяно, ненормально. Вся сегодняшняя ночь для тебя знаменуется словом “ненормально”. Океан напротив покрывается чёрной бездной, а ты совсем не осознаёшь, что лицо Нейтана становится к тебе непозволительно близко. Ты не осознаёшь этого, когда твоих губ касается солёное тепло прибрежной воды [губ], когда щёки щекочет осторожная пена [ресницами], когда всё вокруг погружается в сплошную темень [зрачков; или ты закрываешь глаза?]. И на следующий день вы даже не смотрите друг на друга. Оба понимаете, что всё дело в наркотике или с самого начала неудачном выборе компании на вечер. Всё остаётся на своих местах: с твоей двери не исчезает издевательский плакат, в этой ситуации почти комичный; ты всё так же выискиваешь по кабинетам Макс под пронзительное: ”Ты где вчера был?” — Виктории. Ты не оборачиваешься, потому что знаешь, кому адресован вопрос, и тебя всё так же бесит и красный бомбер цвета растёртой крови на коже, и его обладатель, и ты предпочитаешь делать вид, будто ничего не произошло. Впрочем, кое-что меняется. Теперь Нейтан знает, к кому идти, если он снова обдолбается до невменяемого состояния, а ты — что даже в таком полудурке, как Прескотт, есть место тоске и глупым несбыточным мечтам о свободе. Пока ещё несбыточным. “Давай однажды это изменим?”