Женщине, которую любит мой муж

《Женщине, которую любит мой муж》 Валькирия замечает конверт на маленькой металлической тумбочке в такой же маленькой металлической комнате случайно — он расплывается перед глазами пятнами, танцует вместе со страницами книг, в которых запрятан, и руки сами тянутся к нему. О том, что в комнате Локи могут быть какие-то обманки-приманки, девушка даже подумать не успевает, — не может на самом деле — алкоголь местный, межгалактическая смесь сортов и способов приготовления, в голову дает не по-детски. Как говорится, любопытство женское играет неустанно. 《Здравствуй, та, которую полюбил мой муж. Если ты сейчас читаешь это письмо, то знай — он тебя любит. Действительно, всевозможно, необратимо любит. Не юлит, не хитрит, как по сути своей привык — он душу за тебя отдаст. Я, видимо, все же отдала свою, коли твои глаза бегают по моим дрожащим строкам.》 У Валькирии аж сердце куда-то в пятки проваливается неожиданно; стержень стана ее стройного становится сутул и мягок; ноги подкашиваются, и мозг, затуманенный радостью и приятной легкостью, сталью наливается мгновенно. Листы бумаги холодят ладони, а веет от них болью, отчаянием и солью. Как будто пепел золотого города хрустит под пальцами, о себе спустя энное количество месяцев напоминая. Корабль с асгардцами дрейфует в космосе, от планеты к планете летая; пришвартоваться к Мидграду не может — тамошний Чернокнижник угроз опасается; брошенных богов опасается на пороге войны, если по правде. 《Только, пожалуйста, не думай об этом письме, как о шутке старого пронырливого обманщика; не говори «это всего лишь случайное стечение обстоятельств» и не смей даже считать, что ты не та. Мой муж бог хитрости и лжи, он мог бы спрятать эти листы так, что ни одна ищейка в галактике не нашла бы, но потом внезапно появилась ты, и его душа вновь запела. Ты должна была найти мой конверт, потому что тот, кого я люблю больше всего во всей вселенной, выбрал именно тебя. Полюбил тебя. Открылся тебе. Он нуждается в тебе. Прошу, не разбей сердце, что я так долго исцеляла.》 А сердце Лафейсона изначально казалось глыбой льда с окантовкой из самый ярких изумрудов. Он настолько сильно сиял/язвил/извивался, что аж кулаки у Сталкера 142 чесались изрядно; хотелось ухмылочку ядовитую с угловатого лица стереть одним ударом и посмотреть, как принц с настоящей физической болью справится. Потом же медленно Локи менялся в предзакатной лиловой дымке; Тор доверял ему по-новой, советовался с ним — Одисон семьей истинной с братом стал, и Брунгильда поверила. В самого Локи, наверное, поверила; не в магию, не в сущность, нет — в душу его, что очищается от черноты. У Лафейсона же внутри бездонная синева океанов, которая выплеснуться своей неподдельной красотой хочет; чистые игристые глаза, как человеческое светлое шампанское, и улыбка по-детски заинтересованно-счастливая, когда он на Валькирию смотрит. Ей кажется, они неплохими друзьями стали; ей кажется, что поцеловать его в этот момент будет неправильно и безумно интересно, поэтому Локи сам целует ее первым. Счастье становится буквально ощутимым на ощупь в бесконечном космосе — стеклянные бутылки, чистые щеки, броня, сложенная стопкой в жестяном ящике. Как будто и война разом исчезла; теплое спокойствие разлилось по венам. А сейчас внезапно словно земля под ногами пошатнулась — девушка совершенно не знает, что чувствовать и как поступить. Мужчина, которого Брунгильда любит, чей-то муж — от обиды разреветься хочется. Значит это, что кто-то был до нее, Валькирии, за ребрами его; кто-то пел и баюкал, море в него вживил; следом, выжженной пустыней остался, ранами по белой кожей. Кто-то изранил бога коварства так, что он от всего мира закрылся и зачерствел. 《С тобой он будет счастлив намного сильнее, чем был со мной. Ты отогреешь его. Отлюбишь. Сбережешь, как я не смогла.》 Если воины плачут, значит что-то слишком сильно тронуло их сердце. Сталкер слезы сдержать не может/не хочет, потому что эта незнакомка говорит не только о Локи, своем муже, но и о любви принца к совершенно другой девушке, которую та абсолютно не знает. Она говорит, что Лафейсон любит, и Брунгильде так сильно-сильно, по-женски что ли, хочется верить. 《В Асгарде люди боятся. Все, кто может держать в руках оружие, выводят горожан и прячут в руинах старого города. Если ты читаешь это письмо, значит Рагнарек поглотил меня, а Хеймдалл сдержал обещание. Ты, та, кого любит мой муж, молю, заставь его снова жить. Полюби его в ответ и стань самой счастливой на всем белом свете. Сохрани в его душе веру в бесконечную любовь и добро. Мое сердце будет принадлежать Локи до скончания времен, и однажды, я верю, мы вновь встретимся на земле Вальхаллы. Но до тех пор я благословляю тебя, девушка, которую я никогда не узнаю, быть счастливой и влюбленной. Да прибудут с тобой боги, Сиф.》 Брюнетка быстро листы сминает, в карманы нелепо впихивает и мокрые дорожки ладонью смахивает незаметно — за дверью голос слышится; его голос. Лафейсон улыбается во все тридцать два, смеется, заговорчески двумя новыми бутылками друг о друга постукивая. Мужчина напротив садится, и в глазах его пляшут шальные огоньки — да, не влюбиться в него может только полная дура: — Смотри, что у меня есть, моя воительница. — Локи бойко бутылки на стол ставит, а затем рукой всплескивает, и стаканы появляются перед ними из ниоткуда. — Надеюсь, Корг не скоро их хватится. — Кто такая Сиф? — выдает Валькирия, напролом идет, лицо осмысленным сделать пытается. Бог даже сереет за секунду, словно всю энергию из него выкачали по щелчку пальцев. Взгляд его антрацитовый тухнет, брови сдвигаются у переносицы, а желваки ходуном ходят под острыми скулами, так и норовя кожу снежную разорвать. Лафейсон выдыхает тяжело, а впереди пустота, и вокруг, и внутри — сойти с ума опять же можно. — Уходи. — шепчет мужчина сквозь сжатые губы; зигзагом на окнах застывший лед вырисовывается, и холодно становится, как в брошенном Йотунхейме. — Что? — Брунгильда коснуться руки трикстера пытается, тянется через столик, а сердце ухает в грудной клетке. — Уходи!.. И мужская рука отдергивается с силой, магию выплескивая малахитовую всю наружу — простенькая мебель подскакивает на несколько метров над головой и плюхается с громким звуком в разные стороны. Локи же смотрит так, как будто гонит Валькирию босой в мороз, вон из дома и тепла, беги, прячься, девочка, только не бей под дых больше. Она уходит; видит ведь, что Лафейсона самого трясет и бьет конвульсией — раны еще не зажили до конца; расчесывать их, расковыривать рано было. А там в темноте коридоры, повороты, линии, двери, люди, снующие кто куда. Девушке узнать надо правду о той, которая называла себя женой бога лжи; кровь из носу как надо, иначе рассудка лишиться можно. Тор загорелой горой мышц стоит у одного из огромных окон и, когда Брунгильда спрашивает его о Сиф, грустнеет, улыбку печальную обнажая: — Эта женщина была мне преданным другом. Не раз спасала в опасных передрягах и никогда не бросала, покуда была нужна. Сиф была одной из самых лучших воинов Асгарда, что жизнью заплатили за наш мир. — Одисон прерывается, глаза руками трет и продолжает тихо. — Она была единственной, кого любил мой брат. Сильной. Храброй. Доброй. Верной. Леди Сиф, ха. Я и не думал, что ты сможешь полюбить кого-то, как Локи. Но ты это сделала. Простила, ныряла в бездну за ним каждый раз. У сильного царя от чего-то слабость морщинками по тесанному шрамами лицу появляется; плавает на темном островке зрачка, окруженная васильковыми озерами. Сталкер чувствует, что Сиф — это боль; та, что сидит в душе у обоих братьев. Тор дыхание переводит, за горизонт смотрит и по-мужски одинокую слезу пускает. Его же живьем моль выедает, что скорбью зовется не понаслышке. — Хеймдалл рассказал мне о том, что они даже сыграли свадьбу. Тихую, неприметную такую. Клятвами обменялись и разошлись по разным сторонам баррикад. Локи тогда еще Всеотцом притворялся, Сиф оказывается знала, а дальше ты и сама в курсе. — А что с ней стало? Почему я не видела ее на корабле? — Потому что она никогда на него не садилась. Никто не знает, что произошло с Сиф; когда мы вернулись домой, она будто бы исчезла. Ни единого следа. Локи пытался найти ее, но тщетно. Я ни разу не видел брата таким подавленным. — Одисон отворачивается, сглатывает, руки на груди складывает; Валькирия понимает, что ее царю тяжело; в горле ком от душевной боли образуется и возрастает с каждым новым упоминанием женского имени. Она уходит — тоску еще не покрытую толстой корочкой новой кожи тормошить так сильно, как Брунгильда сделала, опасно; ты не знаешь, когда рванёт. А корабль огромен, в нем потеряться с легкостью можно, даже не стараясь; лица мельтешат, мешаются в одно пятно и складываются в его, Лафейсона, как судоку. Они вдвоем — принц и воительница — похожи на двух калек, от прежних которых остались лишь шрамы длинные да броня, занесенная слоем пыли. Меж ними любовь торчит, из карманов путь прорезая — острая, как игла; горячая; возмущенная. Локи целует девушку, нежно холодными пальцами ее лица касаясь; осушает запасы невыплаканных слез и молчит. Эта валькирия вошла в него по самую рукоять уничтоженного Мьельнира, в жалкие лоскуты превращая кожу. Он ведь сердце свое атрофировал с той поры, как Сиф — свою сильную, нежную Сиф — потерял; уничтожил все пути к душе, что только сильнее обуглилась без его Леди. Локи внутри лишь таскал безгранично гремящий взрыв, где не выживал ни один сталкер. Но Брунгильда выжила. Оживила. И Трикстер прижимает брюнетку к себе близко-близко; чуть слышно на ухо дышит, а Валькирия понять ничего не может — будто весь корабль пахнет им одним. Становится больно; больно от чего-то, и красиво, омерзительно и откровенно, когда девушка представляет, сколько в ее любимом человеке тепла и солнца осталось. — Брун… — Не надо. Я понимаю. — брюнетка обнимает своего бога лжи в ответ. У них на двоих есть бескрайнее звездное небо, на котором старой тоске нет абсолютно никакого места. Сталкер 142 закрывает глаза, радость с лица сгоняя и носом в прохладную шею утыкаясь. Когда-нибудь в Вальхалле Локи встретит свою леди Сиф, но пока… Пока в его руках Брунгильда тлеет от любви и всеми фибрами стойкой души хочет залатать его сердце.