За час до заката

На следующий день не было никаких важных встреч — день планировалось провести, гуляя по городу и осматривая окрестности, коль уж Артит решил сюда перебраться. Но лошадиная доза снотворного и ночные перепалки с Конгфобом сделали свое дело — до вечера Ройнапат просто спал, забив на все первоначальные планы. Вечером вновь настойчиво постучали в дверь, а затем вошли — номер Артит так и не запирал, лишь повесил табличку «Не беспокоить». Конгфоб, не дождавшись ответа, ввалился в комнату с пакетом еды — помнил еще, какую Артит любит. Стаканчик с розовым молоком хотелось просто взять и вылить ему на голову: зачем все это? — Мы поедим, и это не обсуждается. Мне не плевать, Артит, ясно? Мне не плевать на тебя, поэтому если сейчас ты хочешь выставить меня вон, просто молчи. И ешь. Конг подтащил тумбочку поближе к кровати, выставил на нее еще горячую и ароматно пахнущую еду, и Артит, наконец, осознал, как сильно он голоден: не ел с ночи (Конгфоб все же вернулся ночью и заставил его съесть свой сильно запоздавший обед). Ужинали молча, сверля друг друга взглядами, затем Артит отправился в душ, а его навязчивый гость избавился от мусора, но не ушел. Хозяин номера нашел своего «кормильца» курящим у окна и стрельнул сигарету. Темнело, и номер погрузился в сумерки, Артит, потушив окурок, вновь влез под одеяло. — Иди уже, — прошептал он своему гостю, предлагая тактично свалить с глаз, но Конг вместо того, чтобы снова негромко хлопнуть дверью, сел рядом на кровать и склонился над Артитом: — Не могу, пи… — Мне встать и вышвырнуть тебя к чертям? — Артит приподнимается, но руки Конга с неожиданной силой давят ему на плечи, заставляя снова упасть на подушки. — Что за взгляд, Конг? Насиловать будешь? — усмехается мужчина, прикрывая глаза, чтобы не видеть опостылевшую рожу бывшего подопечного. Бывшего… — Любить, — шепчут ему за миг до поцелуя в шею. Артит сжимается под ласковым прикосновением, не в силах открыть глаза. Тело становится ватным, а мысли путаются. Руки Конга пробираются под тонкую футболку и невесомо обнимают, но не настаивают ни на чем. Артит и не хочет сейчас ничего. Ну, почти ничего: одно желание все же маячит в голове, не уходит. Чтобы это объятие не прекращалось. Чтобы любимый человек продолжал нежно обнимать его и покрывать шею осторожными поцелуями, вымаливая разрешение на новые и новые ласки… — Перестань, не надо, — хрипит он, но тело, которому в последнее время не дарили таких ощущений, против: руки сами обнимают Конга — несмело, едва касаясь, а тот в ответ прижимается всем телом и шепчет с отчаянием и почти истерикой: — Ты мог умереть вчера, пи… ты должен меня ненавидеть… но я… я не могу уйти. Потом ты возненавидишь меня еще сильнее, я знаю… только сейчас позволь мне… Артит чувствует, как губы Конга прикасаются к его губам, смешивая вкусы соли и сигарет, но не отвечает на поцелуй. Конгфоб непонимающе отстраняется, и Артит усмехается: — Не целуй меня, Конг. Шлюх не целую… — он не смог договорить, потому что на сей раз заткнувший его поцелуй не был нежным: язык бывшего подопечного уверенно скользнул в рот, затягивая Артита в новое безумие. Как же он скучал по этим губам, этой поглощающей разум страсти, прикосновениям… как же Артит скучал по Нему… — Не смей называть себя так. Никогда, слышишь?! — Конг почти рычит, прикусывая шею Артиту и отстраняясь, чтобы стащить с себя одежду, а потом принялся за вещи лежащего под собой мужчины: с ними оказалось проще — на Артите только футболка и боксеры. Под футболкой обнаруживается похудевшее, почти мальчишеское тело, да и взгляд наставника, беззащитный, сдавшийся, уже заранее разочарованный - отдается болью в груди, и Конгфоб вновь склоняется над мужчиной, целует, на сей раз получая несмелый ответ. И в нем все: и тоска, и любовь, и желание, и боль, и надежда… Это срывает с тормозов: торопливая дорожка поцелуев — вниз, и Конг уже ласкает внутреннюю сторону бедер, знает, что это — чувствительная зона, поэтому касается нежно, через мгновение кусая и игриво дуя на кожу. Будто и не расставались, будто не было всего случившегося. Артит уже возбужден так же, как и он сам, и Конг обхватывает губами его член, начиная медленно касаться языком, зная, что уже скоро сорвет первый стон с губ любимого человека. И Артит это знает. Знает, что уже не сможет оттолкнуть и прогнать к чертям, знает, что позволит все, что Конг захочет. А тот всегда хочет все. Что ж, теперь Артиту есть с чем сравнивать: все же, минет Конга еще сохраняет устойчивое первое место, потому что Конг знает точно, как Артиту нравится: когда нужно ускориться, когда пройтись языком по уздечке, когда взять на всю длину… Так же, как и сам Артит знает его тело до последней клеточки: это то, что врастает память, сидит под ребрами… он ловит себя на мысли, что машинально уже вплел пальцы в волосы Конга, и тот послушно позволяет вести. Пока. Когда входа касаются смазанные пальцы, Артит вздрагивает и почти смеется: — Я так предсказуем? Знал, что не пошлю тебя в конце концов? Конг выпускает его член изо рта с пошлым звуком: — Это я предсказуем, пи… Знал, что, когда приду сюда, не смогу уйти, — один палец осторожно проникает, причиняя дискомфорт. Все-таки у Артита давно никого не было, — не смогу не прикоснуться. Не смогу. Мне нужно почувствовать, что ты жив… — Оригинальный способ, ах, — с губ срывается стон, Конг добавляет второй палец, точно зная, как надо касаться, чтобы удовольствие перевесило дискомфорт: — Я никогда не использовал тебя, слышишь? Я никогда не хотел причинить боль. Я думал, что смогу уйти и не возвращаться, пи. Но я не могу! Третий палец, напористый поцелуй, и Артит хочет перевернуться на живот, чтобы не видеть почти безумные глаза Конга, но тот не позволяет: — Нет, Ай’Ун, не так. Не так… — снова захватывает в плен чужие губы, и Артит сдается. Чувствует, как Конг мягко входит в него, не торопясь и давая привыкнуть. — Ты ведь не звонил ему, — дрожащим от возбуждения голосом шепчет Конг, — ты никому не звонил… — то, что у бывшего наставника не было никого все это время и радовало, и отзывалось болью: Артит любит его. До сих пор любит и ждет, сам себе не отдавая отчета, не подпуская к себе других, принимая Конга даже сейчас, когда он не принадлежит… к чертям, он всегда будет принадлежать этому мужчине. — А стоило позвонить, — в разум врывается такой же возбужденный голос. — Может, сейчас бы не сдался так быстро. Трахаться-то хочется, — в интонацию Артит добавляет ядовитую нотку, и Конг, услышав, не контролирует себя и делает слишком резкое движение, заставляя Артита зашипеть от боли: — Что, ревнуешь? А это твоя невеста должна! — Прости, — слышит он сдавленный голос. — Тебе больно. Прости… Конгфоб прижимается к нему, хотя ближе и так, кажется, некуда, утыкается носом в шею, и за поясницу тянет к себе, заставляя Артита прогнуться в спине сильнее и прильнуть к нему вплотную. Движения доставляют уже приятные ощущения. Слишком приятные, чтобы думать в минуты, когда в тебя вбивается член, проезжая по простате. Конг ускоряет ритм, но совсем немного, не хочет, чтобы все заканчивалось быстро, но и этого достаточно, чтобы сорвать с губ Артита новые стоны, более громкие и несдержанные: тот умел быть тихим в постели, но сегодня, видимо, не хотел, теперь уже безропотно позволяя целовать себя, сжимать ладонями бедра, ласкать гибкую спину, и Конгфоб подумал, что двух рук явно мало для того, чтобы трогать этого мужчину везде, где хочется. Артит же просто отпустил себя, позволяя чувствовать и запрещая себе думать, что будет с ним, когда Конг опять уйдет после всего этого. Ритм все же ускоряется, Конг, наконец, отрывается от его шеи и смотрит в глаза. Артит хочет отвести взгляд, но его поцеловали, прошептав: — Смотри на меня. Прошу тебя… — и Артит смотрел. Смотрел, как на смену грусти, приходит удовольствие, как сияют глаза любимого человека, когда и сам он не смеет отвести взгляд, когда и сам смотрит совсем как раньше: когда был рядом и был для Артита целой Вселенной. Конг двигается все быстрее, понимает, что надолго его больше не хватит, немного отстраняется и обхватывает член Артита рукой, размазывая по стволу смазку и лаская в ритм своим движениям. Когда приближается оргазм, он забывается и хрипит: — Люблю тебя, Ай’Ун, люблю… — и Артита тоже накрывает. Оргазм сильный и яркий, он закрывает глаза, наконец, потому что это выше его сил. Промолчать, когда хочется сказать то же самое, когда душа в ответ кричит: «Так не уходи ты, черт возьми!» И Конг не уходит. Продолжает целовать, осторожно покидая его тело, долго обнимает и идет в ванную. Возвращается с мокрым полотенцем, смывая с тела Артита следы их страсти, а потом накрывает обоих одеялом, прижимается к нему, утыкается носом в шею и снова едва слышно говорит: — Не выгоняй меня сегодня. Позволь остаться? Я не знаю, как сделать, чтобы никому не было больно. Я просто не знаю. Я люблю тебя... — Тогда зачем мучаешь обоих, Конг? Впрочем, это сойдет для прощания. — Прощания? — Конг немного отстраняется. — Артит? — Ты уезжаешь завтра. А я остаюсь здесь. Совсем. Если бы мог, на другой край света сбежал бы. Хотя, может, и это скоро сделаю, — хочется курить, только вставать и разрывать объятия не хочется. Может, если, наконец, расстаться по-человечески, не обвиняя друг друга ни в чем, станет легче? Когда-нибудь же должно? — Меня поставили перед выбором, который невозможно сделать, — Конг снова прижимается так, будто Артит сейчас исчезнет: — Я уже не знаю, что правильно. Ты можешь мне пообещать кое-что? — И что же? Из нас двоих ты не сдержал свое слово Конг. Так чего же хочешь от меня? — Просто чтобы ты стал счастливым, пи… только это. Артит чувствует, что Конг дрожит, а ему на ключицу капает первая слеза, и понимает, что плачет сам. — Я пока не знаю как, нонг… но обязательно что-нибудь придумаю… Они молчат, а потом Конга все же вырубает: прошлой ночью бессонницей мучился уже он. Артит выпутался из его рук и пошел в душ снова, зная, что бессмысленно смывать запах того, кто лежит в твоей постели. Когда он вернулся, телефон Конгфоба тихо завибрировал, но тот не услышал. Артит взял трубку — Сурия. Он понимал, что поступает, как не самый лучший человек, но, черт возьми, почему в этой истории должен мучиться он? И, видимо, Конг тоже? Нельзя так смотреть, так притворяться… — Да? — Конг? — Это не Конг. — Артит? — голос в трубке звучал удивленно, видимо, от узнавания. — А где Конг? — Спит. Будить не буду. — Спит? Почему его телефон у тебя? — голос в трубке звучал уже нервно. — Потому что он сам у меня? — усмехнулся Артит. — Но ты не волнуйся. Должен же мужик перед свадьбой налево сходить? Трубку бросили, а Артит потянулся за сигаретой. Дым привычно пронесся жжением по легким, все-таки нельзя ему курить. На кровать старался не смотреть, но взгляд то и дело выцеплял из мрака номера худощавую фигуру. Сердце сжималось от нежности и тупой боли: все это ему больше не принадлежит, надо отпустить, забыть, выполнить это гребаное обещание, как выполнял всегда… Утром Конга не было ни в постели, ни в номере. Только на тумбочке лежала блестящая шестеренка на тонком шнурке и записка: «Я не смогу отдать это никому другому. Но и тебе это больше не нужно. Выброси и забудь. Я хотел отдать сам, но не смог. Тогда бы точно не смог уйти. Но я должен. Будь счастлив, пи. Ты обещал». Дежавю. Артит снова до крови режет металлическим кружком руку, но слез уже нет. Он кладет кружочек в карман костюма и идет подписывать контракт. Нужно начать новую жизнь, но прошлую так просто не выкинуть. И две шестеренки заброшены в самый угол шкафа в новой квартире. Так они царапают душу немного меньше.